Прозерпина

Он был посреди темной, холодной мокрой улицы, залитой ярко-оранжевым светом фонарей. Стоял у входа в подземный переход. В лицо сыпал дождь. Мимо бесшумно проносились чёрные силуэты людей. А он стоял и кругом были высокие темные здания, уносящиеся крышами в завесу туч. Мимо мчались машины. Внутри было пусто. Словно из тела вынули всё, что могло чувствовать. Только лицо, поднятое к равнодушным облакам, холодил ветер и капли воды. Прохладные. Равнодушные. Мёртвые. Он был один. Один в городе, один в симуляции, один на корабле… Один во всей жизни. И ему очень хотелось кого-то услышать. Уже неважно кого. Уже неважно что именно. — Помогите. Кто-нибудь. Пожалуйста, помогите. Я здесь. Вы же видите меня… Нет? Н-не видите… В груди внезапно всё сжалось, он почувствовал как горло сводит от тупого бессилия, зажмурился, согнулся пополам и закричал… Попытался. Мышцы лица сморщили его в гримасе, горло напряглось, вытолкнуло сдавленный выдох, но Стиан не услышал ни звука. Он не мог кричать. Хотел, хотел как никогда в жизни, но голоса не было. Дождь стучал по спине. Проезжали мимо машины. Горели фонари. Люди проходили мимо. Он упал на колени, кулаки ударили по лужам, подняв ледяные брызги. Пальцы больно врезались в шершавый асфальт. — Почему, профессор? ПОЧЕМУ? Он поднял окровавленные руки и запустил в слипшиеся волосы, опустив голову так низко, что от носа до лужи почти ничего не оставалось. — Я не могу так больше. Я устал, я очень-очень, черт побери, устал! Я не хочу!.. Глазам стало жарко. Он сжал зубы чтобы не застонать, но всё равно услышал собственный сдавленный всхлип. Тихий и тонкий, будто скулила собака. Судорожный вдох, выдох. А потом глаза наконец выдавили горячие капли, которые медленно покатились по щекам. — Я не хочу, профессор… Там страшно. Я не хочу засыпать… Дождь бил по мокрой спине, скатывался по рукам, по лбу, по подбородку. Капал в лужу. — Я не хочу засыпать. Он открыл глаза. Тесная разворошённая каюта встретила его запахом спирта, скомканной простынёй, разбросанными сапогами, железным подносом в углу, перевёрнутым столиком и россыпью осколков, блестящих на полу. Болела и неумолимо кружилась голова. Он вспомнил всё. Как пришёл сюда после проверки мостика. Как долго разговаривал с пустотой. Как пересказывал в тишине всю автобиографию которую помнил. Как вспоминал Марту, Боба, Томаса и Гордона. И как проклинал последнего. Вспомнилось как нащупал под койкой бутылку, которую когда-то спрятал на чёрный день. Тогда ещё он различал чёрные и белые дни. Припомнилось как после первых глотков заговорил с профессором. Кажется просил его вернуться, потом угрожал, потом умолял, а потом… Потом уже не помнил. Разве что звон стекла и собственный вопль. Но не хотелось даже мысленно повторять имя той, кого он звал. Не говоря ни слова он начал убираться. Поднял столик. Поставил на него поднос. Заправил постель. Собрал и сложил одежду. Смёл осколки в мусорку. Протёр пятно на полу. После этого зачем-то встал у двери и окинул взглядом комнату. Будто чего-то не хватало. Четыре стены, чёрный иллюминатор с маленьким столом, слева у стены койка, у двери мусорное ведро. Ровный белый свет ламп под потолком. Нет, всё на месте. — Вот и всё, — тихо сказал Стиан. Развернулся. Двери открылись. Он вышел в коридор. Они закрылись.

***

Стиан и не заметил как дошёл. В глаза ударило голубое свечение. Перед ним светились бесконечные синеватые круги. Справа, слева, впереди, вверху, внизу. Они покрывали белые стены и потолок обширного помещения и походили на пчелиные соты. Именно здесь покоились все те, кто потерял надежду. И он должен был к ним присоединиться. Но не хотел. Стиан поднял руку к лицу, по привычке отдёрнул, но потом всё-таки коснулся щеки. Слёзы были настоящими. Он сидел на коленях на чистом полу и смотрел на сотни холодных голубых кружков. Если взглянуть ниже то можно увидеть зелёные свободные. Их много. На самом деле даже больше чем голубых потому что Hades 0001 уничтожил три четверти населения корабля. Но ярче горят именно голубые. Боб. Томас. Остальные. Они все здесь. Они знали что бороться нет смысла. Это знает и он сам. Только почему-то он всё ещё здесь, а они там. Стиан не знал почему. Он вдруг почувствовал себя на краю крыши. Если сделает шаг вперёд то некому будет его остановить. И стало очень страшно. Можно ли теперь надеяться на собственный внутренний голос? Он не скажет ему прыгать, да? Стиан посмотрел вверх. Не знал почему. Просто от чего-то казалось, что Томас лежит именно где-то там. Голубое сияние заполняло собой глаза. Такое ровное и чистое, как небо. Светлое. Безопасное. Доброе. Оно заберёт всё — черноту коридоров, злой алый свет, горькие мысли и сожаления. Не будет никаких предательств, никаких смертей, никаких ложных надежд… Рука сама потянулась к кнопке на пульте управления в стене. Сейчас всё кончится. Он может это прекратить. Он может освободиться. Он не обязан страдать. Капсула с тихим шипением выдвинулась из стены и плавно поехала к нему. В затуманенных глазах не было ничего кроме голубого сияния. Может ему и вправду нечего бояться?.. В этот момент по светлому стеклу капсулы прошёл узкий алый блик. Сетчатку точно резануло ножом, Стиан коротко охнул и отпрянул, обернулся… И за тот миг, который он разворачивался, успел ощутить как воздух кругом напрягся, сдавил голову и загудел. А в следующую секунду Стиана ослепила красная вспышка. Она стояла в дверях. Размытая, невыносимо яркая, подрагивающая словно огромная свечка. Воздух вокруг неё покрывала мелкая кипящая рябь, а глаза — огромные, круглые, горящие белые глаза неотрывно смотрели в самую душу. С жалобным жужжанием капсулы и лампы одна за другой погасли, сделав бело-голубой зал ярко-алым. Она шагнула к нему. Стиан, не смея даже вдохнуть от ужаса, отступил. Он видел как дрогнули и выбросили искры её волосы, похожие на языки пламени. Как ноги, ступая по воздуху в нескольких сантиметрах от пола, заставляют покрытие вспыхивать и покрываться пузырями. Она смотрела на него. И Стиану было страшно. — Ну что, добилась своего, да? — вдруг спросил он, — всех спать вынудила? Я последний остался, так? А вот чёрт-с-два, я никуда не пойду! Слышишь?! Красная фигура остановилась. И он увидел, как её маленькие ладони сжимаются в пылающие кулаки. — Давай, убей меня, — процедил Стиан, — как убила профессора. Ты это можешь. Я знаю. Виски сдавило так, что он вскрикнул и схватился за голову. Пол под сапогами завибрировал, по капсулам с хрустом пошли трещины, двери анабиозного отсека застучали друг о дружку, а воздух стал густым и горячим. Прозерпина задрожала. Нет, не от страха, точно нет. Это была нечеловеческая ярость. Её волосы загорелись как протуберанцы, кожа засветилась тысячами колючих тонких лучиков, а глаза сузились, превратившись в слепящие щели. Не говоря ни слова она рванулась вперёд.