Глупый мальчишка

***

      Ровное и непрерывное — я стою достаточно близко, чтобы отчетливо слышать чужое дыхание. Насчитываю стабильные десять циклов в минуту и поистине восхищаюсь самообладанием этого парнишки: когда ты научился держать себя в руках, Пит? Еще немного и я действительно поверю, что ты способен расслабиться в моей компании, почувствовать себя спокойно.       Разгадать его маленькую тайну мне не позволяют, кое-чье недовольное ворчание разрезает приятную тишину внутреннего дворика: — Пит, где тебя носит?! — Порш, в данный момент особо раздражающий, обнаруживает своего товарища и быстрым шагом направляется в нашу сторону, — помоги мне.       И что ему на месте не сидится?       Прежде чем в наше с Питом уединение беспощадно ворвутся, я использую свой, вероятно, последний шанс подразнить этого славного щеночка: легко, словно невзначай, касаюсь его плеча своим и вынуждаю посмотреть мне прямо в глаза.       Пит, которого я привык видеть, остерегается длительного зрительного контакта со мной — ему проще притвориться идиотом: ворочать своей бестолковой головой, цепляться взглядом за все близстоящие предметы и истерично болтать без умолку.       Покажешь, насколько ты устал от моих бесчисленных уколов психологического насилия, малыш? Как противно тебе очередное физическое взаимодействие? Может, отпустишь себя и продемонстрируешь мне долгожданное облегчение и благодарность своему ублюдскому дружку, который, наконец, вытащит тебя из моих коварных лап?       Напыщенная улыбка сползает с моего лица, когда вместо ожидаемых эмоций я вижу лишь одно четко транслируемое чувство — сожаление: какого черта, Пит?! Почему ты не прячешь свои глаза, почему смотришь на меня с легкой досадой? Какие мысли гуляют по твоему больному сознанию?       Я несколько растерянно наблюдаю, как этот безумный опускает свои веки, окончательно обмякает и перестает реагировать на окружающий его мир. — Что случилось? — моментально собираюсь и интересуюсь достаточно любезно, чтобы «мой ненаглядный» не понял, насколько нежеланная для меня наша беседа. — Кажется, я перестарался с травяными напитками, — с нотками отчаяния признается, тяжело вздыхает и простодушно делится навалившимися на его плечи трудностями, — у меня три пьяных тела в баре. — Четыре, — незлобно посмеиваюсь и указываю на притаившегося у меня под боком парня. — Пит? — практически стонет Порш, подходит ближе к приятелю и начинает размахивать руками перед его лицом.       Неужели такой хороший, правильный мальчик продолжит бессовестно игнорировать своего коллегу? — Прости, — невнятно бормочет этот коварный актеришка и натягивает свою фирменную широченную улыбку. А я тебя недооценил, малыш. — Ладно, — на несколько мгновений Порш опускает голову и ощутимо сдавливает виски; когда успокаивается, кладет свою огромную лапу на заднюю часть шеи Пита и приговаривает, — поехали домой.       Домой? Интересно, в какой именно момент особняк основной семьи стал для него домом? Может, когда мой дорогой братец трахнул его, воспользовался затуманенным рассудком наивного мальчишки? Или прилюдные унижения на следующее утро навели Порша на такие «нежные» мысли? Посмею предположить, милые мордашки элитных шлюх Кинна, шныряющих по коридорам того самого дома, делают его роднее. Какой же Порш жалкий!       Комментировать его абсурдные слова у меня нет никакого желания, а вот ограничить некоторые его действия — очень даже: — Думаю, Питу стоит еще немного подышать свежим воздухом, — я перехватываю ладонь Порша и аккуратно отвожу ее от чужого тела, — я привезу его позже.       Вынужден действовать осторожно, хотя я страстно желаю вырвать его поганые руки и затолкать поглубже в его подтянутую задницу — не знаю почему, но этот властный жест по отношению к Питу меня изрядно раздражает.       Ни Поршу, никому другому я не позволю прерывать свои сладостные игры: ну что, Пит, посмеешь мне возразить? — Клеишься к моему другу? — несмотря на усталость, допрашивает меня живенько: губы кривит в подобии улыбки, глаза щурит в сомнении, а в голосе нет и намека на шутку. — Или просто хочу помочь тебе, — отвечаю мягко и ненавязчиво поглаживаю грубые пальцы — ничего особенного, легкий фарс для поддержания легенды.       Грубая кожа — не такая гладкая, как у некоторых… даже в момент флирта с другим человеком не могу перестать думать о том самом друге, к которому «клеюсь»: почему ты молчишь, Пит? Мы обсуждаем твое ближайшее будущее, неужели ты совсем не хочешь сбежать? — Хорошо, — Порш бросает поникший взгляд на своего несопротивляющегося приятеля и направляется прочь, — я вас встречу.       Так просто? Он отдал своего перебравшего друга, едва соображающего и беззащитного, мне — человеку, которого опасается любое здравомыслящее существо? Порш оказался еще глупее, чем я предполагал.       Но насколько глуп сам Пит, если предпочел остаться в моих руках?