Глоток воздуха

***

Невероятно, но старушка признала меня своей внучкой с первого взгляда. Полицейские были лишь рады снять с себя обузу в моём лице. Пока взрослые занимались документами, меня отправили в квартиру «бабушки» одной. Жила она на окраине, в девятиэтажке, на четвёртом этаже. Вооружившись адресом на клочке бумаги и ключами, я без труда нашла нужную квартиру. Убранство было старомодным, кое-где просился хоть какой-нибудь ремонт, но в целом жить можно. Три комнаты: одна, видимо, бабушкина, другая — гостиная, и маленькая кухня. Сильнее всего «плакал» санузел. Чем-то напоминало советскую квартиру, не хватало только ковра во всю стену. Я усмехнулась. Прошлась по всей квартире несколько раз, тщательно осматриваясь. Ни одной фотографии, вообще ничего личного. Словно здесь никто никогда не жил. Я зашла в комнату бабушки и, чувствуя себя неловко, принялась рыться в её вещах. Мне нужно было понять, с кем меня свела судьба. В ящиках и шкафу не оказалось ничего, кроме старой одежды. Ни блокнотов, ни записей, ни даже календаря. Я притащила стул, чтобы проверить верхние полки и пространство над шкафом. Абсолютно пусто. Не может быть, чтобы у пожилой женщины не было ни одного фотоальбома. Устало вздохнув, я расставила всё как было и плюхнулась на диван в гостиной. Что вообще происходит? Я здесь уже несколько дней, а обратно меня не выкидывает. Значит, это не сон, и Стрэндж — не сон. Всё по-настоящему. А эта «бабушка»? Возможно, тут не обошлось без магии. Может, у Стрэнджа всё-таки проснулась совесть (если она у него есть), и он подогнал мне хоть какое-то жильё и проводника в этом мире... в лице старушки. Ага, конечно. А что насчёт способностей? Я сосредоточилась, пытаясь вызвать огонь, но ничего не вышло. Со льдом — та же история. Как до них достучаться? В полном расстройстве я прилегла на диван и почти моментально провалилась в сон. Мне снился дом. Родной. Мне лет восемь, я бегаю по квартире с любимой игрушечной собачкой в руках. На подоконнике разбросано «Лего» — по сюжету Джей спасает Нию, а Кай мчится за ними на машине из другого набора. Я вбегаю на кухню, где пахнет завтраком и кофе. Кофе — для взрослых, детям — какао. Я сажусь за стол напротив брата и смотрю, как папа готовит мне завтрак. Он ставит передо мной ароматный стакан и пододвигает бутерброд с сыром. Через минуту на кухню заходит сонная мама и тоже садится за стол. Мы завтракаем все вместе, а за окном поют птицы, и ребята с утра гоняют мяч. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на их игру, и вижу не улицу, а то самое, противное свечение, что было перед моим последним нормальным-ненормальным сном. Исчезла улица, исчезла кухня — только это судьбоносное свечение. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Я открыла глаза, когда за окном уже стемнело. Приподняв голову, осмотрела гостиную. Никого, гробовая тишина. Тихо встала с дивана и направилась в комнату бабушки. Аккуратно постучав, приоткрыла дверь — внутри никого не было. В квартире стояла пугающая темнота, которую изредка разрывали фары проезжающих машин. Вдруг я услышала шум у входной двери. Едва я дотронулась до ручки, как дверь распахнулась, и на пороге появилась старушка. Я вздрогнула. — Привет, внучка! Сходила в магазин, купила продуктов. Сейчас будем ужинать, — она протянула мне два пакета. Я молча отнесла их на кухню и разложила покупки по холодильнику, затем уселась на стул в ожидании. — Чего в темноте сидишь? — я зажмурилась от внезапно вспыхнувшего света. Бабушка устроилась у плиты и принялась что-то нарезать. — Вам помочь? — спросила я хриплым от долгого молчания голосом. — Не надо, деточка, я сама справлюсь. Отдыхай. Я сложила руки на столе и опустила на них голову. — Что вам сказали полицейские? — спросила я, уткнувшись лбом в ладони. — Сказали, что всё в порядке. Документы тебе скоро восстановят. Меня назначили твоим опекуном. Ещё сказали, что скоро пойдёшь в местную школу, — в её интонации я уловила нотку нервозности. — Что-то не так? Глубокий вдох. — Внученька, понимаешь, дело в том... что родственников у тебя, кроме меня, нет. Эта квартира была твоих родителей. Они хотели подарить её тебе на совершеннолетие, но... видишь, как вышло. Покупали они её давно, цены тогда были низкие, тебе всего два годика было. Я тут совсем не живу, только когда о тебе узнала, собрала кое-какие вещички и перебралась. Но я... я боюсь, что не смогу здесь остаться, — бабушка перестала резать овощи и опустила голову. — Я понимаю, что должна быть рядом, должна безмерно радоваться, что единственная внучка нашлась... Я и правда рада, благодарна Богу. Но у меня есть... как бы сказать... новый дедушка. Мы с ним давно вместе живём. И он... серьёзно заболел. За ним нужен постоянный уход. И это моя забота... — Я понимаю, — перебила я. — Вам нужно быть с ним, значит, и жить там же. Не беспокойтесь, я совсем не в обиде. Мне комфортно одной, — нагло солгала я. — Вы и так уже достаточно для меня сделали, спасибо. — Точно всё хорошо? — бабушка неуверенно повернулась ко мне. — Точно, — я выдавила подобие улыбки. — Спасибо, внученька, — она снова принялась за готовку. — Но я всё-таки попрошу тётю Дарсли присматривать за тобой. Она живёт этажом ниже, мы раньше вместе на йогу ходили. Будет иногда заглядывать, помогать, если что. И я тоже буду приезжать, очень постараюсь, как можно чаще, — она взглянула на меня с виноватым видом. — А где вы живёте? — Ты же у меня гостила, не помнишь? — я-то знаю, где живёт моя бабушка. Я покачала головой. — В Бронксе, в небольшом районе. Там рядом больница, где дедушка лежит, — зачем-то добавила она. — Я оставлю тебе адрес. Мы поужинали в молчании и разошлись по комнатам. Я снова улеглась на диван и уставилась в окно. В соседних домах кое-где горел свет, а на магазинах внизу мигали пёстрые вывески. Из моего настоящего дома открывался совсем другой вид. Я видела школьный стадион, покрытый ровным зелёным газоном. Там всегда кто-то был: дети гоняли мяч, подростки играли в другие игры, взрослые и дети бегали по дорожкам. Соседние дома стояли поодаль, не мешая этому живому, свободному пейзажу, в котором была хоть капля природы. А здесь — одни городские виды, а некоторые окна и вовсе упирались в стены соседних высоток. Выглядело уныло и бездушно. В груди заныла знакомая, тоскливая боль. Та самая, что накатывает ни с того ни с сего, заставляя потерять ощущение реальности. В детстве я иногда чувствовала её, не понимая причины, — ведь всё было хорошо. Но сейчас всё было плохо. И я отлично понимала, откуда эта боль: я ужасно тосковала по дому. По настоящему, тёплому дому. Даже по школе, которую никогда не любила, — теперь она казалась мне милой и безопасной. Здесь всё было чужим: язык, природа, менталитет, люди... Всё было не своим, неродным. Я сжала челюсти, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно покатились по щекам. Я зажала рот ладонью, стараясь заглушить громкие всхлипы. Мама, папа... Я так редко говорила, что люблю вас. Люблю так сильно, что, попроси вы меня прыгнуть с крыши ради вас, я бы не задумываясь шагнула в пустоту. Я бы отдала за вас жизнь, лишь бы с вами всё было хорошо. Простите меня... Простите за разрисованные обои, за плохие оценки, за грубые слова, за то, что подвела... Простите за всё. Я уткнулась лицом в подушку, вгрызаясь в неё зубами, пытаясь заглушить ноющую боль. У меня болел разум, болело сердце, болела душа. Господи, прости меня за всё! Верни меня, пожалуйста, домой! Пожалуйста! Я хочу к маме и папе... Господь не помог. Он лишь отдал меня в объятия своего верного товарища — Морфея.