Слёзы бессилия

Сняв обувь в подъезде, дабы не привлечь внимание лишними звуками, я решилась зайти в дом. Аккуратно открыв дверь, я на цыпочках стала красться. Поставив мои чёрные ботинки на платформе в обувницу, я осторожно положила ключи на комод. Ко мне пришло осознание, что я не расстегнула куртку, но в коридоре слишком рискованно это делать, ведь есть опасность быть услышанной. Я подошла к нашей с сестрой комнате и задержала дыхание. Теперь нужно маскимально тихо открыть и закрыть дверь. Лишь бы Лори спала. Из-за стеклянных вставок в нашей двери обычно бесшумно закрыть её довольно проблематично. Я положила свою руку на холодную дверную ручку и нажала, осторожно толкнув дверь вперёд. — Мисси, это ты? — из темноты послышался голос Лори. Он был гнусавым, будто у неё заложен нос. — Пожалуйста, скажи, что это ты, — голос срывался на плач. Записку нашли не родители. Моя бедная младшая сестрёнка, как я могла оставить тебя на растерзание этим зверям? — Лори, маленькая моя, не плачь, всё хорошо, это я, — моя речь бежала, стараясь опередить её рыдания, дабы успокоить и привести в себя. Я осторожно закрыла дверь. — Они же услышат, и тогда мне сильно достанется, — я подошла к моему золотистому солнцу. Лори была единственным человеком, которого я безгранично любила. Теперь я по-настоящему рада, что Эдвард пресёк мой эгоистичный поступок. Сейчас вся грязь летит в мою сторону, ведь я старшая дочь. Если бы я исчезла, то всё, через что я прошла, пришлось бы выдержать Лори. А Тони, как мужчину, только боготворят, он же наследник. Правда, не понимаю, наследником чего он является: фамилии Хэррисон? Квартира хоть и четырёхкомнатная, но площадью обладает небольшой, тем более, находится далеко от центра, дабы быть поближе к больнице отца. В любом случае, он не заслуживает столь любви и внимания, каким его награждают мои родители. Мы с ним погодки, но мыслит он совершенно незрело. После 9 класса ушёл, даже не поступив в колледж, что с его оценками было бы проблематично, но отнюдь не невозможно. Всё, чем занимается совершеннолетний парень — это сидит целыми днями за компьютером и на шее родителей. Хотя конечно, когда тебя обеспечивают всем по первому щелчку пальца, мотивации пошевелиться нет. Это мне приходилось пахать на работе, учась в школе, дабы заработать денег на еду, ведь мать считала, что девушка практически не должна есть, отдавая практически все мои порции брату, чтобы я «всегда была стройна и красива». Сейчас её мнение, внушаемое мне столько лет, победило, и теперь я работаю вовсе не для еды, а для поддержания нормального внешнего вида. Из-за буллинга моя одежда быстро приходила в негодность, а родители стали думать, что я специально порчу своё барахло ради покупки нового, поэтому отказывали мне в просьбе купить новую одежду. Мои мысли прервала Лори, которая, не удержавшись, зарыдала. От испуга я закрыла ей рот, что было довольно грубо, но ничем не помогло. Я села рядом с ней и стала смотреть ей в глаза, говоря тихим, спокойным голосом: — Лори, солнышко, всё хорошо. Я здесь. Ничего не произошло. Ты прочитала записку? Она кивнула головой, после моих слов о записке её подбородок затрясся, а плач стал громче. — Ты говорила о ней родителям? — я вся похолодела, мои руки и ноги стали ледяными, ведь я поняла, что родители от такого воя точно проснулись. Оставалось надеяться лишь на одно: Лори не рассказала о записке им… Захлёбываясь слезами, Сестрёнка отрицательно закивала головой, стараясь что-то сказать. Тихо и невнятно она спросила: — Ты правда хотела убить себя? — на секунду она перестала рыдать, только всхлипывала. Её глаза были полны надежды. Я поняла, что если скажу ей правду, сердце моей маленькой сестры, так сильно любившей меня и считавшей меня примером для подражания, разобьётся. Я стала на ходу придумывать ложь. — Нет, что ты, я просто хотела сбежать из дома, а написала это, чтобы они меня не искали, — я старалась говорить как можно тише и прислушиваться к тому, что происходит за дверью. — Ты эгоистка! Как ты могла так со мной поступить? — на Лори нахлынула новая волна эмоций. Она, рыдая, начала бить меня. Я не стала отбиваться, пусть выпустит негативные эмоции на том, кто является их причиной. Постепенно удары ослаблялись, а плач прекратился. — Мисси, прости, кажется, я их разбудила, — всхлипывая, прошептала Лори. В её глазах читался страх, но отнюдь не за себя. Она была храброй девочкой, всегда стояла за себя, но понимала, что противостояние с родителями будет бесполезным. Она много раз получала, защищая меня. — Поддакивай каждому моему слову, — я встала с её кровати и смотрела на дверь. В стеклянных вставках я увидела тень. — Надо же, кто пришёл, — доля облегчения. Это Тони. Но расслабляться ещё рано. — И где же ты шлялась? — он подошёл ко мне, осмотрел и стал сдирать куртку. — Что с твоим видом, шлюха? Порванная куртка и колготки, рубашка расстёгнута, куда ты ходила? — в глазах брата сверкнула ярость. — Проваливай, пока и ты не получила, — Тони бросил взгляд на младшую сестру, прошипев. — И ах да, позови родителей через минут 10, сначала хочу разобраться с ней сам, — он схватил меня за волосы и повалил на пол, заставляя сесть. Лори выбежала из комнаты в слезах. — Ещё раз спрашиваю, — проговаривая каждую букву так, что отточенные слова отлетали из его рта, он взял свободной рукой меня за подбородок, приподняв, чтобы я смотрела ему в глаза снизу вверх, — где ты шлялась? — После школы я пошла в кафе, чтобы готовиться к экзаменам, в 6 у меня была смена, которая длилась до 12. Мне сегодня так её поставили, я ничего не могла сделать, прости меня, — изображая отчаяние, искусно соврала я. За годы тренировок мало кто мог разоблачить мою ложь. — И в таком виде ты пришла с работы? С какой такой работы? Шлюхи? — брат кричал на меня так, что слюна летела из его рта. Он весь покраснел от злости, на его лбу появились морщины от того, как он сдвинул брови. Я ничего не ответила и опустила голову. Отрицать бесполезно. Если отнекиваюсь — оправдываюсь, если молчу — не уважаю. В любом случае я останусь виноватой. — На меня напали собаки на улице, разодрали куртку. Мне повезло, что они не загрызли меня, — здесь ложь была плоха, но ничего лучше я придумать не могла. — Снимай с себя всю одежду, быстро! — Тони сделал шаг назад, наблюдая за мной. Теперь я не могла различить его эмоции, мне оставалось лишь одно — подчиняться. Я сняла куртку, хотела встать, чтобы повесить на вешалку, но получила пощёчину. От удара такой силы я упала, приземлившись на правую сторону. Бедро и рука заныли. — Не смей вставать, я тебе этого не разрешал, — сквозь зубы приказал брат. — Мигом снимай рубашку. Я сглотнула. Зачем ему это нужно? Надеюсь, что это просто игра. Послушно сняв рубашку, я стала прикрывать ей свою грудь. Но, подойдя поближе ко мне, Тони выхватил её из моих рук. Благо, я надела топ, хорошо прикрывавший всё, что я хотела скрыть рубашкой. — А теперь снимай свою юбку и колготки. И пошевеливайся, — брат подошёл к выключателю, ослепив меня ярким светом. Хотел всё лучше рассмотреть? Извращенец, видевший женщин лишь в хентае. Я стала медленно стягивать колготки, что явно не понравилось брату, хлопнувшему по столу. Следом за колготками пошла юбка. Тони взял мои вещи и бросил на пол. По моему нижнему белью было понятно, что я явно не была готова к тому, чтобы его кто-то увидел: спортивный чёрный топ и белые трусы из детского отдела, с котиками. Ожидая другого, Тони, разочарованный увиденным, рассматривал моё тело. Он развернул меня спиной к нему и со всей силы шлёпнул по заднице. Я зажала рот руками и издала тихий вскрик. — Я разрешал тебе вставать? — Тони развернул меня, положил ладонь на макушку и со всей силы надавил, чтобы я села. — А как иначе я бы сняла с себя колготки и юбку? — зря я это сказала. Достанется мне из-за вылетевших слов. — Ты вздумала мне грубить? Сейчас я тебя научу молчать, — брат начал развязывать верёвки на своих штанах. Я судорожно сглотнула. Он же не собирается… — Запомни: ты — женщина, а женщинам открытый рот нужен лишь для одного, — он спустил штаны. Нет, пожалуйста, только не это. За штанами последовали трусы. Я закрыла глаза, когда он лишь дотронулся до них, не желая увидеть, что они скрывают. Я оцепенела и ничего не могла сделать. Моё тело ослабло, в голове стало пусто. Я перестала что-либо чувствовать и думать. Я лишь поджала губы зубами. — Открывай рот, — злобно прошипел мой так называемый брат, надавливая большим пальцем между губ, — Или сейчас ты уже не хочешь открывать его в присутствии мужчины? За дверью послышались шаги. Брат мигом натянул свою одежду и встал ближе к кровати. — Что здесь происходит? — спросонья голос отца звучал ещё ниже и пугающе. Он увидел, в каком виде я стою и нахмурился. — Пап, она только домой явилась, — лебезя, спокойно сказал брат. — И ты посмотри, что это красуется на её заднице, — поганец. Вот для чего нужно было меня шлёпать. Отец подошёл ко мне и, развернув спиной, толкнул на пол. Перед его лицом краснел удар от руки. — Ты где это была? Как объяснишься? — отец повернул меня и схватил за волосы, пододвигая к своему лицу. Он внимательно наблюдал за моей реакцией. Одно неверное слово — не только след от руки моего брата будет на моём теле. — Папа, — с нежностью в голосе сказала я, так, будто говорила с самым прелестным созданием на Земле, — я работала допоздна, смену поставили такую, меня некому было подменить, но я уже поговорила с начальством и объяснила, что больше так поздно на работу не выйду, — я посмотрела на него щенячьими глазами, полными преданности и правдивости. — Прости, папочка, что разбудила тебя в столь поздний час, этого больше не повторится, — брат, осознав, какую игру я затеяла, протянул отцу мои порванные тряпки. Отец ещё больше нахмурился. — А это ты как объяснишь? — обстановка накалялась. — Ты же знаешь, папуль, как много собак скапливается у кафешки, ведь много отходов выбрасывается, что привлекает их, — я сделала виновато-грустную моську, — они напали на меня, когда я выходила из кафе, никого поблизости не оказалось, хорошо, что я осталась цела. Кстати, насчёт этого, папочка, ты же сможешь отвезти меня в твою больницу завтра? Мне же нужно поставить уколы от бешенства, — зачем я это сказала, следов от укусов ведь нет. — А этот след оставили собаки, значит? — отец шлёпнул по ещё не переставшему зудеть следу от руки. Я не удержалась и вскрикнула. — Что, нравится? Ты от удовольствия стонешь? Сейчас мы из тебя дурь и похоть выбьем, — отец пошёл в другую комнату. Простыми шлепками я не отделаюсь. Я услышала отклик отца, направленный в мою сторону, придётся идти к нему. Я зашла в «комнату пыток», если точнее, его кабинет. Отец уже приготовил несколько палок разных размеров и свой самый толстый ремень с железной пряжкой. Он пальцем указал на кожаный диван, я, опустив голову, ведь смотреть в его глаза было дозволено лишь по разрешению, подошла к нему, заранее сняв трусы, как он этого всегда требовал. Противно предстать перед отцом в таком виде. Я встала на четвереньки лицом к стене. Сзади подошёл отец. — Начнём с малого? — я услышала в голосе отца насмешку и некую радость. Хотя такому садисту, как он, это больше, чем радость. Он стал поглаживать горящее от недавнего шлепка места, дразня меня. Резко прекратив, он со всей силы шлёпнул по и так уже красным ягодицам. От резкой боли я выгнулась в спине, как кошка, испугавшаяся противника. Моя спина стала колесом. За слабость отец ударил меня по ней, отчего я упала, не удержавшись. Стараясь терпеть боль, я закусила руку, дабы не издать ни звука. Неожиданно отец перевернул меня с живота на спину, поднял и положил на свой стол. — Осмотрим тебя, дорогуша, — отец согнул мои ноги в коленях и раздвинул их. Я инстинктивно стала сжиматься и прикрываться руками, отчего получила жёсткую пощёчину. — Не я виноват в том, что делаю. Ты меня вынуждаешь. Ты понимаешь, что сама виновата? — отец вновь раздвинул мои ноги и откинул руки, добавив, — Если ты трахалась с кем-то, живой из этой комнаты уже не выйдешь, поняла меня? — я закрыла глаза, не желая видеть, что сейчас будет происходить. Я почувствовала, как он раздвигает пальцами мои половые губы. Какая мерзость. Но это всё нереально. Правда ведь? Нереально. Моего отца нет, брата тоже, всё вокруг лишь иллюзия, плохой сон. Скоро я проснусь и ничего этого не будет. Мне совсем поплохело от происходящего. Я перестала осознавать, кто я, где я, что вокруг меня. Я превратилась в тело, просто тело, без чувств и эмоций. Неожиданная боль внизу живота, которую мне не удалось проигнорировать. Я не удержалась и вскрикнула от боли. Как будто нож вонзился мне вниз живота. — Больно тебе? — с удовлетворением в голосе сказал отец. Это хорошо, если ты только от пальца моего так кричишь. Завтра сходим к доктору Хиггинсу, тебя уж он примет, как мою дочь. Можешь идти, ты меня порадовала. Будем надеяться, что и завтра тоже порадуешь, — Отец отошёл от меня, чтобы убрать свои принадлежности. Мне повезло, что он шлёпал меня только рукой. Откуда такое благородство с его стороны? Я выбежала из его кабинета, направляясь в ванну. К моему несчастью, я наткнулась на брата. — Отец уже отпустил тебя? — возмущённый голос заставил меня опомниться: я бежала по квартире в одном топике. — Что ж он топик с тебя не снял? Подойди ко мне, Мисси, — не став дожидаться, когда я выйду из ступора, Тони подошёл ко мне и стал снимать топ. От его действий я онемела ещё сильнее. Уставившись на него с некой мольбой в глазах, я жалела о том, что не спрыгнула с моста. Брат протянул руку к моей груди, как вдруг его окликнул наш отец. — Тони, что ты себе позволяешь? — в его голосе звучала злость, причём такая, что я слышала лишь пару раз. Он быстро подошёл к моему брату и схватил его за горло. — Не смей её трогать, понятно тебе? — Д-да, — прошипел осипшим голосом Тони. Тогда отец откинул его в сторону, подойдя ко мне поближе. Он приложил одну руку на мою щёку, прошептав глубоко и серьёзно: — Никто не посмеет дотронуться до моей девочки, никто, — после сказанного отец положил свободную руку на мою оголённую грудь. — Я очень тебя люблю, всегда знай это, — впервые услышав такие слова от отца, я не обрадовалась, а испугалась, ведь в его руке была моя грудь. О какой любви идёт речь? — Папа, прости, мне нужно пойти в душ и ложиться спать. Завтра рано вставать, — для меня было рискованно говорить без его разрешения, но я поняла, что может смягчить сердце отца, — Я тоже тебя люблю, — я старалась вложить в эти слова как можно меньше отвращения. Отец погладил меня по голове. — Не разочаруй меня завтра. И не опозорь перед Хиггинсом. Если же есть, что скрывать — я жду чистосердечного признания, — отец посмотрел в мои глаза, пронзив меня взглядом. — Нет, отец, скрывать мне нечего. Я в жизни с парнями не общалась, — всё моё время было посвящено учёбе, поэтому я сказала чистую правду, не считая того, что произошло сегодня. — Посмотрим, что скажет врач, — он погладил меня по голове и пошёл в спальню. Выдохнув, я пошла в ванну, желая отмыться от всех их прикосновений. Я решила, что хорошим решением будет залезть в ванну целиком, просто душ не поможет мне расслабиться. Я лежала в горячей воде около часа, бесцельно сидя в телефоне. Голова была наполнена мыслями, социальные сети не помогали мне от них избавиться. Положив телефон, я приготовилась вылезать из ванны, как вдруг на глаза мне попался папин бритвенный станок. Дыхание перехватило. Как загипнотизированная, я потянулась за ним. В ванной всегда остаются самые глубокие шрамы, из-за того, что вода мешает свёртываемости крови. Больше всего не люблю наносить себе повреждения именно бритвой, ведь так ты меньше контролируешь процесс. Я промыла лезвия под струёй воды. Дезинфицировать не буду. Выключаю кран и готовлюсь нанести порезы, подставляя бритву к руке. Выдох. Я закрываю глаза и начинаю раз за разом наносить порезы. Делаю это машинально, боль резкая, но мне на неё абсолютно плевать. Открыв глаза и посмотрев на руку, я почувствовала удовлетворение. По руке, покрытой множественными порезами, стекает большое количество крови. Вдох. Я кладу руку в ванну, протирая другой рукой порезанную, чтобы образовавшиеся сгустки крови не мешали ей вытекать. Головокружение, эйфория. Я до невозможности счастлива. По моему телу растекается спокойствие и расслабление. Левая рука начала сильно леденеть от потери крови. Головокружение усилилось. Пора выбираться. Я приподнялась и взяла бумажные полотенца. Оторвав, я положила их на кровоточащую руку, а сама начала вытираться. Завязав полотенце на теле, я пошла в свою комнату, чтобы достать припрятанные бинты: отстирывать всё от крови желания у меня нет. Слабо забинтовав руку, я выбрала одежду с длинными рукавами и легла спать, в надежде, что доктор, к которому поведёт меня папа, окажется девушкой. Я понимаю, что если врач гинеколог мужчина, то ему за время работы становится всё равно на женские гениталии, но мне всё равно хочется, чтобы осмотр проводила женщина. Не хочу, чтобы кто-то из мужского пола дотрагивался или смотрел туда. Оставив мысли, я стала засыпать.

***

— Мисси, — сквозь сон донёсся строгий голос матери, — сколько можно спать? Мигом встала, ноги в руки и вперёд готовить завтрак! — я, ещё ничего не осознав после трёхчасового сна, проигнорировала её и повернулась лицом к стене. — Ты слышишь меня? Вставай! Или мне отца позвать? — я закатила глаза. — Если бы сейчас такую тебя увидел отец, то он бы быстро хуем тебя подогнал! — совершенно непонятное, но любимейшее выражение мамы всегда вгоняло меня в ступор. Ничего не поделаешь: я встала и пошла готовить завтрак после похода в туалет. Несмотря на давление, я всё равно любила готовить, хотя, конечно, мать моё желание отбивала. Пробовать новые рецепты, придумывать их самой, стараться сделать еду менее калорийной — всё это доставляло мне удовольствие. Готовка — как медитация, способная убрать все мысли прочь. Приготовив моё любимое блюдо — омлет с овощами — я разложила его на четырёх человек, оставив на сковороде порцию для себя. Забрав из комнаты ежедневник и разбудив сестру, я взвесила свою порцию. Сто двадцать граммов. Значит, сто восемьдесят восемь калорий. Я записала в свой ежедневник и принялась к трапезе. — Доброе утро, — осипший голос отца выражал безразличие. — Что ты приготовила? — Доброе утро, папочка, — при его виде я вытянулась и опустила голову. — Омлет с томатами, брокколи и луком, приятного аппетита, — я ускорилась, ведь отнюдь не хотела долго сидеть в одной комнате с отцом. — Ты же помнишь, что мы идём сегодня к гинекологу? — прервав молчание, он решил мне напомнить о том, что забыть я не могла. — Сегодня сразу же после школы буду ждать тебя в своей больнице, без опозданий, — даже не бросив взгляд в мою сторону, проговорил отец, не выражая при этом никаких чувств. — Я помню. Приду после трёх, — я встала из-за стола, помыла посуду и приступила к сборам. Выбор гардероба у меня был немаленький, ведь я уделяла много внимания своему внешнему виду. Все деньги, заработанные в кафешке и репетиторством, я тратила либо на косметику — как декоративную, так и уходовую, — либо на аксессуары, либо на одежду. Сегодня я решила надеть свободные брюки до щиколотки, длинную белую рубашку, расстегнув верхние пуговицы, чтобы было видно подвеску, подаренную мне бывшей лучшей подругой. Волосы я решила не забирать, хоть учителя и ругали за это обладательниц длинной шевелюры, а я была в их числе. Лишь решила подкрутить концы, ведь мои прямые волосы мне никогда не нравились. Надушившись парфюмом с запахом ванильного мороженого, я сделала лёгкий макияж и собрала портфель. Пусть новый день пройдёт идеально. Надев свои боты на высокой платформе и серое пальто, я натянула рюкзак на спину, вставила наушники и вышла из дома. Весна… всё вокруг расцветает, природа наполняется жизнью. Весна — символ перерождения. Пусть моё любимое время года поможет и мне. Я чувствовала себя невероятно счастливым человеком, совершенно позабыв, что было вчера. Я решила дойти до школы пешком, ведь сейчас только семь утра. Народу на улице практически нет, так что я спокойно смогу наслаждаться одиночеством. Заодно сожгу калории.

***

Подойдя к школе, я ощутила дрожь по всему телу. Слишком много связано с этим местом. Не хочется встречаться со своими дорогими одноклассниками. Что ж, буду стараться избегать общения с ними. Гардеробная — любимое место для воришек, предварительно вытащив ценные вещи, я вешаю пальто так, чтобы его было видно на камере. В конце комнаты слышится знакомый смех одноклассников. Подождав, пока они уйдут, я, словно мышка, проскользнула сквозь гардеробную и направилась на третий этаж. Уткнувшись в окно с наушниками, я осталась незамеченной. Несколько уроков на меня никто не обращал внимания, пока не наступил урок физкультуры. По уставу школы требуется, чтобы ученики на урок «ФЗК» надевали футболку и тянущиеся штаны. Я не могла носить верх с короткими рукавами, ведь на руках багровели свежие шрамы, которые, при малейшем воздействии на них, кровоточили. Вместо футболки я, продумав заранее, взяла толстовку. В женской раздевалке нельзя переодеваться, если ты изгой. Я уже выучила этот урок, когда меня, полуголую, толкнули в мужскую раздевалку, полную озабоченными подростками, разглядывающими меня похотливыми взглядами, а некоторые, ради ещё большего унижения, стали лапать и щипать меня. В туалете переодеваться тоже не лучшая идея, но остаётся единственной. Ну и запах же здесь… Будучи в кабинке, я услышала, как стадо моих одноклассниц зашло в туалет. Они включили второсортную музыку и начали курить. Из-за астмы дым для меня являлся настоящей отравой, поэтому я постаралась как можно быстрее переодеться и выбежать из туалета, но когда я покинула кабинку, меня окликнула моя одноклассница. — Неженка, куда собралась? Мы тебе не нравимся? — Майя надула губу и захлопала глазками, выражая поддельную печаль, смешанную с обидой. — Извини, но мне пора, не хочу опоздать на физкультуру, — я улыбнулась и постаралась сбежать, но дверь мне перегородили. — Слушай, Мисси, а ты когда-нибудь курила? — Лили, преградившая мне дверь, сделала затяжку, в её глазах заискрило безумство. — Нет, у меня астма, даже если бы захотела — не смогла, — под конец мой голос задрожал, ведь я поняла, что взболтнула лишнего. — Ах, правильная девочка не хочет вставать на плохую дорожку, но ничего, мы ведь очень добрые, — Я слышала, как голос Майи, переставая быть заискивающим, стал более язвительным и дерзким. — Мы тебя подтолкнём на дорожку, не переживай, отсюда ты так просто не выйдешь, — Лили, посмотрев на Майю, поняла, что та даёт ей знак о нападении. Она сделала шаг навстречу ко мне. — Слушай, а я тебе могу совершенно бесплатно предложить сигаретку, ты же не откажешься от волонтёрства с моей стороны? — приподняв уголок губ, Лили начала доставать сигареты из портсигара. Майя подошла ближе, я чувствовала её дыхание на моём затылке. — Открывай рот, бери в рот, — толпа подхватила шутку и начала смеяться. Ведут себя, как дети. — Девочки, при всём уважении, но я ни за что не буду курить, отпустите меня, пожалуйста, — мой голос отнюдь не звучал уверенно. — А кто сказал, что ты будешь курить? — Майя схватила мои руки сзади, да с такой силой, что я не могла выбраться при всём желании. — Лили, давай! — Подойдя ближе к моему лицу, она старалась положить в мой рот сигарету целиком. Я старалась этому препятствовать, закрыв рот, из-за чего получила. Открыв рот, я тут же предчувствовала горький вкус на языке. — Давай, жуй, жуй усиленно, — не скрывая своего удовольствия, Лили расплылась в улыбке. Жевание сигареты — самое отвратительное деяние, что мне приходилось терпеть. А как мне посчитать их калорийность? — Глотай, не церемонься, уже достаточно пожевала, — Лили стала доставать ещё несколько штук сигарет. — А то дистрофичка уже совсем, хоть что-то поешь благодаря нашей доброте, — она с силой запихнула в меня ещё две сигареты. Я с силой проглотила сигарету, ощущая горечь в горле. Невыносимо. На очереди ещё две, а то они не отстанут. Теперь, прожевав быстрее, я попыталась проглотить, но вместо этого меня настигла дрожь, а горло начало тянуть, как перед тем, как тошнит. — Девочки, пожалуйста, не надо, меня тошнит, — в моих словах было очень много горести, но у них они вызвали лишь смех. — Жри, корова, — так они часто меня называли из-за большого размера груди. Мне ничего не оставалось, как пересилить себя и проглотить горькую массу. У меня начала сильно кружится голова. От обиды во мне проснулись силы. — Почему вы так со мной? Что я вам сделала? Я всегда, всегда была к вам добра, с первого дня перехода в эту чёртову школу! Что, что я сделала не так? — от бессилия, я упала, ведь вся энергия, которая у меня была, ушла с этими словами. — Что ты сделала? — ухмыльнулась Майя. — Ты хочешь знать, что ты сделала? Уверена? — Да, хочу, — поубавив пыл, проговорила я.