scenes from a marriage / Брачные сценки

Лань Сичень лежал неподвижно в своей кровати в тишине ханьши. Он выдохнул в прохладную темноту. Итак. Их первая ночь была теперь окончена, и, казалось бы, никто не пострадал. У него были некие опасения… Но все прошло хорошо — или будет хорошо со временем. Его новый супруг был человеком, с которым Лань Сиченю уже приходилось иметь дело, человеком, которому Лань Сичень доверял, человеком ответственным и талантливым. Между ними все еще оставались отголоски той связи, которую они выработали во время войны. И если прошедшая ночь о чем-то и говорила, то только о том, что они смогут поладить. В тихом пространстве собственного сознания Лань Сичень подумал, мягко, но с чувством: «Черт». В его свежеобретенном супруге — Цзян Чене — было все, чего только можно было пожелать. К тому же, он был душераздирающе красив. Видят боги, не будет особенно тяжко находиться рядом с ним. Прямо напротив, по правде говоря. Хотя был и один тревожащий момент в самом начале… Он знал, что Цзян Чен храбр, но даже не предполагал, каково будет чувствовать эту храбрость направленной против себя. Каково будет видеть, как Цзян Чен сжимает челюсти, напрягает прямую, как жердь, спину, словно он снова на войне и готовится претерпевать. Претерпевать Лань Сиченя, пока слезы сохнут на его щеках. Входя в тот вечер в ханьши, Лань Сичень боролся с чувством усталости, заранее утомленный необходимостью тесниться в своем личном пространстве с другим человеком теперь. Утомленность он почувствовал и при виде ваньиновых слез, его скованной позы, — с этим тоже придется теперь иметь дело — но особенно сильно его дернуло то, как не понравилось ему все это видеть. Подобное ранило его гордость, тщеславие, о котором в обычные дни он и не вспоминал, но не стеснялся втайне иметь. Хуже того — одна мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то, кто настолько боится, мысль о том, что кто-то настолько боится его прикосновений, была ненавистна до тошноты. Но он взял себя в руки, говорил осторожно, двигался спокойно. Цзян Чен успокоился в ответ. Они начали раздеваться, и Лань Сичень узнал то, что теперь не давало ему покоя: Цзян Чену нечем было защититься, когда он касался его. И сам Лань Сичень оказался беззащитен. Цзян Чен задрожал в его руках от первого же прикосновения губ к его шее. Растаял и расслабился сразу же. Сначала был тот маленький звук удивления, затем — только неровное дыхание, которое Лань Сичень чувствовал, прижимая руки к его груди и животу. Маленькие пораженные выдохи удовольствия, словно он не знал, что с собой делать, но все равно отдавался всецело, и кожа под испытующими губами Лань Сиченя была чиста и тепла. И его руки, настолько очевидно неопытные, нежные, но жадные у сиченевой кожи, словно не верящие сами себе. Он дернулся, когда Лань Сичень попытался раскрыть его одежды, что было, впрочем, весьма своевременным предупреждением: вполне возможно, что Лань Сичень просил слишком многого, слишком быстро, требовал от Цзян Чена захотеть его в ответ, доверять ему, когда все для него было настолько в новинку. То, что тот наслаждался определенными ощущениями, вовсе не означало настоящую близость, пока нет. Вопреки заповедям Лань Аня, Лань Сичень осознавал, что ему придется сдерживать себя со своим супругом гораздо дольше. И он боялся — если не того, что не справится, то искушения. И он справлялся не так уж и плохо там, в темноте, пока Цзян Чен не выпалил свое «Ты же не можешь продолжать так делать просто потому что…», будто бы случайно. И в это мгновение словно молния осветила всю комнату, настолько ясно Лань Сиченю стало, что ваньинова… нерешительность происходила вовсе не от того, что ему не нравилось. А именно от того, что ему нравилось слишком сильно. «Будь внимателен к супругу», — гласила Стена Послушания, и Лань Сичень постарался следовать правилу: целовал и ласкал, делал именно так, как Цзян Чену, казалось, понравилось. И все равно были моменты, когда Ваньин казался неуверенным, все еще сомневающимся — его тело замирало, успокоенное, как своенравная лошадь, но не расслабленное по-настоящему. Требовались и внимание, и терпение. И все же, во имя справедливости, Лань Сичень должен был признаться: в тот ослепляющий момент — «Ты же не можешь продолжать так делать просто потому что…» — его охватил неожиданный голод. Ему не терпелось увидеть, каким Цзян Чен будет, когда забудет сомневаться. С той самой секунды его задача стала проще — и в то же время настолько, настолько сложнее. Каждое слово, которое ему удавалось вытянуть из Цзян Чена, было подарком, подпитывало его собственно желание, пока оно не вспыхнуло. «Так. Пожалуйста. Да.» Лань Сичень старался не терять голову, быть внимательным, но как же опьяняло его это маленькое темное пространство, в котором Цзян Чен, обладатель острого ума и не менее острого языка, был внезапно настолько мягок, настолько отзывчив к его касаниям. И когда он скользнул внутрь после того поразительного признания — «Но я хочу!» — боги. О, Небеса. Было так хорошо, само собой, жарко и гладко и тесно. Боги, его последний раз был так давно, — не то чтобы у Лань Сиченя было время на это, пока шла война — но он даже не думал, что, вновь погрузившись в чье-то тело, желающее этого настолько же сильно, как и он сам, ощутит себя так, будто вернулся домой. Но то, что удивило его больше всего, что буквально зажгло Лань Сиченя всего, — то, как Цзян Чен реагировал. Как жадно сжимало его ваньиново тело, как он двигался Лань Сиченю навстречу, не нуждаясь в том, чтобы его направляли, как гнался за своим удовольствием. Как он кончил просто и безыскусно, трясся под ним и вокруг него, хватал воздух ртом так громко, что было понятно, что он не мог думать достаточно ясно, чтобы себя контролировать. И это взвинтило сиченеву жажду еще сильнее, будто молния ударила сквозь него. И потом, когда Цзян Чен все продолжал цепляться за него, когда сильные бедра сжимались вокруг него, когда ногти впивались ему в спину, Лань Сичень почувствовал, что понемногу сходит с ума. А в следующий миг был уверен в этом, и бедра бешено двигались, пока вскрики — «Лань Хуань, Лань Хуань!» — эхом отдавались в их крошечном, темном, закрытом и жарком пространстве. Ему пришлось поцеловать Цзян Чена снова, из чистой самозащиты против того последнего отчаянного стона. Потом Цзян Чен кончил снова, и ничего не изменилось: Лань Сичень все еще был беззащитен, дрожал и стонал беспомощно своему мужу в плечо. Нельзя и подумать, что не было между ними искры. Так что, думал Лань Сичень, возможно… все еще будет в порядке. Этот брак может стать счастливым, если он приложит достаточно усилий. Он должен быть осторожным, не давить слишком. Если он не станет удерживать Цзян Чена возле себя насильно, если не даст ему почувствовать себя загнанным в угол… Лань Сичень вспомнил, что Ваньин, очевидно, с облегчением ушел в свою собственную комнату после короткого объятия. Он постарается дать ему больше пространства — видят боги, ему самому оно порой бывает необходимо. Все будет хорошо. Может быть хорошо. Если, подумал он, вспомнив снова те стоны, жар и тесноту ваньинова тела вокруг себя, свое сводящее с ума вожделение… Если только он сумеет выжить.