To Be or Not To Be (Human With You)

      Дождь успокаивает, и Итэр погружается в дремоту, но каждый раз, когда он приближается к полному, глубокому сну, над головой грохочет гром и будит его, словно божественный метроном, напоминающий ему обо всех опасностях за закрытыми глазами. Дупло дерева достаточно маленькое, чтобы вызывать клаустрофобию, а влажный воздух душит и неприятно задерживается в лёгких. Любому нормальному человеку это показалось бы едва ли не более невыносимым, чем находиться на улице в шторм. Но для куклы, созданной Богом, и существа, переплывшего звёздное море, такие смертные неудобства далеко за пределами понимания. Так они и сидят, не совсем в тишине, но, по крайней мере, в мире, и ждут наступления рассвета и рассеивания облаков.       Где-то около рассвета Странник наконец издаёт звук. Он вздыхает, маленький выдох воздуха, абсолютно показной, будучи существом без лёгких, а затем потягивается. Суставы и детали скрипят и хлопают, что-то в его плече щёлкает так, что Итэр морщится, медленно, как в тумане, пробуждаясь от дремоты. Но его регулировка длится всего мгновение, а затем он переводит взгляд на Итэра, наклоняя голову, чтобы осмотреть его, потому что висящий фонарь загораживает ему обзор.       — Ты не ел со вчерашнего завтрака, — заявляет он, даже не потрудившись уточнить: он уже считает это правдой, даже не смотря на их вчерашнюю многочасовую разлуку.. — Ты должен что-нибудь поесть. Было бы досадно для этого бедного смертного тела сдаться чему-то столь обыденному.       Итэр ворчит, слишком уставший, чтобы привести внятный аргумент в ответ. Это так неудобно — помнить такие вещи. Он готовил блюда из последних мгновений умирающих звёзд и ужинал шепчущими внутренностями чёрных дыр. Голод — это понятие, которое раньше было несерьёзной роскошью. Теперь тело постоянно чувствует его, замедляется и почти сразу устаёт, слишком маленькое и слабое, чтобы ежедневно обходиться без пищи. Это печалит. Это также что-то, в чём Итэр не может признаться, не признавшись заодно в целом ряде других вещей, о которых он не хочет говорить.       — Не голоден, — говорит он вместо этого, и это ложь. Странник относится к этому со всей подобающей серьёзностью, которой, в общем-то, нет.       — Очень мило,— его тон абсолютно невозмутим. — Съешь что-нибудь, пока я не запихнул это тебе в глотку.       Вместо того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, Итэр протягивает руку и снимает фонарь, который оставался горящим всю ночь. Когда он задувает огонь, их дупло остаётся в темноте, но не в такой непроглядной, как в бесконечную ночь шторма. Вместо этого есть намёки на рассвет, проглядывающий сквозь лозы у входа, оставляя туманные полосы света, окрашивающие их кожу. Очертания всего выглядят мягкими и нечёткими, более приятными, чем они были при дневном свете. Но что ещё более важно: это даёт ему силы, такие необходимые для преодоления усталости и нахождения достаточно слов для правильного аргумента.       — Если это так ты заботишься о своих вещах, — акцентирует он с чистой воды насмешкой, — то как-то отстойно, — всё, что он получает в ответ, — это выжидающе поднятая бровь, и выражение лица настолько колкое, что он просто сдаётся и закатывает глаза. — Я съем что-нибудь, когда мы отправимся в путь. Если я попытаюсь поесть здесь, оно размокнет ещё до того, как я достану его из сумки.       И это действительно заставляет Странника задуматься, а через мгновение он кивает в знак согласия.       — Как еда до сих пор не испортилась? — спрашивает он, почти полностью наклоняясь набок, чтобы посмотреть на сумку Итэра, привязанную к его поясу. — От этой сумки несёт магией, но я не могу определить, какой именно.       Итэр колеблется. Но... нет, это не какая-то удивительная или жизненно важная информация. Этим можно поделиться.       — Эта магия, откуда я родом. Пока сумка закрыта, она такая же тяжёлая, как если бы была пустой, — время внутри неё стоит на месте. Но когда она открыта, то она такая же тяжёлая, как и все вещи, находящиеся в ней. И она практически бесконечна, — он делает паузу, затем пожимает плечами. — Я ещё не нашёл предела, — "и я не хочу знать, что произойдёт" остаётся невысказанным, но это подразумевается.       Странник пристально смотрит на него, чуть улыбаясь. Итэр едва различает это, но помогает то, как тот наклоняется к лучу света, проникающему сквозь лозы — в уголках чужих губ появляется недоверчивый изгиб, как будто он не совсем уверен, что это выражение допустимо.       — Поверить не могу. Ты рассказал что-то, и мне даже не пришлось припирать тебя к стене, доводить до белого каления или изливать заранее свою душу. Почти похоже на настоящий разговор.       — Оу, спасибо, я больше даже пытаться не буду, — стонет Итэр. Он чувствует, что должен быть раздражён больше, чем есть на самом деле. Но ему тепло, и недостаток сна оседает в его теле, как сиропообразная апатия, почти утешительная в каком-то тяжёлом смысле. Опыт подсказывает ему, что он должен быть бдительным и осторожным, но три ночи, проведённые в непосредственной близости со Странником, наконец, в какой-то степени убедили его, что вреда в принципе никакого нет. По крайней мере, он может положиться на чужое... тревожно-навязчивое внимание к нему, которое гарантирует ему безопасность ночью. Не сахар, конечно, но всё лучше, чем постоянная паранойя.       Он проводит долгое мгновение, прислонившись к стене, просто наслаждаясь тишиной, прежде чем понимает, что в ответ ему — ничего кроме тишины. Что Странник не отреагировал на его жалобы, даже не нашёл какой-то другой причины, чтобы подколоть его. Когда Итэр открывает глаза, чтобы проверить... всё, что он видит, — это богатый гобелен теней, все разных оттенков синего, сливающихся с отливами и переплетениями кимоно Странника. Но даже несмотря на это, чужие глаза сияют в тишине. Это почти оттенок довольства: нежная хрупкость в глазах Странника. И так странно видеть, что он выглядит счастливым без какой-либо злобы, портящей это, что Итэр даже садится немного прямее.       — Что? — спрашивает тот, переживая из-за реакции Итэра. Это тоже поразительно кроткий вид беспокойства, и этого достаточно, чтобы избавить Путешественника от любого искушения погрузиться в беспокойную дремоту. Он не уверен, что чувствует по поводу того, что Странник уже может смотреть на него таким образом. Как будто они достигли взаимопонимания. И, возможно, для него так и есть, но для Итэра ещё нет. И он сомневается, что это изменится в ближайшем времени.       — Ничего, — лжёт Итэр, и Странник смотрит на него так, словно знает, что это ложь.       "Не знаешь, — рьяно думает Итэр, отводя взгляд и кладя руку на прутья клетки, которую вырастил сам. — Ты не можешь меня знать".       Он не уверен, ложь ли это.       — Ладно, — говорит другой, и это такая неожиданная уступка, что Итэр снова удивлённо смотрит на него. На этот раз он не может до конца разглядеть это, но у него создаётся впечатление однобокой усмешки, похожей на изгиб лезвия. — Что, ожидаешь, что я буду спорить? Ты устал и голоден. Исходя из опыта, именно тогда людям приходится хуже всего. Я не собираюсь тратить своё время, пытаясь вырвать из тебя слова, когда они, скорее всего, ничего не значат.       Итэр моргает. Он не знал, что кто-то может быть вдумчивым, чёрствым, практичным и совершенно невыносимым одновременно. Как же он был неправ.       Итэр хочет сказать, что он не человек, что никогда и не мог быть человеком. Возможно, он даже хочет показать ему язык для пущей убедительности. Но это такая странная, детская реакция, что он засовывает это желание от греха подальше, чтобы не опозориться. Он хотел бы, чтобы чувства были проще. Хотел бы вытащить их из своей груди и подержать в руках, прикоснуться, почувствовать, разделить и понять. Он хотел бы, чтобы душа действительно была осязаемой вещью. Это сделало бы всё намного проще.       Вместо этого он просто скрещивает руки на груди и фыркает, поворачиваясь, чтобы положить голову на собственное плечо. Наверное, стоит в следующий раз пригласить его в чайник, хотя бы для того, чтобы предоставить ему отдельную комнату и, наконец, познать немного спокойствия. Эти короткие утренние часы, отмеченные тихими каплями дождя, медленно начинающего стихать, как ни странно, более пугающе интимны, чем вся ночь, которую они провели здесь. И учитывая, что Итэр всё ещё чувствует себя не в своей тарелке из-за всего того, что ему сказали, это смелое заявление.       Он закрыл глаза, но вдруг через некоторое время слышит шаги. Только когда звук шарканья раздаётся тревожно близко над ним, он открывает глаза, слабо глядя вверх. Странник стоит над ним, оперевшись на одно колено, недостаточно близко, чтобы вызывать удушье, но определённо достаточно для вторжения в личное пространство. Когда тот понимает, что Итэр смотрит на него, он просто тянется вперёд — медленно, осторожно, как будто имеет дело с раненым животным, — и постукивает по дорожной сумке, привязанной к его поясу.       — Я хочу посмотреть на неё, — говорит он, и его тон достаточно вежлив, чтобы его можно было расценить как вопрос, а не как капризное требование ребёнка. Итэр прищуривает глаза ещё больше, не выходя из своей полусогнувшейся позы.       — Зачем? — он не думает, что это звучит грубо, но его тон, должно быть, достаточно вызывающий, чтобы Странник закатил глаза.       — Я не планирую ничего подлого. Мне просто любопытно.       Итэр полагает, что волшебная сумка размером с кулак, в которую с лёгкостью поместилось бы несколько фургонов припасов, действительно может вызывать любопытство. Но помимо практической ценности, она имеет ещё и немалую долю сентиментальной. Это одна из немногих вещей, как и его одежда, которая осталась у него с тех давно минувших дней, когда мысль о доме всё ещё ассоциировалась с образом. Сейчас он едва помнит то место, но эти несколько предметов — они всё ещё с ним, они остались. Они напоминают ему, что он откуда-то пришёл. Добровольно отдать что-то Страннику почему-то кажется более разрушительным, чем тот факт, что он больше не может вспомнить, как выглядело то место.       Но в то же время он не решается прямо отказать в просьбе. Есть много вещей о Страннике, о том... что тот чувствует, которых он не понимает. И всё же вот он здесь, обдумывает возможность удовлетворить просьбу, которая через несколько часов ничего не будет значить, независимо от того, согласится он или нет. Всё, что он может придумать, чтобы оправдать это, — это то, что, возможно, он сможет насладиться ещё несколькими минутами покоя, если Странник будет занят. Это слабое оправдание, он в курсе.       Это опасно. Об этом он тоже в курсе. Это опасно — не хотеть говорить ему "нет".       Но эти полуночные глаза устремлены на него, напоминая о тихих часах, проведённых в почти мирной беседе, и он проигрывает битву с самим собой. Он медленно ещё немного приподнимается, развязывает крепление сумки и с большой неохотой протягивает её.       — Не открывай её, пока не положишь на землю, — тихо предупреждает он. Странник просто берёт её с довольной ухмылкой, полностью игнорируя предупреждение, и развязывает пряжку.       Итэр не может удержаться от смеха, когда тот наклоняется вперёд с комичным выражением удивления на лице. Он так внезапно дёрнулся под неожиданным весом сотен килограмм снаряжения, что его шляпа слетает. Она ударяется о колени Итэра, и он поднимает её, держа перед собой, чтобы спрятать лицо, борясь с всё ещё поднимающимся смехом. Это было ожидаемо, но всё равно было неоправданно забавно видеть его таким поражённым.       — Да, да, смейся, — бубнит Странник, но не делает попытки стащить шляпу обратно, вместо этого в ужасе уставившись на сумку, невинно лежащую на полу.       — Смеюсь, спасибо, — отвечает Итэр, всё ещё ухмыляясь, хоть другой этого и не видит. — Тебе повезло, что твои пальцы не застряли под ней. У Паймон было несколько серьёзных проблем из-за этого.       — В любом случае, сколько мусора ты здесь накопил? — вместо того, чтобы ждать ответа, кукла просто засовывает руку до запястья. И когда его не останавливают, по локоть. — Я ничего не чувствую. Почему я ничего не чувствую?       — Коммерческая тайна, — Итэр знает, что его самодовольная улыбка должна быть заметна в его глазах, в том, как они щурятся в уголках, но ему слишком весело наблюдать, как тот барахтается. — Это значит, что ты не сможешь украсть мои вещи.       — Ага, потому что побег с одним-двумя мечами пробьёт невосполнимую брешь в твоей коллекции, — саркастически бормочет он. Затем он удивлённо моргает, а потом победоносно улыбается. — О-о. Умно.       Когда он вытаскивает руку обратно, то держит меч Фавония, рукоять и тонкое лезвие которого ни с чем не спутаешь. Улыбка Итэра, наконец, исчезает, сменяясь небольшим удивлением. Если честно, тот понял это быстрее, чем он думал. А затем он пытается спрятать большую часть своего тела за шляпой Странника, потому что в него бросают меч.       — Что ты делаешь? — возмущается Итэр, сгруппировавшись, как черепаха в своем панцире, в своём крошечном круге безопасности. — Положи его обратно, а не бросай в меня!       — Используй его, — требует Странник, а затем засовывает руку обратно в сумку. — Или дай я посмотрю, не смогу ли найти что-нибудь получше, и используй тот. Что угодно, кроме твоего старого ржавого мусорного меча, — он сосредоточенно хмурит брови, прежде чем вытащить ещё один, на этот раз производства Ли Юэ. Лезвие толстое и массивное, из тёмного железа с вкраплениями медных символов. Он поднимает его, чтобы Итэр посмотрел, и хмурится, когда всё, что получает, — это почти яростное махание головой.       — Мне не нужен другой меч, — настаивает Итэр. — Тот, который у меня, не идеален, но он справляется со своей задачей.       — Ты бы уложил меня намного быстрее, если бы у тебя был клинок, который не угрожал бы сломаться, атакуй ты под неправильным углом, — парирует он. Итэр почти удивлён тем, как невзначай он упоминает об их битве. — И даже не пытайся спорить со мной, я работал с лучшими кузнецами Иназумы. Я знаю, о чём говорю. Смотреть на эту дрянь было больнее, чем быть поражённым ею. Это чудо, что он ещё не развалился на части.       — Клинок, который служил с честью, заслуживает большего, чем быть выброшенным, как только заржавеет, — шипит Итэр. Даже он не совсем в состоянии объяснить эту оборонительное позицию, всё сильнее разгорающуюся в его груди. — Он защищал меня в течение долгого времени. Пока я не смогу должным образом похоронить его, я буду использовать его, чтобы он мог продолжать жить с честью.       Какое-то время они молча смотрят друг на друга, каждая сторона недовольна тем, что им сказали. Но затем Странник вздыхает, качая головой, и Итэр понимает, что всё ещё как бы прячется за чужой шляпой, и момент испорчен. Он вылезает из-за неё, медленно протягивая, и она принимается рассеянно, пока Странник возвращает взятые им мечи.       — В следующий раз, когда мы увидим кузнеца, я посмотрю, не смогу ли я хотя бы немного заточить лезвие, — заявляет он, закрывая сумку, его любопытство удовлетворено. — Ты заслуживаешь оружие, которое будет не отставать от тебя.       — Иногда мы не получаем того, чего заслуживаем, — возражает Итэр, наклоняясь вперёд, чтобы прижать руку к лозам, которые он вырастил прошлой ночью. Когда они медленно отступают, открывая пейзаж, отягощённый ночным дождём, он вздыхает. — Иногда ты просто работаешь с тем, что у тебя есть.       Он знает, что на него смотрят, но на этот раз ему всё равно. Дождь прекратился или, по крайней мере, он достаточно слабый, чтобы не мог пробиваться сквозь густой полог джунглей. И им нужно пройти достаточно длинный путь, если они хотят добраться до Зоны Увядания на следующий день или около того. Он жаждет сна, свободы неба, сладких ветров, которые он знал раньше, рука об руку с человеком, который, как он думал, всегда будет рядом с ним.       Он оглядывается назад, туда, где Странник привязывает его сумку к своему поясу, на его лице спокойно-вызывающее выражение, как будто он ждёт, что его отругают.       Итэр усмехается. Работать с тем, что у тебя есть. Быть может, ему следует последовать своему собственному совету.       Он ничего не говорит на этот счёт. Если бы он беспокоился о том, что его ограбят, он бы изначально не дал её посмотреть. Теперь он знает, нравится ему это или нет, что Странник полон решимости заполучить его. Узнать его. Честно говоря, он не уверен, что страшнее. Но пока что это удобно служит невидимым поводком. Просто существуя, Странник привязан к нему своими собственными желаниями. Итэр не намерен потакать им, но с таким же успехом он может воспользоваться преимуществом, пока они оба застряли здесь.       Когда он молча приседает у входа в дупло, то чувствует укол вины. Их ведь обоих использовало достаточное количество людей. Возможно, когда-нибудь он причинит Страннику боль, но тот всё равно со временем простит его. Или, может быть, нормальное общение с куклой покажет ему, что то, чего тот хочет, нелепо, и они смогут быть... друзьями. Это странная мысль, но более привлекательная, чем показалось бы Итэру несколько дней назад. Но с другой стороны, он думал, что всегда будет ненавидеть Чайлда, и даже тому удалось вернуть его расположение благодаря чистой безрассудной настойчивости. И насилию.       Может быть, Итэр слишком добр к людям, которые пытались его убить. Или, может быть, он просто устал находить людей, которых можно ненавидеть.       Подобно птенцу, выпавшему из гнезда, Итэр отталкивается от своего маленького выступа, покидая их крошечное убежище безопасности и секретов, мечтая о полёте за мгновения до того, как гравитация снова овладеет им. Только в этот последний момент перед тем, как он коснётся земли, он раскрывает свой планер, замедляя спуск одним мощным порывом ветра. От этого у него болят руки. Это достаточно близко к боли в конечности, которой у него больше нет, и от этого он чувствует тоску.       Его сапоги касаются липкой смеси грязи и мульчи, покрытой тонким слоем воды, которая не успела впитаться. Это издаёт звук, который не может и не должен быть описан, и он корчит лицо, делая несколько тяжёлых шагов, каждый из которых, такое чувство, затягивает сильнее предыдущего. Это место определённо затоплено, превратившись скорее в болото, чем в джунгли, и теперь ему приходится идти через него пешком, просто чтобы вернуться туда, где он был до этого. Это то, что он получает за разрешение своим эмоциям взять над ним верх.       Над собой он слышит недоверчивый фырк и, обернувшись, видит, что Странник предпочёл спуститься с дерева, а не прыгать, как он. И теперь тот цепляется за кору в нескольких метрах над болотистой землёй, глядя на неё так, словно это канализация.       — Ни за что, — говорит он, и в его голосе звучит столько отвращения, сколько Итэр ещё никогда от него не слышал. — Я в белом, которое никогда не отстирается. Я отказываюсь. Забирайся обратно, мы ждём, пока это высохнет. Мне всё равно, если мы умрём на этом дурацком дереве, я ни ногой туда.       Итэр молча смотрит на него. Переводит взгляд вниз, где его собственные сапоги почти по щиколотку в грязи и воде. Пожимает плечами.       — Хорошо. Увидимся, — и он разворачивается и начинает идти.       — Эй— эй! Ты же не серьёзно— а ну вернись! — Странник звучит по-настоящему разъярённым, как бывает у братьев и сестёр, когда их дразнят, и они в курсе этого. Итэр волен улыбаться столько, сколько хочет, оставаясь незамеченным, так как он уходит. Это почти так же весело, как шутить над Паймон. — Я сказал, вернись! У меня твоя сумка, идиот, а как же все твои вещи? — ох, ладно. Это он верно подметил.       Итэр останавливается, но когда оборачивается, то старается выглядеть как можно более невозмутимым.       — Я не понесу тебя, и я не буду ждать. Смирись с этим. У нас дела, — однако он медленно и неуклюже возвращается к основанию дерева, чтобы встать под ним, глядя вверх, туда, где тот цепляется за ствол на расстоянии вытянутой руки. Вообще, он не ожидал, что ему так не понравятся неидеальные условия ходьбы. Ради всех богов, его зовут Странник. Естественно, ему придётся странствовать по грязи раз-другой.       — Ну, тогда а что я должен делать, бросаться с дерева на дерево? Это не стоит риска упасть, — он выглядит так, словно съел лимон, настолько сильно отвращение на его лице. Итэр хочет разозлиться из-за задержки, но на самом деле это просто смешно.       — У тебя есть планер, с тобой всё будет порядке.       Странник закатывает глаза.       — Я не боюсь упасть, я боюсь упасть в это. Нет, спасибо. Ты знаешь, как часто в Иназуме идут дожди? Я прошёл по грязи столько, что хватило бы на тысячу человеческих жизней. Никогда больше.       Ладно. Это немного более разумная причина ненавидеть это. Но только немного.       Итэр бросает взгляд на болтающийся на чужой груди медальон, более синий, чем самые голубые небеса.       — Ты мог бы... попробовать летать с помощью своего Глаза Бога? — это неприятно предполагать. Что ему должно быть даровано господство над ветрами, в то время как Итэр остаётся прочно прикованным к твёрдой земле. Но решение важнее мелкой зависти, и нет гарантии, что оно сработает. Он загоняет это чувство поглубже внутрь. Прибережём для другого раза.       Но он удивлён тем, каким подавленным выглядит Странник при одном упоминании.       — Я не могу заставить эту чёртову вещь слушать меня достаточно, чтобы защитить себя. Как я должен летать с ней? Она отказывается делать то, что я от неё хочу.       Итэр наклоняет голову в сторону, когда смотрит на него снизу вверх, обдумывая. Во многом он сталкивался с такими же сложностями с каждым новым элементом, который ему приходилось изучать. Но у него была Паймон, которая помогала ему проводить мозговой штурм и практиковаться.       Ох, чёрт с ним. Рано или поздно ему нужно научиться.       — Анемо — это не Электро, ты не можешь приказать ему ударить туда, куда ты хочешь, — отчитывает он, скрещивая руки на груди. — И на этот раз у тебя нет власти божественности, чтобы подчинить его своей воле. Даже когда она была, в этом не было никакой чёткости. Ветры не позволили бы тебе этого, не думаешь?       Взгляд, который он получает, до смешного суров, но тот медленно кивает.       — Полагаю, я действительно это чувствовал. Мне просто было всё равно.       Итэр пожимает плечами. Ничего удивительного.       — Ну, Глаз Бога не просто позволяет тебе свободно управлять стихиями. Он позволяет тебе общаться с ними. Некоторые хорошо реагируют на то, что им точно говорят, куда идти. Анемо — нет.       — Тогда зачем вообще давать его мне? — вопрошает Странник, бунтующе уставившись на свой собственный Глаз Бога. — Очевидно, что я не подхожу для Анемо.       Зная Венти, у него были причины, намного превосходящие даже то, о чём мог догадаться Итэр. Но как минимум некоторые из них были легко заметны на поверхностном уровне.       — Барбатос — бог свободы, и, даруя тебе Глаз Бога, он, вероятно, хотел дать тебе свободу выбирать свой собственный путь. И научить тебя слушать, — учитывая общие черты между каждым обладателем Анемо, которого он встречал, было нетрудно понять, что у Венти был типаж. Это было так же забавно, как и слегка подозрительно.       — Я умею слушать просто отлично, — говорит Странник, снова закатывая глаза. — И я уже был свободен. Я делал всё, что, чёрт возьми, хотел всю свою жизнь. Обе, в общем-то, — несмотря на то, что это было сказано с полной уверенностью, Итэр не может не почувствовать прилив сочувствия к слепости этого заявления. Как по-детски наивно.       — Разве? Потому что, по-моему, бегство от своего прошлого не делает тебя свободным от него. Как и попытка отомстить за него. Оно в любом случае нависает над тобой, влияя на каждое решение. Когда ты в последний раз делал выбор, который не был связан с гневом или страхом по поводу того, как ты был создан?       Он подвергается пристальному взгляду, который каким-то образом одновременно встревоженный и ищущий. Но он не может отказаться от своих слов, как и не может отрицать своих собственных сильных чувств по этому поводу. В конце концов, именно он имеет дело с последствиями. У него было достаточно времени, чтобы составить мнение обо всём этом.       Странник спускается чуть ниже, приближаясь немного ближе к Итэру, чтобы говорить более низким тоном.       — Каждый выбор, который я сделал с тех пор, как решил пойти с тобой.       Оу. Оу, он отвечает на вопрос Итэра. Он имел это в виду как гипотетическое предположение, но так тоже пойдёт. Или не пойдёт, поскольку это снова делает всё опасно личным, с чем он не хочет мириться. Но сейчас уже слишком поздно брать свои слова обратно.       — Тогда продолжай делать этот выбор, — говорит он вместо того, чтобы паниковать. — Тогда, может быть, ты поймёшь, почему Барбатос выбрал тебя, — взгляд куклы становится острым, опасным, аналитическим в своей пристальности. Но Итэр стоит непоколебимо под его пристальным взглядом, глядя прямо на него в молчаливом вызове.       — Хорошо, — здесь нет никаких колебаний. — Тогда научи меня, как пользоваться Анемо.       Итэр вздыхает.       — Я не могу по-настоящему научить тебя, пока мы в Сумеру, но я могу дать тебе несколько советов. Но ты должен пообещать, что независимо от того, сработают они или нет, ты слезешь с дерева, — ещё один пристальный взгляд, ещё одна безмолвная битва воль. На этот раз Итэр выходит победителем, когда Странник отводит взгляд.       — Ладно, ладно. Но лучше бы твоим советам быть стоящими, — он выглядит так, словно собирается вызывающе скрестить руки на груди, но вспоминает, что цепляется за дерево и не может этого сделать. Тогда он просто выглядит слегка смущённым.       Итэр мотает головой. Сосредоточься.       — Анемо — это символ свободы. Самого по себе его нельзя контролировать или сдерживать, им можно только управлять. Ты не говоришь ему, где он должен закончиться, ты просто показываешь ему, как бы тебе хотелось, чтобы он тёк. Чем это закончится, зависит только от него. Но чем лучше ты это поймёшь, тем легче будет управлять этим процессом и тем лучше ты сможешь сформировать желаемый конечный результат, — затем он слегка ухмыляется. — Я видел множество пользователей Глаза Бога, которые создают порывы ветра, чтобы поднять себя вверх, но способность постоянно парить редка. Если ты сможешь овладеть этим, то уже будешь впереди большинства из них.       Да, возможно, он использует выдуманное чувство соперничества в качестве мотивации. Но на Паймон это работает постоянно, и он не может спорить с результатами.       — То есть, ты говоришь мне просто выяснить, как выполнить то, что большинство обладателей Глаза Бога даже не могут сделать. Большие ожидания, а? — хотя его слова саркастичны, выражение его лица задумчивое, и Итэр знает, что он попался на крючок. — Если Анемо нельзя контролировать, как, чёрт возьми, я могу сказать ему, чтобы он заставил меня летать?       — Ты ничего ему не говоришь, — Итэр поднимает одну руку вверх, молча прося Странника спуститься к нему. — Ты просишь его, и когда он достаточно доверяет тебе, он сделает это по своему собственному желанию.       — Укрепить доверие с ветром. Звучит дурацкой затеей, — но он улыбается, совсем чуть-чуть, в его глазах блестит вызов, и Итэр знает, что у него уже есть идеи.       — Возможно, и так, но только время покажет. А теперь, может, спустишься? — он дал все возможные советы, не будучи в состоянии сам держать ветер в своих руках, и ему не терпится добраться до Зоны Увядания. Их вынужденная задержка вызывает у него зуд, потребность видеть, идти и делать. Этих задушевных разговоров хватит на неделю вперёд, спасибо, не голодный.       Странник смотрит вниз на его руку, всё ещё протянутую, а затем закрывает глаза. Итэр терпеливо ждёт и вознаграждается небольшим порывом ветра, который становится всё сильнее и сильнее. А затем кукла срывается с дерева, неподвижно зависая в воздухе на одно прекрасное мгновение. Его глаза широко раскрыты, они горят торжеством, а улыбка просто сияет. А потом ветер шипит и убегает со звуком колокольчиков, звенящих, как смех, и он падает прямо вниз, приземляясь в мутную воду. Когда он почти теряет равновесие, Итэр хватает его за обе руки, удерживая в вертикальном положении. Это инстинктивное движение, но когда Странник благодарно смотрит на него, он не может заставить себя жалеть об этом.       — Я почувствовал это, — говорит Странник, не выпуская его рук. — На мгновение, прежде чем я потерял хватку. Я почувствовал то, что ты сказал. О доверии ветру.       — Я имел в виду доверие ветра к тебе, — поправляет Итэр. Он тоже не пытается отстраниться. — Хотя я полагаю, что доверие обычно идёт в обе стороны.       — Тогда я смогу это сделать. Я смогу понять, как использовать этот тупой Глаз Бога, — он словно засиял, ярче, чем за всё время, что Итэр знал его, в прошлом и настоящем, и чужой взгляд пронзителен, когда он смотрит в глаза Итэра. — Помоги мне попрактиковаться.       — А у меня есть выбор? — спрашивает Итэр со смехом беспомощности. Он не особо собирается с ним спорить, ему действительно нужно научиться использовать свой Глаз Бога, если он не собирается быть вечной обузой в этой вылазке. Но Итэр соглашается не только из-за практичности, и он это знает. Просто ещё не принял это.       — Нет. Стой спокойно, — и он снова закрывает глаза, сосредотачивается, и ветер собирается. Его хватка на Итэре ослабевает, когда он выбирается из грязи, и выражение его лица не что иное, как ангельское в своём восторге.       Когда он снова падает, то их обоих окатывает большим количеством воды, чем было бы, если бы он просто согласился пройти по ней. И это происходит медленно, поскольку он постоянно пытается и терпит неудачу в затяжном полёте. Каждый раз, когда он вырывается на свободу от ревнивой земли, Итэр чувствует, как часть его увядает в тоске, настолько сильной, что его сердцебиение пропускает удар, передавая его меланхолию с каждым сбившимся с ритма ударом пульса. И всё же, каждый раз, когда Странник приземляется, Итэр всегда рядом, чтобы поймать его с распростёртыми объятиями. Даже если его перья навсегда потеряны для него, возможно, он сможет найти утешение в том, чтобы подарить кому-то другому их собственные крылья.       Ни один из них не жалуется на грязь или медленный темп, который они задают. Сладкая песня вольных ветров слишком соблазнительна, чтобы отрицать это в такой прекрасный день. Об остальном они могут побеспокоиться позже.