scenes from a marriage / Брачные сценки

Цзян Чен проснулся от тревожного вскрика. Кричал не он. В первое мгновение Ваньин даже не понял, где находится. Его затуманенному после сна разуму потребовалось время, чтобы узнать очертания стен и знакомых вещей в темноте вокруг и осознать, что он уснул в кровати у своего мужа. Они, скорее всего, задремали вместе, измотанные после… того их последнего совокупления. Видят боги, Цзян Чен чувствовал себя абсолютно выжатым к концу. Теперь же он силился проснуться, вырванный грубо в реальность тем резким воплем. Тело рядом с ним — он уснул, положив голову Лань Сиченю на плечо — двигалось, металось. Сотрясалось. Еще один вскрик, и еще один, рваный от ужаса. Ваньиново сердце колотилось у него в груди. — Шуфу, — задохнулся Лань Сичень голосом, низким от страха и печали, — нет, шуфу… Цзян Чен мог поклясться, что его сердце на миг остановилось. Он знал, что ему снилось. Конечно же, он знал. Разве не просыпался сам все еще от похожих кошмаров? Кошмаров, во время которых его колотило, пробивало на пот, разум пытался заставить тело спастись от угрозы, от которой осталось лишь воспоминание. Он множество раз просыпался так и лежал до рассвета, дрожащий и словно бы выскобленный изнутри, не в силах снова заснуть. Как будто было совершенно неважно, сколько раз он уже спасся, все равно, засыпая, он окажется снова в родительском доме, связанный и окровавленный перед их телами. Как будто по-настоящему спастись невозможно. И не только он. Цзян Чен знал, что Вэй Усянь видел похожие сны. Не то чтобы его брат признал бы подобное вслух, но Ваньин быстро выучился тому, как уговорить Вэй Усяня сесть, поесть что-нибудь, подремать, когда ловил его, шатавшегося по Пристани Лотоса с бешеными глазами. Даже А-цзе не была исключением. Сколько раз Цзян Чен заставал ее на кухне рано утром с синяками под глазами, готовившую что угодно, лишь бы только занять дрожащие руки? В такие дни Цзян Чен и Вэй Усянь, казалось, двигались, как единый организм, укутывая ее в теплые плащи, выдумывая причины остаться рядом с ней подольше. Но чтобы его муж?.. Он даже не думал… Казалось до ужаса неправильным, что подобные сны могут овладеть и им, спокойным, бесстрашным Цзэу-цзюнем. Только вот он уже знал, осознал Цзян Чен, сдвигаясь, чтобы лечь бок о бок со своим мужем. Безумный вопль разбудил его как-то ночью, и Цзян Чен выскочил из кровати — враги мерещились ему, огонь, нападение. Но к тому моменту, как он достиг раздвижной двери, разделявшей их, Ваньин засомневался. И когда он позвал Лань Сиченя, все, что он услышал в ответ было: «Я в порядке. Возвращайся в кровать». Даже если тот голос звучал немного неровно, Цзян Чену хватило такта проигнорировать это. Не ему советовать Лань Сиченю, как справляться с кошмарами. У него наверняка был свой способ, не хуже, чем ваньинов. Но сейчас он не мог просто уйти. Его руки уже тянулись к плечам Лань Сиченя, намеренные растрясти его. — Лань Сичень, — зашептал Цзян Чен мягко, торопливо, — Лань Сичень! Проснись! Прошли годы с тех пор, как он будил кого-то из кошмара. Последний раз был еще в детстве, когда они с Вэй Усянем делили комнату. Но каким-то образом он помнил, как лучше прикасаться, как лучше говорить. Лань Сичень застонал в страхе, пришедшем из воспоминаний, голова металась из стороны в сторону. — Проснись же! — зашипел на него Цзян Чен, пытаясь вложить больше сил в толчки по сиченевым плечам — ну почему они настолько широкие? — Это неправда, просто сон! Боги, неужели это из-за него? Они еще никогда раньше не засыпали вместе. Если то, что Ваньин спал рядом, растревожило Лань Сиченя, если каким-то образом подпортило его сны… — Просыпайся, — молил он, руки его теперь почти полностью обвивались вокруг мужа, прижимали его к Цзян Чену крепко. Их головы были близко, ваньиновы губы — совсем рядом с ухом Лань Сиченя. — Лань Хуань, — имя, которое он так редко разрешал себе произносить, было наполнено нежностью и волнением. — Лань Хуань. Просыпайся. Все хорошо. Глаза Лань Сиченя распахнулись. Он хватал воздух ртом, дышал так тяжело, словно только что бежал. — Где?.. — спросил он, хрипло после криков. Рука метнулась со скоростью молнии, обхватила Цзян Чена за талию. Лань Сичень никак не контролировал свою силу сейчас — пальцы впились в ваньиново тело, оставляя синяки. — Ты дома, в Облачных Глубинах, — сказал ему Цзян Чен. — Дома и в безопасности. Все в порядке. Лань Сичень смотрел на него, не видя, черными — один зрачок — и опухшими от слез глазами. — Шуфу… Ванцзи… — Оба в порядке, оба в безопасности, — сказал Цзян Чен. Даже когда тело Лань Сиченя выказывало все признаки страха, боролось за выживание в призрачном бою, первые его мысли были о других. — Они тоже здесь, дома. Не волнуйся. С ними все хорошо. Его муж продолжал смотреть на него еще одно долгое мгновение, а затем обмяк, словно у марионетки отрезали нити. — А-Чен, — выдохнул он, голос тихий и дрожащий. Одинокая слеза вытекла из уголка глаза. Рука так и продолжала цепляться за ваньинову талию. Цзян Чен почувствовал, как горькая нежность наполняет его: гнев, что Лань Сиченю пришлось так настрадаться, смешанный с острым волнением за него. Что-то ныло в его груди, под ребрами — сквозная рана от невидимого ножа. — Все хорошо, — повторил он, осознав, что его руки так и не прекратили двигаться по плечам Лань Сиченя. Когда он перестал трясти его — начал гладить, массировать в попытке разогнать напряжение в мышцах. Он склонился чуть ближе вперед, подчиняясь влечению сиченевой руки. — Все в порядке. Война кончилась, она больше не навредит тебе. Все спасены. Лань Сичень все еще сжимал его, все еще притягивал к себе как можно ближе. Цзян Чен опустился на кровать полулежа. — Все хорошо, — сказал он. Лань Сичень прильнул к нему, спрятал лицо у него на груди. Оно было мокрым, все в поту и слезах, поблескивавших в слабом свете. Его волосы, распущенные для сна, упали на ваньиновы спальные одежды. У Цзян Чена перехватило дыхание на мгновение. Лань Сичень никогда не прикасался к его груди, даже не смотрел на нее с их первой ночи. Теперь же его голова прижималась там в поисках утешения, слезы капали туда, где прятались шрамы. Сильная рука все еще обнимала Ваньина за талию. Если Лань Сичень и касался Цзян Чена, то всегда обдуманно, всегда осторожно, и то, что теперь было по-другому, отозвалось в ваньиновом сердце болью, словно провернулся тот невидимый нож. И все же, почему-то эта боль была сладкой. Они так и лежали — Цзян Чен бормотал какую-то чепуху, пока сиченево дыхание не выровнялось. Ваньин лежал спиной на подушках и вполне мог бы уснуть и так, только не был уверен, что этому будут рады. На горьком опыте он знал, что сам терпеть не мог, когда кто-то видел его таким, испуганным после кошмара, рявкал на любого, кто был свидетелем его слабости. К тому же, они с Лань Сиченем всегда спали раздельно. Но едва он попробовал двинуться, пальцы Лань Сиченя впились в него, — цеплялись за него, подумал Цзян Чен почти в ужасе — и он прошептал, тихо и хрипло: — Останься. Цзян Чен замер. — Прошу, — сказал его муж, все еще прижимаясь щекой к гладкой ткани его одежд. Цзян Чен еще никогда не слышал, чтобы этот голос настолько напоминал всхлип. — Только в этот раз, прошу. Останься. Вероятность того, что Ваньин смог бы отказать этому голосу, была не больше вероятности, что он сменит свое имя на Вэнь. Он снова упал на подушки, утягивая Лань Сиченя с собой. Одна из его рук обнимала мужа за плечи, прижимая к себе, другая гладила его по голове. — Я останусь, — прошептал Ваньин. — Все хорошо, я здесь, я не уйду. Он повернул голову так, чтобы губы слегка касались сиченевых волос. — Я с тобой, все в порядке. Лань Сичень продрожал, расслабился, пальцы продолжали сжиматься и разжиматься на ткани ваньиновых одежд. Дыхание его становилось все медленней, все спокойней. — Ты в безопасности, — пробормотал Цзян Чен, придавленный теплым весом своего мужа. — Я здесь, я останусь с тобой. Ничто не причинит тебе вреда, пока я здесь. Что за бессмысленное обещание. У него не было ни ядра, ни сил, чтобы действительно противостоять врагу. И это было совсем неважно. В глубине души он знал, что без раздумий встанет между этим человеком и любой из опасностей. Это знание едва не сводило его с ума. Он даже не задавался больше вопросом о том, он ли послужил причиной. Он знал, что в следующий раз, услышав крик в ночи, сразу же прибежит, чтобы защитить Лань Сиченя от его кошмаров. — Я с тобой, — прошептал он нежно, как тайну, — А-Хуань. Они лежали так, пока сон не пришел.

***

В следующий раз Цзян Чен просыпался медленно. Солнечный свет мягко вытянул его из сна в полудрему с закрытыми глазами. Тело его словно все еще спало, было таким расслабленным, теплым. Было очень хорошо. Он открыл глаза медленно, моргнул. Лань Сичень все еще лежал на нем, все еще прижимался лицом к его груди, их ноги переплелись. Все тело Цзян Чена двигалось от дыхания его мужа. Липкая от пота прядь волос прилипла к сиченеву лбу. Цзян Чен вздохнул. Значит, они так и уснули вместе. Он не знал, что и думать. Вообще не хотел думать. В слабом утреннем свете его разум казался пустым, вымытым начисто. Цзян Чен не мог заставить себя подумать хоть о чем-то, когда Лань Сичень лежал на нем вот так, теплый даже через все слои их одежд, с щекой напротив его сердца. Цзян Чен уже очень давно не спал вместе с кем-то — в детстве последний раз, когда они с Вэй Усянем делили кровать. Сейчас же каждое касание, каждое малейшее движение словно заново вытягивали напряжение из его тела, расслабляли его. Ваньин закрыл глаза, но свет проникал сквозь веки. Если судить по этому факту, было уже гораздо позже, чем пять часов. Он должен был разбудить мужа. Он не хотел. Было так хорошо просто лежать так, телом к телу, и не думать. Он не хотел двигаться, желал остаться в том тихом, спокойном месте, которое они построили прошлой ночью. В месте, где не было слез. Цзян Чен не хотел его разрушить. И все же, рано или поздно им придется встать и разойтись по своим делам. Муж его, само собой, не обрадуется, узнав, что из-за Цзян Чена они опоздали. Когда-нибудь это все равно кончится: это давление, теплая, уютная тяжесть… И даже больше — ощущения, певшие у него под кожей, разбегавшиеся к кончику каждого пальца, которыми его предательское тело упивалось, к которым восставало так охотно… Цзян Чен осознал с чем-то слишком медленным и сонным, чтобы быть ужасом, что он возбужден. Ну конечно. Не один раз просыпался он так в своей отгороженной комнатке в ханьши. Не было бы никаких проблем, — да и сейчас, честно говоря, едва ли ощущалось как проблема, слишком уж приятно было то, как сладко прижималось его возбуждение под весом тела мужа — если бы он был один у себя, а не здесь, с Лань Сиченем, который мог проснуться в любой момент и понять. С Лань Сиченем, который, как Цзян Чен мог весьма и весьма отчетливо ощущать сквозь ткань их спальных одежд, был возбужден не меньше. И так он лежал, не зная, что делать, дыхание прерывалось каждый раз, когда Лань Сичень двигался над ним. Ему разбудить?.. Или же выскользнуть из кровати, спрятать себя и постыдные реакции своего тела… Он не понимал, как следует поступить. Знал только то, что не мог вынести даже мысли о том, чтобы двинуться. Цзян Чен размышлял об этом, все еще в полудреме от ощущений и прикосновений, и его взгляд снова выхватил ту прядь волос на лбу. Он протянул руку и смахнул ее, не подумав. Лань Сичень повернул голову к его ладони, моргнул. — А-Чен, — прошептал он, хриплый со сна. Лань Сичень выглядел так, будто не вполне понимал, где находится. А затем улыбнулся так нежно, что дрожь пробежала по всему ваньинову телу. Дорожки высохших слез все еще можно было заметить на его лице. «Не двигайся, — подумал Цзян Чен. — Полежи так еще». — Прости меня, я не хотел тревожить твой сон, — сказал Лань Сичень мягко. И этот спокойный голос, грубоватый от пробуждения… звучал почему-то так, будто Сичень не ожидал Цзян Чена здесь увидеть. — Нет-нет, — ответил Ваньин, — я прекрасно выспался. И это было правдой. Он чувствовал себя лучше, чем во все предыдущие месяцы. Цзян Чен подумал: «Мое брачное ложе», но мысль тут же растворилась. Выражение лица Лань Сиченя стало совсем непонятным. Цзян Чен был слишком сонным, чтобы пытаться разгадать его. Что-то мягкое, нежное, что-то в глазах… Ваньинова рука все еще парила у виска Лань Сиченя, пальцы едва касались кожи. Лань Сичень повернул голову, чтобы поцеловать его ладонь. Затем потянулся и свел их губы вместе. Цзян Чен поцеловал в ответ, выдохнул сдавленно от такого простого прикосновения — движение позволило им, возбужденным, притереться друг к другу, пах к паху. Цзян Чен чувствовал, как щеки заливает краской. Тело его было слишком расслабленным, слишком удобно лежало, чтобы помнить про стыд. Когда поцелуй прервался, Лань Сичень все продолжал смотреть на него, губы его были слегка приоткрыты. — А-Чен, — сказал он, и с этим голосом Цзян Чен был отлично знаком. С ним, низким и теплым. Хриплым по совсем другим причинам. — Прости, если я ошибаюсь, но позволю себе предположить… Как вообще кто-то может говорить настолько сложными фразами, едва проснувшись? — Это не… — прервал его Цзян Чен, его уши горели. — Это не… предположение. Он поерзал полубессознательно, услышал, как Лань Сичень резко вдохнул. — Я хочу этого, — проговорил Цзян Чен. Звук словно одолжил ему смелости. Его тело просыпалось, вспоминало о голоде. Если ему и придется покинуть то спокойное место из прошлой ночи, то пусть это будет так, через близость, ставшую почти привычной. Тогда и уйти он сможет так, как они привыкли. Так же, как они обычно разделяются после. Что-то в выражении лица Лань Сиченя расслабилось. Он наклонился, чтобы поцеловать Цзян Чена снова, вжался в него и простонал низко в губы. Ваньин обнял его за шею, чтобы показать, что он не против, побудить его двигаться дальше. Вплел пальцы в сиченевы волосы. Объятие распалось, когда Лань Сичень начал целовать ниже, по краю ваньиновой челюсти. И еще ниже, по его шее. Он целовал и целовал, открытыми, влажными поцелуями, и Цзян Чен, наверное, должен был делать что-то, а не просто лежать там, но просто лежать там было так хорошо… И опять же, Лань Сиченю, похоже, нравилось засасывать кожу на его шее, по краю ключиц, оставлять метки. У Цзян Чена, конечно, было совсем мало опыта, но подобное сложно было не заметить. Каждый раз, когда они ложились вместе, губы Лань Сиченя были везде, где только могли: на ваньиновом горле, на его плечах, на кусочке открытой кожи его груди, над самым воротом нижних одежд. Он почувствовал, как зубы Лань Сиченя метят его прямо над ключицей, и издал тихий, беспомощный звук. Было так глупо чувствовать… что-то определенное насчет этих следов. Не то чтобы Лань Сичень мог заявить свои права на него еще более явно. Они уже были женаты, и, кроме того, ни одна из меток никогда не выходила за пределы ваньинова высокого воротника, все они были тщательно скрыты одеждой. И все же — дыхание Цзян Чена прервалось снова, когда губы его мужа проскользили по впадине горла — все же, его тело под слоями одежд ощущалось совсем иначе, когда метки были на нем. Когда только он знал, что они там. Словно его тело пробудили, переделали что-то в нем. А сейчас оно просто плавилось от счастья, когда Лань Сичень прижимал Цзян Чена к кровати своим тяжелым, теплым весом. Мое брачное ложе… Конечно же, правильно было чувствовать себя настолько уютно, настолько на своем месте именно в этой из всех кроватей? Ваньиновы бедра подались к бедрам Лань Сиченя, сонно, но с голодом, и когда Лань Сичень простонал в ответ, Цзян Чен скорее почувствовал, чем услышал. И теперь хотел почувствовать снова. Хотел дать Лань Сиченю все, чего тот когда-либо желал. Он был настолько расслаблен… Мысль была сумасшедшей, и сам Цзян Чен, очевидно, сошел с ума, если подумал об этом, но… если все его тело настолько мягкое и податливое, не будет ли он достаточно расслаблен и там, чтобы Лань Сичень просто… скользнул в него и взял его, протолкнулся внутрь и заклеймил его снова… Ваньиновы бедра раскрылись сами собой, ноги задвигались, чтобы обернуться вокруг Лань Сиченя. И тот, всегда настолько внимательный к малейшим деталям, выдохнул Цзян Чену в ключицу. — Ох… — Цзян Чен почувствовал всплеск удовлетворения от того, насколько близок был этот звук к стону. — Ох, А-Чен, неужели ты хочешь… Ваньин сжал его бедрами, притягивая к себе ближе, надеясь, что его взгляд и тело расскажут Лань Сиченю без слов, чего он хотел бы. Так и получилось. — У нас нет времени, — пробормотал Лань Сичень, практически задыхаясь. — Мы не можем… Затем, казалось, какая-то мысль осенила его. — Попробуем так… Перевернись-ка, А-Чен, — он отстранился, быстро и легко, помог Цзян Чену встать на колени и опереться на руки. Цзян Чен уткнулся головой в подушку. Обычно ему не нравилось, когда кто-то находился у него за спиной, но сейчас, когда он все еще был настолько расслаблен, когда сон все еще затормаживал каждую его реакцию, это не ощущалось так уж ужасно. Он услышал, как Лань Сичень потянулся за маслом, которое хранил у кровати. Неужели они все же?.. Затем ткань задвигалась — его муж закинул подол спальных одежд ему на талию. Ладони в масле скользнули меж его ног, смазали внутреннюю часть бедер — Цзян Чен схватил воздух ртом, отчасти от удивления, отчасти от острой вспышки удовольствия от прикосновения. А затем Лань Сичень накрыл его собой, прижался грудью к ваньиновой спине, ввел свой твердый член меж его ног. Прошептал: — Сожми бедра крепче для меня. Цзян Чен сделал, как сказано, и Лань Сичень задвигался, и ох… ох… было так хорошо. Он выдохнул резко — звук на полпути к вскрику. Лань Сичень толкнулся вперед, заскользил меж его бедер и по ваньинову собственному возбужденному члену, затем снова подался назад… Цзян Чен внезапно стал очень благодарен, что прошлой ночью они нашли в себе силы вытереться, так что теперь никакие засохшие жидкости не мешали гладкому скольжению. Он запрокинул голову, дышал резко, часто, беспомощно. Бедра Лань Сиченя толкались к нему равномерно, неспешно, бились о ваньиновы ягодицы. Цзян Чен задрожал сильнее, прижал голову крепче к плечу мужа. Он знал, что можно и так, видел что-то подобное в весенних книгах, вот только весенние книги значительно преуменьшили то, насколько приятным это действо может быть. Когда грудь Лань Сиченя прижималась к спине Цзян Чена, когда его ноги, его колени окружали ваньиновы, удерживали его на месте. Когда каждый малейший кусочек его тела был окутан, накрыт. Ни одна весенняя книга не могла бы подготовить его к этим ощущениям. Одна рука Лань Сиченя оборачивалась крепко вокруг бедер Цзян Чена — он чувствовал силу этой руки каждый раз, когда его тело двигалось вперед от мощных толчков. Его накрыли, окутали и держали, держали там, где Лань Сичень хотел, чтобы он был. Эта мысль словно озарила его изнутри, тело бросило в жар. Его кровь бурлила в нем, горячая, приливала везде, где Лань Сичень касался его. Румянец, казалось, залил его целиком и теперь обжигал. Цзян Чен дышал все тяжелее, звуки, которые он издавал, становились все выше, все громче. Останься со мной, останься вот так… Как мог он заставить себя не хотеть этого? Кто смог бы противиться, смог бы не чувствовать себя, как он, когда Лань Сичень накатывался на него раз за разом, когда его бедра толкались так жадно? Когда губы Лань Сиченя целовали его везде — по плечам, по основанию шеи? Эти мягкие губы и острые, впивающиеся зубы посылали острую боль-наслаждение сквозь все ваньиново тело. Цзян Чен выдохнул низкий стон, когда движения Лань Сиченя стали нетерпеливыми, бедра больше не вкручивались лениво, врезались в него теперь. Лань Сичень сжал руку вокруг него крепче, фиксировал его на месте. Удерживал, чтобы толкаться к нему, пока голодные губы все не отрывались от его плеча… — А-Чен, — прошептал Лань Сичень ему в шею, — с тобой так хорошо… Цзян Чен выдохнул резко, удивленно, от того, сколько гордости и удовольствия принесли ему эти слова. Ликование, сладкое и жадное, наполнило его до краев. Вторая рука Лань Сиченя скользнула выше, обхватила его член и теперь гладила его, большой палец потирал головку. Цзян Чен был близок, так близок… Он почувствовал сиченевы губы, а затем и зубы у себя на загривке, и издал звук, который отрицал бы, что издал, даже под пытками. Потянулся к голове Лань Сиченя одной рукой, чтобы удержать его там. В следующее мгновение он ощутил, как Лань Сичень дрожит всем телом рядом с ним, горячую жидкость на бедрах, на кровати. Рука на его члене сжалась крепче, и Цзян Чен кончил тоже, со вскриком, с руками Лань Сиченя на нем, его зубами в загривке. Лань Сичень отпустил его, и ваньиновы ноги даже не постарались удержать его вес — он просто свалился на кровать. Рука мужа откинула волосы с его шеи, и Цзян Чен подумал: не любуется ли он метками, которые сам же и оставил. — Я нас вытру, — услышал он, но пальцы Лань Сиченя задержались в его волосах чуть подольше, прежде чем он ушел. Цзян Чен зарылся лицом в подушку. У них не было времени полежать вместе — так и бывает, когда занимаешься чем-то подобным с утра. Но его тело все еще жаждало близости, даже несмотря на то, что только что получило сполна. Чем больше ему давали, тем больше оно хотело. Тем больше он хотел. Он хотел… те украденные моменты из прошлой ночи, когда он обнимал Лань Сиченя, когда пальцы его мужа цеплялись за его одежды. Щеку его мужа у своей груди. Они покинули то тихое, спокойное место, но голод никуда не ушел. Он слышал, как Лань Сичень наливает воду. Сердце ныло внутри, нежное и ранимое, под грудиной. Цзян Чен не мог перестать думать о слезах Лань Сиченя, впитывающихся в его спальный халат, губах Лань Сиченя на своей шее, о Лань Сичене, накрывшем его своим телом, двигающемся на нем… Не мог перестать гадать, нужен ли он своему мужу в той же мере.