Глупый мальчишка

***

      Облокачиваюсь о прохладную стену и наблюдаю, как слегка захмелевший парень осторожно наклоняется над раковиной и принимается умываться. Удачно задравшаяся футболка открывает мне новые достоинства его фигуры: темная джинсовая ткань выгодно подчеркивает округлые ягодицы — не могу не признать, этот мальчишка весьма симпатичный.       Как только посторонние голоса замолкают и излишне шумная компания покидает помещение, я не спеша направляюсь к умывальникам: включаю ледяную воду, охлаждаю свою ладонь и кладу ее на затылок Пита. Я чувствую его напряжение: не дергается, но мышцы моментально становятся каменными. С ощутимым, но все еще не болезненным нажимом приступаю массировать чужую шею, скольжу по гладкой, непривычно мягкой для мужчины коже — крепкий и нежный, приятный контраст.       Пит замирает на месте, не шевелится и вдыхать начинает значительно реже — дразнить его так весело! Когда мои пальцы бесцеремонно проникают за ворот его футболки и деликатно оглаживают спину, парень вздрагивает — довольно ухмыляюсь и незамедлительно «успокаиваю»: — Не бойся, — заботливо произношу, прежде чем оглушить следующим, — сегодня я тебя не обижу.       Тяжело и довольно громко сглатывает, на несколько долгих минут прикрывает глаза и… расслабляется? Этот парень умеет удивлять: с чего вдруг он решил мне поддаться? Неужели самый преданный щенок в помете способен ослушаться приказа своего хозяина?       Как только тело Пита окончательно перестает сопротивляться и само тянется к моим рукам, я прекращаю: — А теперь, — ненавязчивым движением приподнимаю его корпус и утягиваю за собой на выход, — на свежий воздух.

***

      Необычно. Всегда серьезный и сосредоточенный на работе парень, ответственный и вполне толковый телохранитель, сейчас заваливается назад и опирается о массивную колонну, непослушными пальцами вытягивает необходимые курильщику атрибуты и безрезультатно шарит по карманам в поисках зажигалки. — Не стоит, — надвигаюсь на Пита и нехитрым движением вынимаю зажатую между его губ сигарету, — станет хуже.       Пит успевает только приподнять голову и сфокусироваться на моем лице, когда я делаю следующий шаг в своей невинной игре, а именно протягиваю ему открытую бутылку воды.       Я не скрываю своего наслаждения, мне нравится его замешательство. Пит никогда не был простым, наивным мальчишкой, который даже близко не представляет, в какую беспросветную задницу он попал. Он четко осознает «прелести» нашего мира и в той же степени знает, что даже один безрассудный поступок, одна маленькая ошибка может стоить кому-то жизни. Пока его недалекий дружок Порш тянет в рот всякую гадость, на сомнительных мероприятиях принимает напитки с чужих рук, Пит в подобных ситуациях думает: долго и упорно всматривается в мои глаза в попытке, полагаю, раскусить мои мотивы — сплошное очарование.       Самое время усыпить его бдительность, перевести внимание на очередную легкую шалость: демонстративно подношу отобранную сигарету к своему рту и с довольной улыбкой закуриваю — как ты относишься к косвенным поцелуям, а, Пит? Упиваюсь моментальной реакцией: его застланные пьяной пеленой глаза проясняются, их освещает пылкий огонек шокирующего непонимания. — Ну что, — выдыхаю клубок табачного дыма, игриво приподнимаю брови и произношу с вызовом, — возьмешь?       Каждую шавку в доме дяди научили не доверять нам, членам побочной семьи: что же на это скажешь ты, Пит?       Значительно быстрее, чем в прошлый раз, он успокаивается: — Спасибо, — неожиданно нежно мне улыбается, принимает протянутую ему бутылку и тут же накидывается на содержимое.       Безусловно, прихваченная из бара вода не содержит ничего, что способно негативно повлиять на его состояние, физическое или моральное. Несмотря на свой «послужной список», Пит никогда прежде не был и все еще не является для меня мишенью, но даже этот неизвестный ему факт не дает никаких гарантий. Почему он решил рискнуть? — Господин Вегас, — я оборачиваюсь на его тихое, едва уловимое обращение, — Вы приехали к Поршу?       Я ухмыляюсь заданному вопросу: а к кому же еще, малыш? Думаешь, я сгораю от желания оторваться в компании моего неугомонного и вызывающего исключительно головную боль кузена?       Зачем ты спрашиваешь, если прекрасно знаешь ответ, Пит? Разве слухи в доме основной семьи не распространяются мгновенно? Или, хочешь сказать, я зря открыто выражаю свою «симпатию» к этому несносному парню именно на публике?       И пусть вопрос мне кажется максимально глупым, смелость его хозяина меня ощутимо возбуждает.       Я прекрасно знаю, насколько безжалостным и кровожадным меня представляют люди, в большинстве своем это чистая правда. Обычно подчиненные из любой семьи, основной или побочной, не решаются сказать мне больше пары слов в качестве отчета о проделанной работе. Пит же один из немногих, кто осмеливается интересоваться моими действиями или взглядами — я давно заметил, что этот мальчишка совершенно меня не боится: опасается и вечно подозревает во всех смертных грехах, но не боится.       Что же ты во мне такого видишь, Пит? Или, напротив, не замечаешь? — Может быть, — кормлю его полуправдой, и на некоторое время мы оба замолкаем.