Добрые дела

Пустой класс. Бумажный стаканчик с горячим чаем, взятый у Марины Владимировны. Утренний полумрак. Небо, затянутое серым полотном, поэтому свет невесомо рассеивался по помещению, не требуя дополнительно включать лампы. На доске вчерашнее число. Открытая тетрадь по математике, по которой нужно было сделать домашнее задание ещё вчера. Тяжёлый вздох. Отложенная ручка. Глоток чая и ворох мыслей. Пальцами потёрла висок, прикрывая на мгновение глаза. Осмыслить вчерашнее было сложно. Как и смириться с сегодняшним.    Дверь класса открылась. Классный руководитель прошёл к столу, выкладывая журнал и проверенные тетрадки. Мне лишь достался короткий взгляд. Поправив лацканы у пиджака, мама собиралась уже уйти, но помедлила. Я смотрела в тетрадь, не поднимая взгляда, чувствуя на себе это холодное наблюдение. Пыталась сосредоточиться на задаче, но напрасно. Кабинет накрыла живая тишина. Мама созерцала меня, не произнося и слова, пока я старалась этого не замечать и вникнуть в задание, чего сделать не получалось. Тишина. Просто тишина. Вскоре стало слышно стук сердца, что едва ускорило свой бег. В голове всплыл вчерашний вечер, вспомнились неторопливые касания, когда я пальцами вела по горячей шее, слыша подвывающий за окном периодически ветерок. Картинка в голове отдала каким-то спокойствием, хоть и заставила опустить глаза. Будто мама могла прочесть мои мысли. Признать желание вернуться в тот вечер было выше моих сил, но воспоминание отдавалось теплом и кротким сожалением о судьбе Пятифанова. Конечно, с класса четвёртого уже было понимание, что не все живут в уютном и чистом месте, не у всех, кто приходит домой после школы, на кухонном столе в тарелке наложены пюре с котлетами или макароны с сыром, не каждый может посидеть с родным человеком и посплетничать о произошедшем за день. И в те годы я это принимала, ведь не каждому везёт. Перед глазами было достаточно примеров: Рома, Будаев, Панина. Куча девчонок, которыми я управляла за счёт того, что они когда-то не придержали язык, жалуясь на свои проблемы. Это было чем-то обыденным. Но почему сейчас боль другого человека казалась неправильной?..    – Катерина, – порывисто оторвала глаза от тетрадки, переводя взгляд на маму, что встала рядом. Слишком ушла в свои мысли…   – Да, Лилия Павловна? – сохранила дистанцию я, видя, как уголок маминых губ кривится.   – Что мне с тобой делать? – ладонь легла на спину, едва проходя. Тело уже хотело сжаться, но я медленно выдохнула, стараясь не поддаваться инстинкту.    – Ты уже наказывала, била. Остаётся только убить, – усмехнулась нервно я, вспоминая, как в этом же кабинете меня не так давно грозились придушить во благо всему человечеству.    – Дурёха, – ладонь пошла по волосам, поглаживая, пока я слабо улыбнулась, слыша пробивающиеся сквозь строгий голос мягкие нотки. – Что у тебя с Ромой? – вопрос прошёлся вместе с ладонью по спине, но если ладонь несла расслабление, ласку, то вопрос скользнул кнутом, несмотря на дружелюбный тон.   – Я же тебе уже…   – Катюш, – села на соседний стул мама, беря мою ладонь, призывая на себя смотреть. Тёмно-синие глаза отдавали крапинками жёлтого света лампы, а тонкие губы, которые унаследовала и я, были в тревоге поджаты. Мама склонилась ко мне, желая знать. – Скажи мне правду.   – Я не спала с ним! – вырвала ладонь из её, скрещивая руки на груди.   – Хорошо, – кивнула мама, кладя ладонь на моё плечо, коим я рефлекторно повела. – Катюш, я всего лишь спросила, какие у вас взаимоотношения, – опустила глаза к тетрадке, задумываясь над ответом.   – У тебя с ним была душевная беседа, у него не спрашивала? – желчно бросила я, переводя взгляд к маме, брови которой едва сошлись, выдавая недовольство ответом. Не отводила глаз, хоть и пожалела о сказанном.    – Кать, я хочу знать, что ты о нём думаешь, – терпеливо проговорила она, поправляя цепочку на моей шее. Замерла, чувствуя прошедшую волну холодных мурашек. Потупила взгляд, раздумывая как сказать.   – Он довольно жестокий, грубый и прямолинейный, – вполголоса проговорила я. – Порывистый и импульсивный.Но… – нахмурилась. – Как друг он очень хороший, – перевела взор на доску со вчерашним числом, помня, как Пятифанов относится к Игорю, к Оле. Эта особо трепетная забота даже вызывала толику зависти. Казалось, за своё он готов порвать. Хотя, учитывая инцидент с Петровой, оказалось, что не «казалось».   – То есть вы просто дружите? – с несильно и верящим тоном переспросила мама, не убирая ладони с моей цепочки. – Не бывает дружбы между парнем и девочкой, Кать, – тяжело вздохнула, отгоняя её руку.    – Считай, как хочешь, – подставила под щёку кулак и взялась обратно за ручку, сводя взор к уравнениям.   – Поедем сегодня домой? – смотрела сквозь тетрадь, не возвращая взора к маме. – Можем заехать купить тебе новую тушь, – неторопливо проговорила она, поглаживая меня по плечу. Закусила губу, едва хмурясь.   – Не хочешь, чтобы я к папе уехала? – обронила негромко я, ведя ручкой по листу. Кинула короткий взгляд на маму, огорчение которой выдали глаза. – Что мне у него там делать? Здесь я тебе хотя бы иногда с проверкой домашней работы помогаю или с проведением уроков для младшеклассников, а там… – наигранно шутливо проворковала я, рисуя задумчивость. – Одни шизики, да и только, – позволила себе небольшую улыбку, видя, как тоска неспешно сходит с маминых глаз. – Я правда бы тебе сказала, будь у нас что-то с Ромой… – потянулась к маме я, кладя подбородок на её плечо и обнимая. – Но нас ничего не связывает, кроме скромной дружбы. Причём у него наконец появилась его любимая Морозова, а я встречаюсь с Петровым, – не вылезая из объятий, прошептала я, поглаживая маму по спине. Её ладонь прошлась по моей голове и волосам. – Сегодня и завтра в Л’Этуаль скидки в честь шестилетия магазина, – задумчиво промурлыкала я. – Может, ещё и подводка выйдет дёшево.    – Интриганка, – усмехнулась мама, отстраняясь и мягко щёлкая меня по носу, вызывая улыбку.   День проходил довольно скромно. Если игнорировать избыточное внимание Антона, детские шутки девчонок и неприятное послевкусие отсутствия косметики. Душ с утра всё же удалось принять, но одежда, которую надевала на себя третий день, доставляла дискомфорт. После уроков оставалось дожидаться маму. Петров вытянул меня на улицу. Тот тоже ждал, но уже Ольку с кружка рукоделия.   – Сегодня так солнечно, – подняв лицо к небу, промолвил он, пока на очках с тонкой тёмно-коричневой оправой заиграли блики, ударяя по глазам.   – Ага, – отозвалась я, всё ещё гуляя в размышлениях о вчерашнем вечере. Почему-то сознание придавало этому большее значение, чем стоило бы придавать. И до этого Пятифанов периодически прогуливал школу, сейчас, по логике, он будет появляться ещё реже. Хотя без отца они давно живут… Но состояние его мамы…   – Ты чего такая хмурая весь день? – с лёгкой улыбкой взглянул на меня Петров. Тёплая шапка «спорт» уже сменилась на весеннюю тёмную шапку, прикрывающую уши, из-под которой торчали белокурые пряди волос.   – Я не хмурая, – хмыкнула я, подставляя лицо солнцу и прикрывая глаза, лишь бы не смотреть на Петрова.   – А то я не вижу, – хихикнул тот, стоило его руке лечь на мою талию. Распахнув глаза, оглянулась на Антона и попыталась отстраниться.   – Антон, я просто немного устала, – отрисовала скромную улыбку я, кладя ладонь тому на грудь, отодвигая от себя. Отвела взгляд, подмечая удаляющуюся Машку, которая шла с довольно знакомым силуэтом.   – Не выспалась? – с другой стороны пошёл Петров, выпуская меня из объятий.   – Нет, всё хорошо, Анто… – ш. Одёрнула себя, который раз отгоняя это снисходительное обращение. Как бы легкомысленно к нему не относилась я, всё же с Пятифановым у нас уговор, который нарушать мне никак не хотелось. По крайней мере, ещё хотя бы два раза.   – Ты так мило выглядишь последние дни, – обронил Петров, качаясь с пяток на носок и обратно. Посматривала на заснеженные деревья, что уже начинали оттаивать от тепла солнца. Стало слишком тепло, заставляя приспустить шарф.   – С чего это? – нахмурилась я, переводя взгляд на Антона, что только больше улыбнулся.   – Просто очень милая, – пожал плечами Петров. – Любоваться тобой хочется, Кать, – отвёл он взор, возвращая его к синему небу. – Тебе даже косметика не нужна. У тебя такие глаза красивые, на самом деле. И блестят они чудно. А улыбка…    – Антон, прекращай меня смущать, – наигранно пролепетала я, коробясь от посыла слов. Мило ему! Вот и работает косметика как защита от таких легкомысленных мальчиков.   – Нет, я…   – Тоша! – выскочившая Оля заставила облегчённо выдохнуть и насладиться окончанием диалога. Петров ещё предлагал меня проводить, но, сославшись на шоппинг с мамой, я быстро соскочила. Терпеть его с утра было невесело, но стоило играть. Требовалось. Других вариантов не было.    Вскоре хлопнув дверью машины, поехала с мамой. Немного косметики уже вызвали улыбку. Протестировала их сразу по возвращении домой, прежде чем засесть за уроки. Однако собраться с мыслями не получалось. Постукивая кончиком ручки по полю тетрадки, предавалась прежним мыслям, что вновь и вновь забегали в голову. Но сейчас они несли другой характер. По шее будто пробежался холодок. На том месте, где вчера остался неспешный поцелуй. Свободной ладонью коснулась шеи, ощупывая, будто могла найти какой-то след, но ничего. Лишь лёгкие мурашки в ответ. Носа коснулся призрачный аромат табака, пока тело вспомнило тепло чужой кожи. Горячие касания. Крепкая хватка на бёдрах. Ладонь, сжимающая грудь. Проходящие по ключицам мокрые губы. Пальцы, скользящие по… Прикрыла на миг глаза, осознавая посыл своих мыслей. Нет. Я просто устала. Сжатые невольно бёдра пришлось насильно расслабить, прежде чем потушить лампу, подняться с места и переодеться в спальное. Чем быстрее усну, тем лучше. Упав на койку, накрылась одеялом по шею и легла на бок, подкладывая ладонь под подушку. Спать. Однако глаза недолго были прикрытыми. Фантом чужого дыхания проходил по шее вместе с воспоминаниями о голом теле, на котором оставалась моя помада. Каждый изгиб тела, каждая мышца… Досадливо вздохнув, перевернулась на другой бок, жмурясь. Катя, спи. Нечего забивать голову себе всякой… закусила нижнюю губу, вспоминая, каким тоном тот выдохнул, что он мой пёс. Чёртов Пятифанов! Уйдя с головой под подушку, раздражённо пробурчала, пытаясь хоть так спрятаться от мыслей. Но напрасно. Перевернулась на спину, укладывая голову на подушке. Кончиками пальцев провела по животу, что показался из-за короткой сорочки. Даже такое касание вызвало дрожь в этот момент. Карие глаза, переливающиеся различными искорками в зависимости от освещения, сейчас вспоминались довольно чётко. Вместе со сбитым дыханием. Вместе с руками, прижимающими к себе. Вместе с этим трепетом, заставляющим поджимать ноги. Согнув те в коленях, разглядывала потолок, на котором лежал блик от фонаря вдалеке за окном. Пальцы сошли чуть ниже, проходя по резинке белья, всё так же отдаваясь знакомой дрожью. Он…    Отдёрнула руку, кладя ладонь на грудь, отгоняя сей желание. Нет-нет-нет! Не желание! Порыв! Просто порыв! Прикрыла глаза, но мысль о пальцах, которые он в меня вставил, не уходила. Перевела взгляд на лампу на рабочем столе, рукой скользя по грудной клетке. В один момент помедлила и сжала грудь в ладони, тихо выдыхая воздух из лёгких. Хотелось…    Затушила мысль, не давая ей прозвучать даже в голове. Рука прошла ниже. Подушечки пальцев едва задели косточки бёдер, вызывая знакомую дрожь. Откинув голову на подушку, прикрыла глаза, сделала вдох, заполнивший грудную клетку, и старательно отогнала трезвящие мысли. Последовавшая от невесомых касаний дрожь выбила их окончательно. Неспешные поглаживания на манер тех, что были в машине. Закусила губу, наслаждаясь одной лишь мыслью о тепле чужого тела. Движения невольно ускорились, стоило коснуться едва ли сильнее, разводя нажимом губы, как подушечки пальцев намокли, вызывая лишь большее сомнение в своих действиях, но останавливаться уже не хотелось. Свободной ладонью крутила угол подушки, сжимая между бёдер запястье, едва елозя под…   – Катя! – дёрнулась, падая на бок и замирая за миг до того, как распахнулась дверь. – Ты кушать будешь? – накинутое одеяло представляло из себя не такую и плохую маскировку руки, что так и лежала меж бёдер. – Ты чего, уже спишь? – удивилась мама, пока я неловко улыбнулась, чувствуя, как в висках ударяет сердце.   – Не очень хорошо себя чувствую, устала, – нахмурилась я, рисуя болезненный вид, но не пытаясь выглядеть и очень пугающе, чтобы мама не ввела военное положение, ища градусник, тонометр, таблетки, сиропы и прочее-прочее. Сжатые бёдра вызывали желание поелозить, тело хотело продолжения.    – Может, давление померим? Что-то ты красная, – засомневалась она, ещё больше приоткрывая дверь и на шаг заходя внутрь.   – Да нет, всё хорошо. Просто переутомилась, – помотала головой я, призывая маму всё же притормозить.   – Может, хотя бы глицинчику?   – Нет, мам, – оборвала я, сжимая в свободной ладони угол подушки.   – Ну хорошо, – всё ещё с сомнениями в голосе отступила она. – Доброй ночи, Катюш, – прикрывая за собой дверь, проговорила мама.    – Доброй ночи, – быстро вторила я, дожидаясь того момента, как закроется дверь.    Через десять минут тело уже отпускала сладкая нега, трезвя рассудок. Признавать, осмысливать или запоминать не хотелось явно. Перевернувшись на бок и укутавшись сильнее в одеяло, я поддалась оставшейся в теле усталости, чувствуя, как меркнет сознание, тоже, видимо, отрицавшее произошедшее.   Утро началось довольно чудесно. На завтрак блинчики со сгущёнкой, чёткие стрелки и бордовая помада, что наконец-то вновь покрывала губы, давая возможность не сюсюкаться с Петровым, который моё отсутствие косметики посчитал зелёным светом и больше проникся ко мне со своими нежностями. Раздражённый вздох. Пустой кабинет, домашняя работа на сегодня, повторение материала, а вскоре класс заполнился гоготом, разговорами и мой фокус сменился с тетрадей на девчонок, единственное, что его оборвало, это открывшаяся дверь и знакомый голос.Обернулась, подмечая знакомую троицу. Взгляд быстро соскользнул на Петрова, что едва замедлился, подметив меня. Приподняв ладонь, едва перебирала пальцами, рисуя знак приветствия, и лениво улыбнулась, намеренно не оглядываясь на карие глаза. Пробежавшись по ним лишь краткий миг, отвернулась обратно к девочкам, так и не снимая с губ приторной самодовольной улыбки, что так и лилась из души откровением. По коже шли небольшие мурашки от наслаждения собой, своим внешним видом, этой бордовой помадой, что так потрясно смотрелась на губах, этими стрелками, что сегодня впервые за неделю вновь так чётко и резко украшали глаза, рисуя любимый образ, вызывающий весь этот чёртов мир на дуэль. Подпёрла щёку кулаком, с большим удовольствием слушая болтовню Машки, что, подметив мою радость, едва мне улыбнулась. Вроде всего пять дней без косметики, но какая же это была пытка. Оставалось лишь радоваться её окончанию.   Несколько дней не раз ловила наблюдение Пятифанова, но каждый – отворачивалась, делая незаинтересованный вид. Несмотря на хорошее настроение, тот вечер казался чем-то, что стоило оттолкнуть. У того есть Полина. У меня же не может быть никаких чувств к Пятифанову, ведь это глупость. Он дурак. Самоуверенный и безответственный дурак, что таскается за Морозовой щенком. Это было просто… слов подходящих не было. Я никогда не буду влюблена. Никаких симпатий, никакой любви и никаких мальчиков. Табу. Строгое табу.   Тихий смешок сорвался с губ, стоило встретиться взглядом со своим табу. За окном ещё мелькает солнце, но коридоры школы привычно пусты и наполнены лёгким ароматом плохо обжитого здания: никаких конкретных ноток, лишь холод стен да солянка слабых запахов людей, что покинули место. В кабинете русского и литературы же сейчас пахло весной, которую из открытого окна приносил мягкий ветерок, играющий на открытой коже ладоней и щёк. Хотелось просто прикрыть глаза и насладиться этой подступающей с весной лёгкостью, но в поле зрения маячило иное развлечение, раздирающее аромат весны крепкостью табака, видимо, только скуренной сигареты.   – Какой люд ходит! Неужели хочешь ещё поучиться? – хихикнула я, наблюдая, как Пятифанов расплылся в островатой улыбке, подходя ко мне.   – Да, хочу узнать кое-что новое, – кивнул он, заставляя едва сощуриться, высматривая в этих наглых глазах причину оказанного внимания. Встав напротив, Пятифанов опёрся ладонями на стол, вглядываясь в меня, на что я отрисовала откровенно лживую невинную улыбку, играя с чужими мыслями.    – И что же? – подняла кратко бровь я, ловя ощущение тёплого дыхания на коже. Оно как лёгкое дуновение весны, что только щекотало кожу, но было гораздо жарче.    Оторвав ладонь от стола, Рома неспешно повёл её к моему лицу, но остановился, стоило мне откинуться на спинку стула, отстраняясь. Тот шире улыбнулся, не сводя с меня глаз.   – Ты меня шугаешься, Смирёнок, – с губ сошёл надменный смешок, словно Пятифанов сказал какую-то околесицу. Хотя почему «словно»?    – Ещё чего, – скрестила руки на груди я, а Рома выпрямился, убирая руки в карманы расстёгнутой олимпийки. Взор его был снисходителен, отдавал самоуверенностью и был очень знакомым, родным, буквально отражавшим меня. – Единственные, кого ты способен запугать, это пятиклашки и ниже. Не льсти себе.   – Тогда что случилось?    – Что случилось? – передразнила серьёзные нотки голоса я, давая понять, что разговор у нас не склеится. Рома кивнул, прежде чем обойти парту, отодвинуть соседний стул и устроиться рядом. Беззвучно хмыкнув, незатейливо подвинулась на край сидения и, ответив на продолжительный молчаливый взгляд, отвернулась обратно к тетради. – Так чт… – одно мгновение, и взор обратно вернули к карим глазам. Едва ли давящая на шею цепочка, поддетая пальцем, заставила сократить расстояние, вглядываясь в лицо напротив. Хотела перехватить его запястье, но помедлила, не спеша касаться. – Только недавно все разошлись. Не боишься, что Полинка заглянет и увидит, как её милый Ромочка, – закусила губу, а Пятифанов едва оскалился. Дурман табака, мятной горькой жвачки.   – Как её милый Ромочка что? – дожидался продолжения он, всё ещё не сбавляя насмешливого настроя. Игра так игра.    – Как её милый Ромочка, – начала я, хватаясь за его запястье, кончики ногтей впивая в смуглую кожу. – Не сводит второй день глаз со стервы Кати, которая унижает эту бедную Полиночку, – прошипела ласково-приторным голоском я, слыша в ответ тихий смешок, но руку он не убрал.    – Напридумываешь, а потом сплетни пускаешь, – ещё меньше расстояние. Буквально пара сантиметра до мягких губ, что изогнулись в поверхностной улыбке.    – Сплетни!? – сыграла я удивление, которое быстро сошло на нет. – То есть не ты сейчас с меня не сводишь глаз? Не ты сидишь со мной один на один в пустом кабинете? То есть не ты совал руки мне под юбку? – опустила взгляд от глаз к губам, видя, как Пятифанов их кратко облизнул.    – Я, – выдохнул тихо он, прежде чем склониться ближе. Дыхание опалило ухо, а аромат, исходящий от Пятифанова, стал ярче. Мурашки предательски побежали по коже. – А ты не лезла ко мне в штаны? Не от твоей помады я оттирался полчаса под душем? Не ты ли предлагала стать твоим пёсиком? – оглянулась. Пара миллиметров. Грудная клетка вздымалась в большей амплитуде, заставляя лёгкие наполняться воздухом, опьяняя кислородом, которого, казалось, стало мало.   – Я, – передразнила его я, несильно пытаясь отодвинуть Рому за руку, но тот не сдвинулся ни на сантиметр. – Но не забывай, что в твоём сердце прелестная, добрая и милая Морозова, которую очень это расстроит. А я же поиграю недолго со своим пёсиком и отпущу его к его настоящей хозяйке, – улыбнулась кривовато я, отталкивая его так. Рассматривала карие глаза, что находились не на таком и далёком расстоянии, а точнее, так близко, что можно было рассмотреть каждую полосочку, тянущуюся от тёмных краёв радужки к зрачку. Небольшие золотистые напыления мелкими пятнышками лежали между, переливаясь от каждого движения глаз, скользящих на светлой поволоке белков. Рома ничего не говорил. И не отстранялся. Едва приподняла брови, не понимая, чего он ещё ждёт.   – Вот в чём дело, – бросил негромко он, на что я закусила щёку, так и держа руку на его запястье. Ещё мгновение, и он ушёл. Холодная весна вновь обуяла кожу, а аромат табака слабо рассеивался в воздухе, мелкими клочками утекая в окно. Медленно отвернулась от двери к тетради, кусая до боли нижнюю губу. Подперев щёку ладонью, взяла в руку ручку и вернулась к заданиям, игорируя чувство, что внутри всё опустилось.