Добрые дела

Время до прихода мамы шло мучительно, я перепроверяла закрыта ли дверь, окна, каждый шорох заставлял вздрагивать. Когда она вернулась, мы не продолжили дневную ссору. Сделав все уроки, поздно ночью я ворочалась в постели, пытаясь заснуть. Но воспоминания не давали покоя. А вдруг я встречу его завтра? Или позднее? Я не хочу пропадать бесследно... Перевернувшись на другой бок, лицом к спинке дивана, прикрыла глаза, но чувство наблюдения заставило перевернуться на неудобный бок, проверяя тёмную комнату на наличие опасности. Не спалось. Всю ночь я пролежала так, чувствуя тот взгляд, преследующий меня как следующую жертву. Солнце забегало в окно, кидая белые лучи на окружение. Мама заглянула в комнату с целью меня разбудить, но, подметив, что я уже встала, позвала меня завтракать. Я отказалась, чувствуя, как меня подташнивает. Умывшись ледяной водой, пыталась хоть чуть-чуть очухаться, но через минуту желание спать вновь меня накрыло, заставляя зевнуть. Стянув халат и бельё встала под прохладную воду, чувствуя бегущие по коже мурашки. Сжавшись, не выключала кран, дыша глубоко и стараясь привыкнуть. Нужно на учёбу, а на ней спать нельзя. Включив ледяную, постояла секунд десять, дёргаясь и ёрзая от холода, прежде чем выключить и глубоко вдохнуть, заканчивая ободряющую пытку. Хватит её ненадолго, но это было лучше, чем ничего. Добравшись с мамой до школы, я засела за своей партой, повторяя уроки, пока она сидела за рабочим столом, проверяя домашнюю работу. Невольно смыкались глаза, но я продолжала настойчиво читать, повторять, думать, надеясь, что ничего не пропущу. Ещё после занятий нужно собраться в спортзале, так как сегодня пятница и спектакль ровно через неделю. Вскоре класс наполнился одноклассниками, шум, гам, а я же устало сижу на месте, дожидаясь прихода Машки. Одними из последних заходили Пятифанов и Бяша. Первый кивнул в знак приветствия, на что я слабо качнула головой, чувствуя, как слипаются глаза. Один урок, два, три. На одной из перемен завела разговор с Машей – её длинные русые волосы были привычно завязаны в низкий хвостик, а светло-голубые глаза подведены – и другими девчонками о их вкусах, пытаясь ещё работающей частью сознания обдумать дело Пятифанова, но через минут десять я замяла тему, чувствуя, как гудит голова. Когда уроки закончились и все начали собираться на выход, ко мне подошёл Антон, вставая перед партой. Опираясь щекой на ладонь, сидела, вытравливая улыбку.  – Прости, Антош, но сегодня мне нужно быть звездой театра, порисовать не получится, – со смешинкой в голосе выпалила я, зная, что Полина ещё сидит сзади. – Нет, я уже закончил, – негромко проговорил он, протягивая мне перевёрнутую бумажку. Вскинула невольно брови, забирая рисунок и принимаясь рассматривать. Взгляд подметил и ярко выраженные глаза, выдающие моё ехидство, и улыбка, открывающая почти все зубы, говорящая вроде о доброжелательности, но в округе люди уже знали, что это предвестие проблем или обмана. Штриховка шла осторожно, словно каждое касание бумаги просчитывалось, измерялось для достижения схожести. Я видела себя, видела себя, которую наблюдала каждый день в зеркале, видела себя как на групповых фото, мой любимый образ.  – Антоша, это прелестно, – мягко прошептала я, прежде чем улыбнуться так же, как на рисунке – лучезарно и неискренне. Бледные щёки Петрова выдали лёгкий розовый румянец, а сам он улыбнулся в ответ. – Спасибо тебе большое, – приподнявшись с места, губами кратко коснулась его розовой щеки, прежде чем выйти из-за парты и начать собираться, чувствуя на себе сжигающий взгляд. – Да ладно... ты... если что, обращайся, – засмущавшись, проговорил он, пока даже кончики его ушей заалели. Вот выглядел Тоша добрым и хорошим, но его поступки к Полине, к Ромке отбили все желание с ним общаться ещё с момента его прибытия сюда. Он симпатизировал мне немного поначалу, но, как и оказалось, верить ему не стоило. В этой глуши вообще никому не стоило верить. – Конечно-конечно, – закивала я, улыбаясь и убирая учебники с тетрадями в рюкзак, вкладывая рисунок между страниц одной из них, пока Петров направился на выход, уже идя домой. Собрав сумку, не оборачиваясь, вышла из кабинета, зная, что отыграно всё крайне неплохо. Спортзал. Темень за большими окнами в решётках. Жёлтые лампы. Часть ребят скучковалась недалеко от воображаемой сцены, отыгрывая и чуть нервничая. Костюмы уже были готовы, декорации почти до конца собраны, насколько это было возможно в текущих обстоятельствах.  – Прогоним сегодня всё! Маша, Витя, по местам! Дима, до выхода на сцену отвечаешь за декорации, как репетировали! Не зеваем! – в дверях показалась Морозова и идущий с ней Пятифанов. – Пятифан, бегом на сцену! Очень надеюсь, что ты всё заучил! – отрезала я, торопя Рому, что смерил меня сомневающимся взглядом. Вскоре началась репетиция, накинув на плечи серый платок, чуть укуталась им, готовясь к сцене. Голова гудит. Мотнула ею, пытаясь прийти в себя. Выйдя на импровизированную, пока что, сцену, вдохнула воздух носом уже как Василиса, думая о муже, от которого хочу избавиться, о своих планах и целях на этот эпизод. – Василий! У меня к тебе дело есть... Вася.. Поди сюда! – ища глазами Пепла, звала я возлюбленного. – Не пойду... не хочу.. – сидя на нарах, протянул мрачно Василий. Каштановые волосы взлохмачены, пока карие глаза смотрят наземь. Потёртая олимпийка расстёгнута, демонстрируя чёрную футболку под ней – А... что же? На что гневаешься? – приближаясь осторожно к нему, выдохнула я, пока Пепел подпёр голову ладонью, не поднимая взгляда.  – Скушно мне... надоела мне вся эта канитель...  – И я.. надоела? – дрогнувшим голосом спросила я. – И ты... – запахнув посильнее платок, держала его так, оглядываясь на Анну, лежащую на постели. та еле дышала, хотя, казалось, что силы её уже окончательно покинули. – Ну... говори... – поднял на меня взгляд Василий, этот взгляд был уставший, замученный. Тот был пьян.  – Что же говорить? Насильно мил не будешь... и не в моём это характере милости просить... Спасибо тебе за правду... – обнимая себя ладонями, чтобы не съезжал платок, разочарованно проговорила я. – Какую правду? – не понял он. – А что надоела я тебе... али это не правда? – Василий молчал, рассматривая меня. Взгляд Пятифанова проходил по моему лицу, по платку, накинутому на плечи. Тот поднялся с места, заставляя смотреть на него снизу вверх. Я сделала шаг ближе, сокращая расстояние между нами и заглядывая в глаза цвета виски. – Что глядишь? Не узнаёшь? – Красивая ты, Васка.. – выдохнул он, вызывая лёгкие мурашки по моей спине. Протянула ладонь, осторожно кладя её на горячую шею, но Василий дёрнул плечом, стряхивая мою руку. – А никогда не лежало у меня сердце к тебе... И жил я с тобой, и всё... а никогда ты не нравилась мне... – тот не сводил с меня глаз. – Та-ак... Н-ну...  – Ну, не о чем нам говорить! Не о чем... иди от меня... – мотнув головой, негромко вторил он, но я не отстранялась.  – Другая приглянулась?  – Не твоё дело... И приглянулась – в свахи тебя не позову... – Василий... – кротко выдохнула я, чуть склоняя голову и приподнимая брови. – Я – человек прямой… Скрывать не буду... ты меня обидел... Ни за что ни про что – как плетью хлестнул... Говорил – любишь... и вдруг... – Вовсе не вдруг... – покачал головой он, а верхняя губа вздёрнулась, выдавая недовольство. – Я давно.. Души в тебе нет... В женщине – душа должна быть... мы – звери... нам надо.. надо нас – приручать... а ты – к чему меня приучила? – стиснула губы. Вырезали слово «баба» из текста, а тот все равно смеётся как дурак. Ну Пятифанов!.. – Нет, погоди! Всё-таки... когда я с тобой жила... я всё дожидалась, что ты мне поможешь из омута этого выбраться... освободишь меня от мужа, от дяди... от всей этой жизни... – вцепилась в его запястье я, даже не осознавая этого до момента, как глаза Ромки не расширились. Чувство вчерашнего дежавю. – И, может, я не тебя, Вася, любила, а... надежду мою, думу эту любила в тебе... Понимаешь? Ждала я, что вытащишь ты меня... – Ты – не гвоздь, я – не клещи... – отрезал он, но руку не отодвигал, пока я сама не спрятала её вместе с другой в платке. – Я сам думал, что ты, как умная... Ведь ты умная... Ты - ловкая!  – Вася! – тихо прошептала я, склоняясь ближе. – Давай поможем друг другу... – Как это? – Сестра... тебе нравится, я знаю... – За то ты и бьёшь её зверски! Смотри, Васка! Её – не тронь... – делая малый шаг от меня, процедил он.  – Погоди! Не горячись! Можно всё сделать тихо, по-хорошему... Хочешь – женись на ней? И я тебе ещё денег дам... целковых... триста! Больше соберу – больше дам... – Василий отстранился, садясь обратно на лавку и потирая лицо ладонями.  – Постой... как это? За что? – поднял ко мне взгляд он.  – Освободи меня... от мужа! Сними с меня петлю эту... – Василий присвистнул.  – Вон что! Ого-го! Это – ты ловко придумала... мужа, значит, в гроб, любовника – на каторгу, а сама...  – Вася! Зачем – каторга? – окликнула тихо его я, чувствуя, как лёгкий наклон к нему отдался головной болью. – Ты – не сам... через товарищей! Да если и сам, кто узнает? Наталья - подумай! Деньги будут... уедешь куда-нибудь... меня навек освободишь... и что сестры около меня не будет-хорошо для неё. Злоблюсь я на неё за тебя... и сдержаться не могу... мучаю девку, бью её... – на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как режет виски. Опёрлась ладонью на плечо Ромки, разлепляя глаза и видя сомнение в лице напротив. – Подумай! – кратко выдохнула я, прежде всё перед глазами померкло. Мир зацвёл привычными красками, когда в нос ударил запах нашатыря. Я закашлялась, подскакивая с места и убирая от лица эту вонючую ерунду. Вокруг столпились Машка с Витей и Ромой, Морозова невдалеке переговаривалась с Димой. – Какая гадость! – задыхалась от запаха я, отодвигая Машину руку и поднимаясь с Пятифанова.  – Ты как?  – Чего расселись!? Продолжаем, – медленно, но верно поднялась, видя сомнения на чужих лицах. Покачала головой, чувствуя, как от такого действия заболели виски, словно по голове что-то ударило. – Я непонятно выразилась!? – уже крикнула я, смотря, как зажалась Маша, а Дима боязливо обернулся, прекращая диалог с Морозовой. – Костылёв и Пепел на позиции! Маш, подменишь меня сегодня, – уже более спокойно выдохнула я, шагая со сцены, беря стул и садясь напротив, наблюдая. Кудряхин Витя встал у выхода на сцену, Машка с Пятифановым вернулись к лавке, отыгрывая дальше. Иногда мотала головой, хоть через боль, но отвлекая себя ото сна, почему-то это было очень сложно. Когда уже меня почти сморило, а перед глазами были уже не герои картин, а плавающие цветные силуэты, через силу поднялась с места, чуть пошатываясь, но делая неспешные шаги, не смея засыпать. Прошлась туда-сюда, поглядывая на сцену и чуть себя приободряя. Закончив под поздний вечер, мы разошлись. Я забрала портфель и направилась к маме, не имея сил и желания говорить не по теме. Пятифанов задержался с Морозовой, причём по инициативе последней, получалось всё не так плохо, они начинали хоть немного коммуницировать. И сам спектакль получался на славу. Я молодец. – Мам, через сколько поедем домой? – зайдя в кабинет, что был наполнен парой учителей, поинтересовалась я, получая внимательный взгляд матери. – Катюш, с тобой всё хорошо? – я качнула головой, держа в руках рюкзак за небольшую ручку на нём. Чуть улыбнулась, на что мама отвернулась обратно к тетради на столе. – Через час, – этот час я просидела недалеко от кабинета, не желая смущать кого-либо своим состоянием и выходить на диалог, как часто болтала с Марией Дмитриевной – учительницей биологии и химии – попивая чай с конфетами, что приносили ученики. Вернувшись домой, я наспех переоделась и села за уроки, отказываясь от ужина. Даже от мысли о еде начало подташнивать. Желая побыстрее закончить, сделала всё необходимое, благодаря себя за свою старательность и за то, что часть домашней работы была сделана ещё в начале недели. Через минут тридцать я устроилась под одеялом, прикрывая глаза. Подушка тёплая. Перевернула её. На левом боку, лицом к комнате, лежать стало неудобно. Перевернулась на правый. По спине прошёл морозец. Перелегла на живот, лицом к комнате. Тяжело. Время шло. Десять минут. Тридцать. Час. Я была уставшая, вырубалась на ходу весь день, несмотря на старания не заснуть. Всё! Нападай сон! Я обезоружена! Полтора часа. Весь вечер я пролежала в мраке комнаты, периодически разлепляя глаза и выискивая причину своей тревоги. Пульс чуть отдавался в висках. Тело уже онемело, стало деревянным, но и капли расслабления в нём не было, только тяжесть вчерашнего дня, когда я бежала сквозь снег, в котором тонули ноги, когда шарф душил, а рюкзак своей тяжестью тянул назад. Если бы я не столкнулась с Пятифановым, далеко бы я убежала? Мне казалось, он всё ближе, дышит в затылок, но никого не было. Может, мне послышалось и я просто испугалась? Перевернулась на спину, но, полежав мгновение, вернулась на живот. Лежать вообще неудобно было. Спустя ещё полчаса я встала с насиженного места, подходя к рабочему столу с открытым учебником русского на нём. Кончиками пальцев коснулась рисунка между страниц, разглядывая. Петров действительно неплохо рисует. И когда он только успел? Вот бы все мальчики были настолько исполнительными. Слабо усмехнулась, понимая часть Полининых чувств, но все равно нерешительность, сомнительность и потерянность Петрова делали его слабой мишенью в этой жизни. Вряд ли он когда-то решится на что-то серьёзное. Несмотря на ответственность за Олю, возложенную на него его вечно ругающимися родителями, Петров не знал, чего хочет, и плыл по течению. Морозова же в нём почему-то видела рыцаря, чему пытался соответствовать Пятифанов не только из-за симпатии, но и из-за своих душевных побуждений. Немало ему досталось в детстве. Провела большим пальцем по рисунку, закрывая лицо, что не говорило и капли правды. Эта деревушка, эти мирские проблемы, не стоящие и капли внимания, всё было настолько просто, что оставалось только улыбаться и быть лучшей. Лучшей из лучших и лучшей из худших. Перевела взгляд на окно, что было зашторено. Неспешным шагом приблизилась, чуть отодвигая шторку и смотря на сыплющийся снег и нарастающие сугробы. Темень в небе. Луны и звёзд не было видно. Прям как тогда. Отошла от окна, делая глоток холодного воздуха. Начала хватать его губами, чувствуя недостаток. Глазами тревожно осматривалась по сторонам, чувствуя, как давит темень комнаты. Выбежала в коридор, зажигая свет там. Встала перед зеркалом, оглядывая себя, но вскоре быстро отвернулась, боясь увидеть что-то ещё. Сердце начало заходиться в учащённом темпе. Схватилась за тумбу словно за соломинку, опёрлась на неё, чувствуя, как слабеют ноги. Медленный вдох. Глаза изучали местность, ища спасение, но были лишь зимние вещи на вешалке, на тумбе - заколки, расчёски, синий телефон, рядом с ней - синие тапочки, на которых стояла мамина сумка. Озарённая идеей, я не задумывалась о дальнейшем, копаясь в сумке и находя тетрадку со всеми номерами. Мама всегда носила её с собой. Резво листая страницы, слыша в этой удушающей тишине лишь их шелест, дотянулась до телефона, быстро проворачивая ряд цифр. Поднесла трубку к уху, всё ещё чувствуя, как мне не хватает воздуха. Гудки. Гудки. Гудки. Проклятье!  – Кто? – уже хотела откинуть телефон. На заднем плане послышались крики, но до них не было дела. – Пятифанов, приезжай срочно! – тявкнула на выдохе в трубку я, слыша бешеный стук сердца в груди. Последовало молчание, пока на фоне всё ещё были крики, включающие в себя брань. Всего я не разбирала, чувствуя, как мутнеет в голове. Коснулась взглядом себя в зеркале и сразу же отвела глаза. Бледное лицо, растрёпанные волосы, небольшая серость под глазами не пугали. Пугало то, что я могу увидеть за собой. Что могу увидеть в окне. – Скоро буду, – трубку бросили, и вновь гудки наполнили тишину вокруг меня. Я медленно отпустила телефон, всё ещё боясь поднять на себя глаза. Отвернувшись к выходу, держась за тумбу, едва ползла к коврику с обувью, чтобы следом осесть рядом на холодный пол. Начало знобить. Или это из-за быстрого стука сердца? Обняла прижатые к груди колени, желая спрятать в них лицо, но лишь смотрела в темень на кухне, дверь в которую была открыта. Время тикало. Меня по-прежнему трясло. Что я творю!? Что со мной вообще!? Старалась хоть немного замедлить дыхание, но оно становилось лишь более дёрганым и неровным. К глазам подкатилась влага, оставаясь следом на щеках. Грудь сдавливало от нехватки воздуха. Сжавшись в клубок, зажмурила глаза и стиснула зубы, надеясь, что это всё закончится, но со рта вырвался всхлип, пока я вновь подняла голову, смотря в темноту и хватая губами воздух, которого уже будто не было. Грубый стук в дверь заставил дёрнуться, оборачиваясь. Потянулась трясущейся рукой к ручке, но следом замедлилась. – Кто там? – Ладонью держа холодный металл, мокрым голосом негромко спросила я, замерзая на полу. – Почтальон Печкин, блять! – воскликнул знакомый голос, заставляя сделать глубокий вдох. Я дёрнула замок, приоткрывая дверь, которую разом распахнули, натыкаясь следом на меня. Отдёрнула руки, обнимая себя вновь и вдыхая ледяной воздух, пробежавшийся по спине. Пятифанов мгновение стоял, но следом зашёл внутрь, оглядываясь и закрывая за собой дверь. – Смирнова, ты чего? – тот спустился на корточки, пока я отвела распахнутые в поиске опасности глаза, чувствуя лишь животный страх. – Кать, – спряталась лицом в голых коленках, дыша как загнанный кролик. – Н-ничего, – выдохнула неровно я, прежде чем тот убрал мои руки, не давая обратно закрыться. – Смотри на меня, – тихо прозвучало. Я подняла глаза, чувствуя, как давит в груди. Воздух! Мне не хватает воздуха! – Давай со мной вместе. Медленно вдыхаем, – повторила, следом, как Пятифан, задерживая ненадолго дыхание. Руки тряслись, хоть их и держали горячие ладони. – Выдыхаем, – неспешно проговорил тот, пока я повторяла, но следом вновь жадно глотнула, чувствуя страх. – Ещё раз, – губы напротив стиснуты, Рома делает долгий вдох, я – следом. Ужасно не хватает воздуха! – Смирёнок, дыши, – сделала ещё один вдох, чувствуя, как расширяется грудная клетка, давая немного свободы зажатым рёбрами лёгким. Ещё знобило, но не было этой нервной лихорадки, в которой я сидела минут двадцать уже. – Вот, всё правильно, – голос отдавал теплом, я всё ещё чувствовала влагу на щеках, но теперь её обдувало прохладным ветерком, дующим по полу, позволяя быстрее высохнуть. Смотрела в глаза напротив, видя в тёмных зрачках себя. Шапка наперекос, олимпийка застёгнута чуть больше половины, он даже без куртки. Сглотнула, начиная чувствовать немного руки, которые находились в чужих, тёплых. Попыталась выдернуть из них свои, но Пятифанов не отпустил. – Посиди, сейчас может опять начаться, – промолчала, не имея сил что-либо сказать. Просто сидела в давящей тишине, смотря на Рому, изучающего меня взглядом. – Д-до кровати... Помоги, – выдохнула я, открывая глаза и смотря на хмурого Пятифанова. Тот, приподнявшись, потянул меня за плечи за собой. Схватилась за олимпийку, чуть жмурясь от боли в голове. Глоток воздуха. Нет, это не должно повториться. Добравшись со мной до кровати, Пятифанов помог устроиться, следом накрывая меня одеялом. Чуть откинула оное, начиная вновь искать ртом воздух, который покинул лёгкие.  – Смирнова, – поверх моей ладони легла Ромкина, пока я вновь затяжно вдохнула и задержала дыхание. Раз-два-три-четыре. Выдыхаю. И ещё раз. – Мне страшно, – прошептала с одним из выдохов я, смотря на лампу, горящую на столе. – Чего боишься? Маньяка? – поджала губы, переводя взгляд с лампы на Пятифанова. Тот слабо улыбнулся своей ребяческой улыбкой. – Что меня ещё, – запнулась, задерживая дыхание и вновь медленно выдыхая. – Что мне вновь станет плохо, – пробормотала я, отводя глаза. – Смирёнок, – на голову легла ладонь, убирая назад спадающие на глаза пряди из выбившейся потрепанной косички. – Это лишь припадок. Со временем пройдёт. – Откуда ты знаешь? – предвзято выдохнула я, ощущая как меня медленно попускает. Посмотрела на Пятифанова, что, убрав ладонь от моих волос, спустил на меня взгляд. – Знаешь, сколько раз я Бяшу пытался вытащить из такого состояния? – раздосадованный голос заставил нахмуриться в попытке припомнить хоть один момент с Игорем, но видела я его редко, поэтому в голову ничего не пришло. Только парень стал более спокойным, без тревожных слов невпопад, заиканий. Дышала более ровно, чувствуя себя в безопасности. – После истории с Чёрным гаражом тот ещё несколько лет отходил. – Не хочу ещё несколько лет, – расстроенно выдохнула я, закутываясь в тёплое одеяло. Оно уже не сильно и давило, больше доставляя комфорта, чем опасности. – Да и не будешь. «Я думал, ведь ты как умная. Ведь ты умная. Ты - ловкая» – я невольно улыбнулась, рассматривая Пятифанова, сидящего рядом и пытающегося меня подбодрить. – И красивая, да-да-да! – слабо пропела я, чуть кивая, из-за чего убранные назад белокурые волосы упали обратно на лицо. Перевернулась на живот, обнимая подушку и разглядывая Рому. – И души во мне нет. – С чего это? – воспротивился тот, на что я тяжело вздохнула. – Есть, – кивнул он, – Просто она гораздо меньше, чем у добрых людей. – Чуть улыбнулся Пятифанов, пока я прикрыла глаза, чувствуя, как тяжелеют веки. – И это после всего добра, что я сделала? – речиво протянула я, чувствуя как мыслей в голове становится всё меньше. – Может, до этого души и не было, – усмехнулся Ромка, на что я промолчала, не имея ни сил, ни желания спорить. Нахлынувшая на тело лёгкость отдавалась спокойным дыханием и расслаблением, всё же позволившим уснуть.