Прозерпина

В коридорах всегда было тихо, если не считать всепоглощающего гула ветра — своего рода дыхания Деметры. Того, что никогда не прекращалось и что поддерживало на корабле жизнь. Стиан не любил этот звук, но пока шум был, это означало что всё в порядке, что система вентиляции работает и никаких неполадок с кислородом нет. Освещения на корабле почти не существовало — энергию берегли. Блуждать в темноте не хотелось никому, но что поделать. Со временем Стиан даже как будто привык и почти не шарахался от малейшей тени, не подскакивал от каждого шороха. За то время, которое он пробыл на Деметре, он исходил корабль практически вдоль и поперёк, а ведь Деметра была огромна. Настолько огромна, что в первый раз, когда Стиану впервые разрешили выйти из отсека адаптации и прогуляться, ему показалось, что он находится в настоящем закрытом городе. Жаль он не помнит взлёта. Чтобы поднять такого колосса в небо должно произойти настоящее чудо. Потолки коридоров, сделанных не четырёхугольными в разрезе, а скорее овальными или круглыми, были очень высокими. Они напоминали ходы гигантского муравейника. Томас говорил это сделали для того, чтобы люди не слишком напрягались — дескать отсутствие углов и прямых линий лучше влияет на человеческое восприятие. Надо отдать должное, Деметра казалась бы ему красивой, если бы не успела так осточертеть. Томас был тем, кто продолжает свою работу даже когда всё летит в тартарары. Он вообще многим казался каким-то особенным, светлым человеком. Его любили. И, наверно, только Стиан знал что на самом деле по ночам он тихо всхлипывает, уткнувшись лицом в койку и прижимая к себе розовую пожёванную резиновую косточку. Когда-то на Деметре были животные. Их взяли с собой чтобы расслабить людей, уменьшить уровень их стресса. О чём они только думали, беря в космос собак? Могли бы ещё хомяков захватить. Почти все собаки погибли в результате аварии. Бросаясь к хозяевам сгорали во взрывах, вылетали через бреши в открытый космос, умирали от обморожения и под завалами. Последняя — овчарка Дианка — испустила дух на руках Томаса. Она прожила дольше всех, до последнего держала голову приподнятой, чуть виляла слабеющим хвостом, часто дышала. А потом как-то виновато опустила глаза, положила морду на дрожащую руку хозяина и больше не подняла. Стиан помнит как тихо вдруг стало в тёмных коридорах корабля. Как обычно собранные и серьёзные люди смотрели перед собой совершенно пустыми глазами не в силах нарушить безмолвие. И как Томас очень тихо и коротко прошептал: «Я буду скучать». Все знали о его горе. Но почему-то со временем деловитость Томаса, его вечно горящие глаза, задорный голос и быстрая речь, полная шуток, заставили чужую боль притупиться. Чужую. Но не свою. Стиан знал и помнил. Он понимал что Томас меньше всего на свете хотел с кем-то говорить о Дианке, но если видел его одного и необычно тихого у какого-нибудь окна, обязательно подходил и, положив руку ему на плечо, какое-то время стоял рядом с Томасом, глядя с ним вдаль. Тот понимал без слов. Расходились они тоже молча. В этом коридоре было чисто. Он был расположен достаточно далеко от отсеков с пробоиной, поэтому не пестрел пятнами крови, трещинами, обломками или черными следами пламени. Со временем такие грязные коридоры, конечно, стали расчищать. Люди занимались этим от скуки, от любви к чистоте или ненависти к прошлому, которое они пытались забыть, убрав все следы аварии. Постепенно людей становилось всё меньше и меньше. А желающие убираться вскоре исчезли совсем. В конце концов в грязные коридоры можно просто не ходить. А грязное прошедшее можно не вспоминать. Ему хотелось знать почему так происходит. Почему люди, имея прошлое, отказываются от него. Неужели здесь, на пустом, чуть живом корабле у них есть какая-то замена воспоминаниям? Что вообще может быть ценнее твоих воспоминаний? Цену вещи понимаешь только с её потерей. Ну или когда её нет в принципе. Стиан был одним из «второго поколения». Полёт до звезды должен был занять большой срок. Настолько большой, что люди на Земле боялись что учёные просто не доживут до возвращения. Поэтому второе поколение было страховкой. Детей и подростков, рисующих созвездия, собирающих модельки ракет и по сотому разу пересматривающих «Звёздные войны», пригласили на участие в настоящей большой экспедиции. Маленькие мечтатели опрометью кинулись за ожившей фантазией. И не всех родители успели остановить… У детей отняли всё. Их семьи. Их прошлое. Их время. Второе поколение погрузили в анабиоз прямо перед стартом. Они не услышали ни обратного отсчёта, ни восторженных криков людей, ни плача родителей. И не увидели как родная планета уносится вниз в клубах дыма двигателей. Разумеется власти об этом не особо распространялись, но вряд ли им удалось это скрыть. Чем всё кончилось там, на Земле, Стиан мог только догадываться. Проспав в криохранилище два с половиной десятка лет бывшие дети проснулись, но встретили их не зеркальный блеск полированного металла и звёздные россыпи за панорамными иллюминаторами, а грохот, сирена, крики и красный мигающий свет аварийного освещения. А ведь это даже не было худшим. За те годы сна часть второго поколения забыла всё. Начисто. Они уже не были детьми. Они были взрослыми людьми, которые будто только что родились. Да, они умели ходить, думать, говорить, но у них ничего не было позади. У кого-то было. Кто-то со временем вспомнил что любит картошку, кто-то — что жил до этого в маленьком домике в горах. Кто-то помнил родителей и друзей. А Стиан не помнил ничего. Он старался. Долго. Упорно. Иногда он часами сидел один в тёмной комнате и прислушивался к своим мыслям. Напрасно. Одно за другим проклёвывались воспоминания у его сверстников, отходящих с ним от глубокого сна и страшного пробуждения. Один за другим они находили потерянное и на глазах становились сначала счастливыми, а потом… Потом приходило осознание. «Моя бабушка вряд ли доживёт до моего возвращения», «Моя мама не узнает меня когда я прилечу», «В моём саду состарятся все яблони и их вырубят», «Я уже буду слишком взрослым чтобы ещё раз сходить в Диснейленд…», «Когда я вернусь я не смогу из-за возраста играть в футбол» и так далее. А Стиан словно оставался в стороне. Кажется он был единственным кто не помнил ничего. Даже собственное имя узнал с таблички на капсуле. Многие плакали, сожалели о своей глупости в детстве — кто-то сбежал из дома, кто-то обманул родителей, а кого-то просто некому было останавливать. Но Стиан ничего не помнил. А в документах он, как не искал, ничего кроме медицинских данных о себе не нашёл. Кто-то говорил что ему повезло и не о чем сожалеть. Кто-то сочувствовал что ему нечего вспомнить. А сам он не знал. Ему просто хотелось знать кто он. И кем был до Деметры. Ведь если не помнишь чего-то, не значит что ничего не было. Это очень просто сказать и сложно осознать. Не каждый в принципе может в такое поверить. Но Стиан смог. Ему помогли. Персиваль Феникс — добродушный задумчивый учёный — встретил его когда-то в одном из бесчисленных коридоров корабля. Стиан помнит, что слегка оробел от его представительного вида, черных шнурков на очках и проницательных серых глаз. Однако стоило незнакомцу заговорить, как Стиан выдохнул. Это был какой-то особенный, приветливый и успокаивающий голос. И с тех пор он мог часами слушать нового знакомого. Персиваль, почему-то попросивший Стиана называть его просто профессором, мог говорить о чём угодно. О звёздах, о растениях, об истории или о жизни. Стиан не знал как и почему завязалась их дружба. Может потому что профессору не с кем было поделиться знаниями, а может его никто кроме Стиана так не слушал. Хотя как можно было его не слушать? Профессор рассказывал, а Стиан закрывал глаза и погружался. Смотрел на бабочек, носящихся над коврами цветов, скакал вместе с сотнями всадников в клубах пыли, ходил среди белых статуй в тогах и шлемах и видел рождение новых звёзд. Видел так живо и ярко, что даже задавался первое время вопросом — не это ли его воспоминания? Конечно нет. Такое не смог бы подделать даже профессор. А потом его не стало. Персиваля убил красный свет. Свет Прозерпины. Иллюминаторы корабля могли затемняться или делаться прозрачнее. О странном свойстве света звезды вызывать ещё более сильный недуг, чем само её излучение, было известно ещё до экспедиции. Поэтому на Деметре была система, контролирующая затемнение стёкол. В тот день профессор долго не выходил из зала с иллюминатором, перед которым любил стоять и любоваться звёздами, пусть и плохо видными из-за затемнения. Система дала сбой. Всего на долю секунды стекло стало прозрачным, но этой быстрой алой вспышки хватило. Когда профессора нашли и проверили камеры то сразу стало ясно что случилось. Стиан вбежал в помещение одним из первых и остолбенел, увидев знакомую фигуру в очках распростёртой на гладком полу. Глаза профессора были широко открыты и неподвижны. Лицо искажал ледяной ужас. Врачи сказали что инсульт, а люди на корабле ещё долго говорили о том, что чертов сверхгигант лучше было назвать Медузой Горгоной. Стиан тогда тоже надолго застыл. Не мог принять что теперь и для него станет тихо. И больше не будет ни рассказов, ни доброго голоса, ни серых глаз и качающихся шнурков под очками. Он отказывался в это верить. Но так уж получается, что на Деметре во всё постепенно начинаешь верить. Это лишь вопрос времени. Времени, которого здесь не существовало.