To Be or Not To Be (Human With You)

      Небо яркое, прекрасного цвета голубого.       Итэр делает вдох. Свежий, чистый и нетронутый воздух наполняет его лёгкие; его рука отчаянно вцепляется в грудь. Дендро впитывается в чёрное пространство, наполняя его зелёным, наполняя жизнью и энергией. Его одежда чистая, кожа нетронутая, ран нигде не видно. Тейват заявил на него свои права, и выплюнул его обратно, не в силах удержать то, чего не может понять. Его тело было таким же, каким оно было, когда он впервые очнулся на берегах Мондштадта. Но его разуму такая же милость дарована не была.       Он чувствует себя ужасно: выведен из равновесия, встревоженный и выбитый из колеи, и впервые с тех пор, как он попал в этот мир, Паймон нет рядом, чтобы помочь ему прийти в себя. Как бы она ни волновалась, как бы ни злилась на то, что он подвергает себя опасности, она никогда не держала на него зла, когда он сидел под статуей Архонтов и пытался снова обрести себя. Он тоскует по её присутствию, по её тени за его плечом, по утешающему голосу кого-то, кто просто хочет, чтобы с ним всё было в порядке. Но в то же время... он рад, что сейчас её здесь нет. Он и так заставил её пройти через многое. Да и не только её, а вообще всех, кто пытался держаться за него. Он заставил их всех достаточно натерпеться.       Тень статуи Архонтов нависает над ним как угроза — напоминание о времени, которое он тратит впустую, просто лёжа здесь, и он заставляет себя сесть. Он кашляет, издавая отвратительный хрипящий звук, сопротивляясь не забытому ощущению шипов в горле. Нахида наверняка почувствовала его прохождение по артериям земли, каким бы необъяснимым оно ни было, но она не приходит к нему. Она не делала этого с того сна прошлой ночью, и Итэр не может не чувствовать укол вины из-за ощущения отторжения. Но когда он протягивает руку, прикладывая её к статуе и чувствуя, как она пульсирует исцеляющим светом, он качает головой и вздыхает. Сейчас кое-кому другому это нужно больше, чем ему.       — Защити его, — говорит он с мольбой. — Мне просто нужно немного времени, чтобы вернуться туда.       Статуя, как всегда, молчит. Но Итэр знает, что его молитва была услышана.       Воспоминания о смерти обычно ненадёжны. Он знает, что она была глупой. Если бы он удержался на ногах, если бы не отвлёкся, если бы послушал Странника и взял другой меч — этого очень легко можно было бы избежать. Но его тело уже было подвержено последствиями Увядания, стало слабым и хрупким, как лес, который он так отчаянно пытался спасти. Даже если бы он и сделал другой выбор, всё равно вероятность того, что он мог быть серьёзно ранен чем-нибудь другим, была велика. Независимо от того, насколько плохо всё прошло, Итэр не может заставить себя сожалеть о своём выборе справиться с этим в одиночку. Если бы кто-нибудь из стражей леса зашёл туда... одна только мысль об этом его заставляет содрогнуться. Он больше не допустит никаких похорон по его вине. Но, помимо самой травмы, он не может вспомнить последние моменты, какие слова могли быть произнесены, какие секреты он мог выболтать в своём бреду.       Теперь он должен как-то объяснить всё это Страннику.       Он призывает свою карту с минимальным количеством деталей — только самое необходимое. Всё, что ему нужно знать, — это как быстро он сможет вернуться туда, где всё произошло. Кто знает, находится ли Странник всё ещё там, или он уже отправился неизвестно куда. Если он ушёл... Единственный реальный выбор Итэра — телепортироваться обратно в город Сумеру и молить Нахиду о помощи. Но он очень не хочет возвращаться и признаваться Паймон, что был достаточно неосторожен, чтобы из всех возможных вещей погибнуть именно от Дракона руин, независимо от того, насколько тот был искажён.       Его золотая точка на карте мерцает под статуей Архонтов, что находилась вблизи его места смерти, к его большому облегчению, однако на этот раз рядом с ней нет такой же сапфировой точки. Всё, что ему нужно сделать, это направиться на юго-восток, к линии гор, и он окажется прямо у шрама, оставленного Увяданием. Если честно, это одно из самых лучших мест, на которые он мог только надеяться. Он взмахивает рукой в сторону, прогоняя вызванные им созвездия, и пускается бегом вниз по склону. У него нет времени, чтобы тратить его впустую. Он безоружен и один. Но, что более важно, Странник тоже. Странник, который только что видел, как он умер.       Он заставляет себя бежать быстрее. Сейчас он скучает по своим крыльям больше, чем когда-либо. Он даже не может попросить ветры подтолкнуть его вперёд. Находясь слишком далеко от холмов Мондштадта, он не может дотянуться до дремлющего внутри него Анемо. Его лёгкие болят от усилия вдохнуть, фантомные боли пронзают его насквозь, но он не останавливается. Боль знакома ему. Боль — его друг. Боль означает, что он всё ещё жив.       Он бежит сломя голову, поглощённый безрассудным темпом, который отказывается замедлять. И хотя ветра не могут услышать его мольбу, джунгли внимают зову. И они отвечают. Ветви, лианы и папоротники не препятствуют его пути, ришболандские тигры отворачивают свои головы, когда он пробегает мимо, спрятав когти. Сумеречные птицы летают над его головой, повторяя свой предупреждающий зов вдоль его направления, распространяя весть. Только когда земля под ним становится сухой и ржаво-красной, когда растения становятся деформированными и уставшими, птицы, наконец, покидают его, кружа позади с хриплыми криками тревоги. Даже сейчас, когда источник токсина удалён, они не могут заставить себя войти туда, где всего недавно процветало Увядание.       На этот раз нет ни красного тумана, ни яда в его лёгких. Но по какой-то причине ему всё ещё кажется, что он не может нормально дышать.       Впервые с тех пор, как он отправился в путь, он замедляет шаг, и сердце колотится в груди от напряжения. Учитывая расстояние, ему, по сути, потребовалось не так уж и много времени, чтобы добраться сюда, но всё равно кажется, что заняло слишком долго. Сейчас в его голове лишь умопомрачительная тишина, громкий зов тревог отодвинулся на второй план ради одной и той же повторяющейся мысли:       Пожалуйста, будь в порядке. Пожалуйста, пожалуйста, будь в порядке.       Он пробирается сквозь завесу из полуживых листьев и замирает, увидев груду искрящихся сломанных механизмов. Ох. Только отрубленная нога Дракона. Спустя целое мгновение он вспоминает, что нужно снова дышать, и заставляет себя пройти дальше на поляну. Он не видит остальную часть тела, никаких признаков того, что оно проломилось сквозь деревья, чтобы рухнуть где-нибудь вне поля зрения. Он также не видит никаких разбросанных частей, похожих на человеческие, что, он надеется, является хорошим знаком.       Он поворачивает голову. Там, одно из деревьев. Если у него и был какой-то шанс пережить период Увядания, то тот давно упущен: его ствол расколот двумя чудовищно длинными, острыми каменными шипами, торчащими из него. Итэр устало моргает. Он помнит эту часть. Правда что было после — не очень.       Может, это инстинкт. Может, просто предположение. Может, это то чувство, тот сверкающий след знания, который всегда ведёт его туда, где ему нужно быть. Но независимо от того, что это на самом деле, есть в Итэре что-то, что точно знает, куда идти. Медленными, осторожными шагами он обходит дерево с другой стороны, где оно выглядит почти так, как будто его и не раскололи. И там, приваленный к земле, прижимая к груди рукоять сломанного меча, сидит... ну. После всего этого он полагает, что теперь это его друг. Завитки зелёной энергии, по форме напоминающие новые, хрупкие ростки, обвиваются вокруг него, охраняя, оберегая. Нахида сдержала своё обещание, и Итэр чувствует, как напряжение стремительно покидает его. Энергия Дендро мерцает, колышется волнами, а затем исчезает, оставляя их в тишине.       Значит, настала его очередь.       Он опускается на колени рядом с ним, наклоняя голову, чтобы заглянуть под поля шляпы. Чужие глаза тёмные, невидящие. Как будто он просто отключился от всего этого стресса. Итэр дал бы ему отдохнуть, разбил бы поблизости лагерь и позволил бы ему вернуться к реальности тогда, когда он будет к этому готов, но в глубине его сознания скребётся вопрос, который он не может полностью решить, пока не узнает наверняка, что произошло.       Он кладёт руку на плечо Странника и легонько встряхивает его.       — Эй, — говорит он и пытается не обращать внимания на то, как надрывается его голос. — Эй, я здесь.       Свет мелькает в глазах куклы. Это почти можно было принять за иллюзию, игру лучей полуденного солнца, пробивающихся сквозь деревья. Но затем его зрачки, размером с безжизненные щёлочки, расширяются: их края становятся полными и тёмными. Его голова слегка поворачивается.       Итэр улыбается, стремясь подбодрить.       — Давай, хватит хандрить. Я же говорил тебе, что всегда возвращаюсь, а? — честно говоря, это последнее, что он помнит из своих последних слов, остальное смыто потоком расплавленной золотой боли и безжалостными зелёными оттенками, которые настигли его и унесли прочь. Но сейчас он говорит это тем же осторожным, мягким тоном, который он использовал бы с Паймон, когда она волнуется, с Кли, когда она становится слишком буйной и может пораниться. Это осторожный, заботливый звук.       Чужая голова поворачивается ещё немного, глаза становятся шире. Одна рука ослабляет захват на рукояти меча.       — Я не сплю? — полушёпотом спрашивает он, и в его тоне одновременно такая смиренность и такая... такая драгоценная, осторожная надежда, что Итэр не может не наклониться немного ближе, сжать то место, где его рука всё ещё лежит на чужом плече. Попытаться внушить другому, что это по-настоящему.       — Не спишь, — подтверждает он. — Прости, что не смог объяснить раньше. Я... был немного не в себе.       Странник ничего не говорит. Просто поднимает одну руку, прижимая её к панели в груди Итэра, светящейся ярким, здоровым зелёным цветом. Целый и невредимый. Живой. Его глаза сосредоточены на этих точках, плече и груди, сканируя каждую по очереди, оценивая его очертания. Итэр позволяет это, не убирает руку, которая переместилась, хватаясь за его шарф, как за спасательный круг.       — Что... ты такое? — говорит он наконец. Он звучит задетым. Испуганным. Столь же растерянным, сколь и испытывающим облегчение. Это вопрос, который, как знал Итэр, рано или поздно возникнет. Он просто надеялся, что это произойдёт не так скоро. Но сейчас этого не избежать, и у него не хватает духу лгать. Не тогда, когда на него смотрят вот так.       — Не человек. Определённо не смертный, не так, как они, — он пожимает плечами и наклоняется в сторону, чтобы можно было опуститься и сесть, скрестив ноги, рядом с ним. — Я могу умереть, но не могу остаться в этом состоянии. Я почти подумал, что ты уже знаешь. "Сама Смерть не может удержать меня", — если бы он мог, то задолго до этого соблазнил бы Смерть спрятать его душу. И всё же странно цитировать Страннику в ответ его же собственные слова. Особенно когда Итэр помнит контекст, в котором они были сказаны.       Эта рука остаётся зажатой в его шарфе, другая сжимает сломанную рукоять. Но он всё ещё не поднимает глаз полностью, скрывая большую часть своего лица от взгляда Итэра. Он даже не может винить его за это.       — Ты бог? — спрашивает тот, и его голос звучит печально, словно он потерял что-то драгоценное. Но, по неизвестным причинам, он всё ещё держится за Итэра, как будто взамен получил его.       Итэр мотает головой. Хоть Странник и не может этого видеть, он должен чувствовать это через то, как он за него держится.       — А был им?       Итэр откидывает голову, бросая взгляд на деревья. Это хороший вопрос. Пока он не попал сюда, ему и в голову не приходило определять себя таким образом. Бог подразумевает под собой господство, поклонение и религию. Единственной религией, которую он когда-либо знал, была бесконечная, непостижимая песнь звёзд, полёт на солнечных ветрах и вкушение вечности со всей беззаботностью существа, невосприимчивого ко времени. Он не нуждался ни в поклонении, ни в господстве. Ему нужна была только она.       Теперь он и не бог, и у него нет его сестры. Так что на самом деле не имеет значения, кем он был.       Он пожимает плечами. Он всё ещё немного не оправился от смерти. Побеспокоиться о том, как выразить это словами, можно и позже.       Рука в его шарфе сжимается, спуская Итэра с небес на землю, обратно в личное пространство Странника. Когда он смотрит на него, то, наконец, видит чужое лицо... обнаруживая ярость и негодование, вспыхнувшие из пустого ничего, которое было там минутами ранее, и он не может отвернуться от этого, как бы ему этого ни хотелось.       — Ты имеешь хоть малейшее представление, каково это было — смотреть, как ты умираешь? — шипит тот, и теперь он наклоняется вперёд, заставляя их лица приблизиться. Теперь он стоит на коленях, нависая над Итэром, широкие поля его шляпы закрывают вид на всё, что не он. Это было бы пугающе, если бы Итэр не испытывал огромного облегчения, увидев на лице напротив такую знакомую эмоцию, как гнев. — Ты превратился в ничто прямо у меня на глазах. Твоя кровь даже не осталась на моих руках. Как будто тебя никогда и не было. И ты... ты знаешь. Ты точно знаешь, что я видел в своей жизни. И ты всё равно... — его голос обрывается сдавленным рычанием, слишком переполненным эмоциями, чтобы продолжать.       — Прости, — говорит Итэр, и чтобы вы знали, это искреннее извинение. — Я должен был сделать выбор. Рисковать тем, что ты пострадаешь, учитывая, что в живых нет никого, кто знает, как тебя починить, или принять удар на себя, зная, что я могу вернуться, несмотря ни на что. По сути, у меня вообще не было особого выбора, — он слегка усмехается — мягко, ласково, пытаясь смягчить ситуацию. — Мне говорили, что у меня есть склонность к самопожертвованию.       Ошибка. Неправильный выбор. Гнев в глазах Странника вспыхивает адским пламенем, и прежде чем Итэр успевает среагировать, его отталкивают назад. Внезапно он оказывается на спине, из него выбивается воздух, а лицо Странника склоняется над ним, его выражение искажено оскалом. Одна рука опирается на землю рядом с плечом Итэра, удерживая себя над ним, а другая остаётся запутанной в его шарфе. Заявляя на него права, сковывая его цепями.       — Я сказал тебе, — и слова вырываются из его горла потоком, — я не буду ещё одной беспомощной жертвой твоего комплекса спасателя. Ты не можешь сделать этот выбор. Только не за меня, — его зубы обнажены в вызове. — В этом мире есть несколько душ, к которым я снизошёл быть неравнодушным. По какой-то жестокой иронии судьбы ты оказался одной из них. Ты. Не будешь. Снова приносить себя в жертву. Ни за меня. Ни за кого угодно другого. Я этого не допущу.       Итэр не может найти слов. Здесь, будучи зажатым между ним и землёй, слишком потрясённый, чтобы по-настоящему понять ситуацию, в которой он оказался, ему было даже трудно попытаться разобраться в собственных мыслях, не говоря уже о каком-то более или менее внятном ответе.       — Я не могу этого обещать, — говорит он, и его голос звучит тише, чем он хочет. Он не подчиняется, не отступает. Но он не знает, хватит ли у него сил по-настоящему дать отпор. Он не знает, хочет ли этого.       — Нет, можешь, — утверждает Странник и наклоняется немного ниже, немного ближе. — Ты сам признал это. Что я для тебя больше, чем просто прихоть. Ты так сильно хочешь, чтобы это была просто расплата со своими долгами, чтобы ты мог по-быстрому избавиться от меня, но не можешь. Ты не можешь продолжать притворяться, что тебе всё равно. Тебе дороги все и вся, и ты ничего не можешь с этим поделать. Даже я дорог тебе, — его гнев немного смягчается, как будто он не может не проникнуться нежностью при мысли об этом. — Даже я.       Итэр слегка моргает, сбитый с толку. Он говорил более странные вещи, более секретные, находясь на грани смерти. Но редко он говорил что-то, чего даже он сам не понимает. Он боится спросить, боится признаться в этом, боится всего, что это может означать. Боится того, кем он становится, что он лежит здесь, на земле, под куклой, которая предъявила на него права, и не сопротивляется изо всех сил, чтобы оттолкнуть. Он должен. Он должен. Он — создание открытого неба, звёзд и свободы. Он не должен лежать здесь и просто смотреть на него, безнадёжно потерянный.       Чувство вины всё ещё обволакивает его сердце из-за всех страданий, которые он непреднамеренно причинил Страннику. Но может ли это оправдать что-либо из этого? Может ли груз вины действительно заставить его сделать то, чего он не хочет делать?       — Тебе нечего сказать? — спрашивает Странник, но это звучит почти так, будто он умоляет. — Хоть что-нибудь?       Итэр сглатывает, на мгновение закрывает глаза, и сосредотачивается. А затем он поднимает руки, легонько толкая Странника в грудь. Мягко, безмолвно прося пространства.       — Иногда мне сложно подобрать слова, — напоминает он другому. Это мольба о пощаде. Это звучит как признание вины.       Странник пристально смотрит на него, возмущение всё ещё крадётся в уголках его глаз. Но он молча кивает и медленно откидывается на пятки, приседая над ногами Итэра, позволяя ему сесть обратно, но не отстраняясь полностью. Он медленно отпускает шарф, почти лаская ткань, прежде чем, наконец, позволяет ей проскользнуть между своими пальцами. Но он действительно отпускает, даже если нерешительное выражение его лица кричит о том, что он этого не хочет.       — Прости, правда, — снова говорит Итэр. Его глаза остаются сосредоточенными на земле у его ладоней. — Я не хотел причинить тебе боль, — И разве не в этом вся суть? Он не хочет причинять ему боль. Несмотря на всё, что Скарамуш сделал, несмотря на всё, что отнял у него, Итэр не может найти в себе силы причинить ему боль, даже если это была правда. Это теперь разные люди. Возможно, они с ним друзья, и это осознание — нежный сгусток тепла в груди Итэра, тепла, обёрнутого слоями и слоями холодных цепей замешательства и отрицания. Так чего он хочет? Он не знает.       — Все причиняют мне боль, — это сказано спокойно, почти без эмоций. — Но не все остаются, чтобы это исправить, — его взгляд несёт в себе всё, чего нет в его голосе, и Итэр не может не поднять глаза, чтобы посмотреть в чужие полуночные и рассмотреть их, как будто он может, наконец, понять всё это.       Он медленно кивает. Он не уверен, что это значит. Он отказывается думать об этом слишком долго. Но он мимолётно понимает, что соглашается на что-то важное. Остаться. Может быть, не навсегда, но на пока что... он сказал, что останется. Чтобы исправить это.       Весы между ними становится выравнивать всё сложнее и сложнее.       Выражение лица Странника, наконец, начинает смягчаться с облегчением, с удивлением, с решимостью и с тысячью других вещей, которым Итэр не может дать названия. Ясно, что тот всё ещё переваривает, всё ещё примиряется с эмоциональными горами и долинами, по которым ему пришлось карабкаться. Но он также смотрит на Итэра так, словно принял решение, и снова это чересчур много для него, чтобы справиться. И даже без слов это снова похоже на обещание и извинение, даже без слов.       Взгляд Итэра переводится в сторону, отяжелевший от веса вихря мыслей. Он цепляется за отметину на земле — зазубренный полумесяц разбитой земли... Откуда взялись камни, которые пронзили его насквозь, заставив истечь кровью из солнечных лучей и звёздной пыли.       Стоп. Вопрос, который беспокоил его, когда он только вышел на поляну — тот снова возникает перед ним с неистовой ясностью.       — Дракон руин, — выпаливает он и видит, как Странник вздрагивает от внезапной смены темы. — Он мёртв?       Выражение лица Странника становится суровым, настороженным, вся приобретённая им мягкость спадает, как фальшивый мех.       — А что? — он выглядит готовым снова его уложить, наклоняясь вперёд, будто это именно то, что он хочет сделать, и Итэр отскакивает назад, за пределы досягаемости чужой руки, прежде чем тот может решить довести дело до конца.       — Потому что, если он всё ещё жив и направляется к людям, это может вызвать неисчислимые разрушения? — отвечает Итэр, разочарование сквозит в его тоне. Да, он хочет возместить ущерб, причинённый своими действиями, только сейчас начиная осознавать свои желания, однако этот факт не освобождает его от ответственности долга перед Тейватом, как бы поневоле тот ни был возложен. — Смотри. Каждый раз, когда я возвращаюсь, все мои раны исцелены. Я даже не чувствую, что пропустил ночь сна, и меня больше не отравляет Увядание, — он протягивает руки для пущей убедительности, демонстрируя чистую, здоровую кожу. — Я по-прежнему несу ответственность за его уничтожение, — он вскакивает на ноги, глядя на Странника сверху вниз с новой уверенностью в том, что слепо игнорирует предыдущую тему. Ему в любом случае всегда лучше всего думается во время боя. — Либо ты мне скажешь, либо я отправлюсь по ложному следу в его поисках.       Если честно, тот выглядит немного кровожадным и явно недовольным тем, что Итэр сменил тему. Но с раздражённым вздохом он поднимается на ноги и щиплет себя за переносицу.       — Почему это обязательно должен был быть ты, — бубнит он, и эта фраза почему-то кажется Итэру смутно знакомой. Но у него нет времени задуматься над этим. — Он улетел после того, как ты... — он выглядит слегка нездорово, не заканчивая предложение. — Я не знаю, насколько сильно тебе удалось повредить его, но казалось, летать он мог просто замечательно.       — В какую сторону? — настаивает Итэр. Он надеется, что на север. Единственное, что есть на том пути, — это больше джунглей и гигантские грибы, а аранары умеют держаться подальше от монстров.       Странник настороженно смотрит на него, а затем закатывает глаза с покорным вздохом.       — За гору, на восток, — ворчит он, презрительно скривив губы. Он всё ещё выглядит так, будто обдумывает попытку связать Итэра. — Таким образом, он не найдёт ничего, кроме камней и ещё больше камней. Не наша проблема.       Тем временем Итэр побледнел от ужаса.       — Они недавно открыли Разлом для шахтёров, — говорит он безучастно, ещё не до конца осознавая серьёзность ситуации. — Если эта тварь доберётся до них... — он обрывает себя, оглядываясь назад, где нога Дракона продолжает шипеть и искрить, она гниёт по краям, где гротескная жилистая масса прикрепила её к основному телу. Это существо было намного опаснее, чем обычный каэнри'ахский механизм, и никто не может сказать наверняка, сколько жизней будет потеряно на её пути.       Он должен идти.       — Нет, — слышит он шипение Странника. — Не смей. Какую бы глупость ты сейчас не обдумывал, перестань сейчас же.       — Ты сам уже сказал, что мне дороги все и вся, — возражает Итэр, вызывая свою карту и щурясь на характерное завихрение кратера Разлома. — Что я за герой, если оставлю страдать невинных людей?       — Да ты даже не хочешь быть героем! — Странник в отчаянии разводит руками. — Почему ты вообще можешь быть не против умирать за людей, которых ты даже не знаешь? Они того не стоят! Они не стоят тебя!       Итэр поворачивается, чтобы посмотреть на него, по-настоящему посмотреть. Странник выглядит разъярённым и измождённым, наполовину запачканный в засохшей грязи, кулаки сжаты, глаза прищурены, волосы в беспорядке выбились из-под шляпы. Он выглядит усталым и грязным, и хотя Итэр знает, что чужому телу не нужен сон, он не может не чувствовать, что тот заслуживает вздремнуть после всего этого. И он определённо это сделает, если идея, медленно воплощающаяся в жизнь в сознании Итэра, является каким-либо намёком. Итэр вот-вот сделает всё ещё хуже, он знает это, но что поделать, он мастер подливать масла в огонь. Он надеется, потом от него останется ещё хоть что-то, что можно будет спасти.       Но, несмотря на это, он чувствует, что понимает Странника немного больше. И как бы ему ни хотелось это признать... он может быть солидарен с ним. Хотеть чего-то драгоценного, держаться за это всем, что у тебя есть, только для того, чтобы это у тебя всё равно отняли... это очевидный ответ, тот, который был прямо перед ним всё это время. Он просто не хотел видеть параллелей.       — Они того стоят, — мягко говорит он. — Ты просто боишься дорожить чем-то, что не можешь сохранить.       Странник отступает на шаг, и Итэр улыбается. Извиняющеся.       — Оставайся здесь, — он виновато опускает голову, потому что знает, что делает это снова. Делает выбор за него. На этот раз он ничего не может с этим поделать, правда, но он знает, что другой вряд ли посмотрит на это под таким углом. — Я скоро вернусь, обещаю, — "я всегда возвращаюсь".       Странник тянется к нему, обвивая ладонью его руку, и пытается удержать его здесь. Ему кажется, что тот кричит, что-то сердитое и испуганное. Но Итэр уже дотянулся до точки телепортации, коснулся её в своём сознании, и его тело исчезает в пятнах золотого света. После этого он появляется таким, каким был, только сейчас под тёплым, сухим солнцем Разлома.       Он смотрит в открытое небо и видит то, чего боялся. Дракон руин хромает по воздуху, перекошенный и повреждённый, но неизбежно направляющийся к одному из лагерей шахтёров, полный решимости убить как можно больше людей, прежде чем окончательно развалиться. Итэр хмурится, переводя взгляд на оттенок блестящего золота, соответствующий цвету, проникающему в его грудь. Теперь он официально находится в пределах границ Ли Юэ. Непоколебимая сила земли, которая дремала у него под ногами, теперь просыпается и с тихим рёвом предъявляет на него права. Дендро исчезает, сменяясь грубой силой и могуществом, вызовом в форме поднятых гор и рассечённых долин. Он всегда хорошо отзывался об оборонительной силе Гео, и это именно то, что ему нужно, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Он призывает в руку свой меч и—       Он— не призывает свой меч, потому что тот не появляется. С уколом горя он вспоминает его предсмертный визг: звук разламывающегося пополам металла. Он забыл об этом за суматохой всего остального. Его собственные утренние слова кажутся глупыми, идиотски сентиментальными, но единственное, о чём он по-настоящему сожалеет, — это о том, что не может должным образом похоронить металл. Ему просто придётся забрать его у Дракона и восстановить честь клинка, окрестив новый. Приняв решение, он тянется к своему поясу, уже держа в уме конкретный меч.       Ох. Твою мать, его сумка у Странника.       Итэр со стоном ударяет себя по лбу. Гений. Просто светило мысли. С ним всё будет в порядке, он знает, что будет, но чёрт возьми, он должен быть умнее этого. Эта ошибка слишком до глупого человеческая для кого-то вроде него. Неужели один искренний разговор — ладно, несколько, но всё же — уже довёл его до такого?       Ладно, по-видимому, да, но пока он всё ещё в стадии отрицания.       Всё в порядке. С ним всё будет в порядке. Земля сотрясается под его ногами, он жаждет принять вызов защиты народа Ли Юэ. Разлом помнит кровь и войну, камни, запечатлённые насилием. Он хорошо помнит азарт боя, и это больше подходит для нападения, чем более спокойный, устойчивый камень материка Ли Юэ. И у него в любом случае нет выбора. Здешние люди нуждаются в спасении, и именно это он и собирается им дать.       Об остальном он может побеспокоиться позже. Особенно об разъярённом (а в этом он уверен) Страннике, который, очевидно, кипит от злости по другую сторону горы. По крайней мере, он может рассчитывать на обещание Нахиды удержать Странника от погони за ним и снова подвергнуть себя опасности. Он... он извинится позже.       Сначала дела.