Искусственное солнце

      Следующие несколько дней были невыносимыми, и Куросаки не мог точно сказать, какое событие повлияло на это больше: пропажа Иноуэ, новые проблемы с пустыми или то, что эта девушка, принявшая облик Орихиме, теперь не отступала от него ни на шаг. Она встречала его у дверей дома, когда он собирался в школу, всегда держала в поле зрения во время занятий, и даже обратный путь они проходили вместе. Только когда он заходил обратно в дом, девушка уходила. Но все больше и больше Ичиго подозревал, что она оставалась где-то поблизости и даже не пыталась изображать поведение той, чей облик приняла.       И если другие события не обратили внимание сторонних лиц, то перемену в Орихиме заметили все. Одноклассники только косились и перешептывались, не пытаясь особо разобраться, а Тацуки тем временем поставила вопрос ребром. Ей было очевидно, что перед ними находилась не Орихиме, но сколько бы она не спрашивала ее саму, ответ получала один:       — Я — Иноуэ Орихиме, разве не видишь?       Вопрос о том, где находилась настоящая Орихиме, пролетал мимо, не дожидаясь никакого ответа. Незнакомка ясно дала понять, что не собиралась озвучивать это.       — Вы собираетесь что-нибудь с этим делать? — в очередной раз взорвалась Арисава во время обеда.       Обычно она не приходила к ним на крышу, предпочитая обедать с девушками внизу, но в последнее время в их мужской компании прибавилось: лжеОрихиме не отступала от Ичиго, а Арисава была слишком обеспокоена, чтобы игнорировать факт отсутствия настоящей Иноуэ.       — У нас нет ни одной зацепки, — охладил ее порывы Ишида, но только словил гневный взгляд в свою сторону.       — Если бы она хоть что-нибудь сказала… — вздохнул Абарай, глянув на лжеИноуэ.       Куросаки лишь покачал головой.       — Не похоже, что она собирается.       — Ты бы мог попробовать разговорить ее, — глянул уже в его сторону Ренджи, но Ичиго только фыркнул.       Как будто такая идея не приходила ему в голову. Но ничего из этого не вышло: сближение лжеОрихиме воспринимала слишком буквально. Куросаки чувствовал лишь отвращение. К себе, к девушке перед ним, к самой ситуации. Он слишком много уделял времени этому и беспокоился об Орихиме, он слишком много думал о Рукии и их отношениях. И все больше и больше закапывался в себе. Действительно ли он дал то обещание? И если да, то что теперь со всем этим делать? Возможно, Орихиме и сама об этом не помнит. Но а если ее копия права, если он действительно нравится ей?       Куросаки отложил коробку с соком в сторону, оперся на трубчатые перила. Холодный ветер остудил лицо, нос почувствовал так необходимую сейчас прохладу. Но груз мыслей легче не стал. Он не мог даже в себе разобраться, рассуждать о попытках не ранить других — не самая лучшая идея. Тем более, что сейчас они должны были разыскать настоящую Орихиме.       Пока Ичиго был погружен в мысли, он не обращал внимания на разговоры вокруг. Вроде бы они говорили между собой, а вроде бы обращались к лжеОрихиме. Но вот мгновение, другое, его ухо все сильнее цеплялось за окружающие звуки. Говорила Тацуки, но он пропустил все сказанное мимо ушей. Хорошо расслышал Куросаки только ответ:       — Она согласилась остаться с ними, так что я не понимаю, зачем вы хотите разыскать ее, — отчеканила лжеОрихиме без толики каких-то эмоции.       Так она отвечала почти всегда, когда дело касалось кого угодно, кроме Ичиго. Но в этот момент ее слова прозвучали особенно жутко — по крайней мере, мелкие мурашки прошлись по спине Куросаки, будто в момент его пробил озноб.       «И почему это прозвучало так естественно? Будто она уехала жить к родственникам…» — вскользь подумал он, уведя взгляд в сторону города, простирающегося за пределами школы.       — Но почему мы не можем увидеться с ней и услышать это из ее уст? — поправил очки Ишида.       Девушка в ответ несколько раз качнула головой, прикрыв глаза, после и вовсе опустила голову и какое-то время не подавала признаков жизни. Но затем быстро выпрямилась, окинула всех взглядом и ответила:       — Думаю, у вас представится такая возможность.       Больше никто не смог вытянуть из нее ни слова. И даже когда Куросаки шел вместе с ней домой и пытался разговорить, она хоть и была ласкова, но все время уходила от ответа.

***

      Появление пустого оказалось очень некстати, но Куросаки предпочел просто последовать за ним, не задумываясь о тех делах, которые мог наворотить гиконган в его отсутствие. Он краем глаза заметил, что лжеОрихиме не было поблизости. Обычно, когда пустые вынуждали его покидать тело, она через какое-то время появлялась за спиной и уходила только тогда, когда он возвращался назад. Но в этот раз она пропала, и в каком-то смысле ему стало спокойней. В последнее время от взгляда, впивающегося в спину, он чувствовал себя неважно, хотел скорее спрятаться в коконе дома, чтобы только она оставила его в покое.       Но вместе с этим появилось странное колющее чувство в груди. Он беспокоился о ней? Она уж точно не та, о чьей безопасности следовало думать. Куросаки несколько раз окинул взглядом город за спиной. Только огни фонарей и редкий свет в окнах. Ни силуэта, ни отзвука реацу. Он остановился, еще раз осмотрелся, после вздохнул. Ему следовало подумать о пустом, а не о подобной ерунде.       Аномалия с пустыми пропала, поэтому теперь их стало даже несколько больше, чем обычно. И стоило, в первую очередь, думать об этом.       В какой-то момент реацу пустого пропала. Куросаки остановился. Он был так близок, и пустой все также ощущался. Но что снова произошло? Куросаки опустился на поляну, куда его привел шлейф реацу, несколько раз окинул взглядом потемневшую землю, освещенную только тусклой луной, время от времени скрывающейся за облаками, после несколько раз встряхнул удостоверение — оно молчало.       — Разве Урахара-сан не сказал… — начал рассуждать Куросаки, но сам себя осек.       Урахара не мог точно сказать ничего сейчас. Он строил определенные предположения, но ему не хватало сведений. Иноуэ исчезла, не оставив следа, будто ее не существовало. Некое бедствие прошлось по ее комнате, но лишь свалило несколько вещей, словно всему виной был сильный ветер. И сам Куросаки однажды потерял сознание на ровном месте, и никто так и не смог объяснить причину этого явления. Куда ни посмотри, вопросы только нарастали. Ответы же повисли где-то высоко, и ухватиться за них было просто невозможно.       Куросаки качнул головой, вытер лицо рукой. Все это ужасно действовало ему на нервы. И почему каждый раз все должно быть окутано тайной? Он прошелся, изучая камешки, попадающиеся под ногами. Если окинуть взглядом его жизнь, то в каком-то смысле он привык к некоторым замалчивания. Он мало что знал о родителях до того, как раскрылась правда об отце. И даже после он ни разу не завел разговора. Не сказать, что Ичиго не желал бы знать, но в то же время он и сам был рад лишний раз не касаться этой темы. Существовали вещи, которые он желал бы оставить за пределами своего понимания. Чем меньше он задумывался об этом, тем легче было для него.       Он вздохнул, снова осмотрелся. И где теперь этот пустой? Куросаки был далеко от того места, где когда-то обнаружилась аномалия. Может, кто-то другой победил пустого?       Он все сильней ощущал головную боль, из-за чего уже не мог держать голову ровно, придерживал рукой. Дышать было трудно. Все эти пустые с их аномалиями, Орихиме с ее симпатией и исчезновением, Рукия с непонятными чувствами к ней так надоели ему. И чем больше он думал об этом, тем больше закапывался, раздражался, хотел вырезать все это вместе с сердцем и выбросить куда подальше.       Прежде его решимость не так просто было сбить. Иногда возникали барьеры и условности, но он всегда легко решал для себя, как ему следовало поступить. И, может, Куросаки не всегда был прав, но он легко признавал это и отпускал ситуацию. Всегда можно выбрать другой путь, и он хорошо это знал. Сейчас он запутался в собственных сомнениях, и совсем не видел просвет, не чувствовал нужную ниточку в руках. Все медленно сыпалось вокруг, разрушая его решимость, потопляя его город. А он только мог беспомощно сидеть, наблюдая за всем этим, и сильнее ощущать бессилие в руках.       Руки…       Куросаки очнулся в тот момент, когда почувствовал остроту в районе груди. Снова кололо? Нет, в этот раз все было явно, будто кто-то наставлял на него оружие. Ичиго опустил глаза.       Что он сейчас делал?       Кончик меча действительно упирался сейчас в его грудь, и даже проколол кожу достаточно, чтобы по ней прошлась слабая дорожка крови. Но никого рядом не было. Все это время его руки крепко держали рукоять. Любые попытки сдвинуть их хоть на несколько миллиметров, сместить кончик зампакто, успеха не приносили — меч будто отыскал жертву, и уже жаждал вкусить как можно больше крови. Но это совсем не то, чего он хотел.       Куросаки попытался сдвинуть руки вновь. Они больше не слушались его. Его душа сопротивлялась, но тело будто все решило. Он прикрыл глаза. Возможно, кто-то со стороны пытался сделать это с ним. Его руки не поддавались, и это точно не его решение. Куросаки прислушался к ощущениям. Он здесь был один. Никого рядом. Как же это произошло тогда?       Он открыл глаза, стиснул зубы, вложив как можно больше усилий. Но руки не сдвинулись, только кончик вошел чуть сильнее внутрь. Уже только кость ограждала его от попыток добраться до сердца. Но Ичиго хорошо знал силу Зангецу, для него это стеклянный барьер.       Он должен был что-то сделать? Сдвинуть руку или ногу. Что угодно, лишь бы только прекратить это. Надеяться на то, что собственный меч не может причинить вреда глупо — иначе почему он чувствовал боль от пореза? Ичиго сильнее сдвинул брови.       Проблеск чужой реацу отвлек его. Он поднял глаза. Перед ним стояла Рукия и переводила взгляд с его лица на меч и обратно. Ее растерянность он мог понять. Но с ее появлением его чувства обострились. Он и сам не знала, что больше хотел сейчас: прогнать ее или попросить помощи. Но какой ответ ни был, открыть рта Куросаки не мог — язык онемел, губы будто склеились. Только глаза, возможно, могли показать его растерянность. Но он не был уверен. Сейчас Куросаки наблюдал растерянность только в сиреневых глазах, отражение своих он совсем не видел.       Что ему следовало делать? Она не понимала, что происходит, он не мог вымолвить ни слова, дать подсказку. Да и что он должен был сказать? Спасти его? Но от чего? Его не от чего спасать, он не находился в опасности. Только чувствовал, как тяжелели плечи, как сильней дрожали руки от желания завершить начатое. Только сомнения не позволяли ему сдвинут лезвие.       — Ичиго… — вымолвила Кучики негромко.       Ее больше не будоражила растерянность, но и понимания в глазах ее он не находил. И в этот момент ему хотелось только смеяться. Никто бы не поверил, что он приперся на это поле не для того, чтобы его не могли отговорить. Подобное никогда не пришло бы ему в голову, как и сама попытка совершить это. Но Рукия… действительно ли она понимала его? Определенно, она была ближе ему, чем кто-либо еще. Но это только его ощущения. Она не могла подтвердить их. И это тяготело над ним не меньше, чем ситуация, в которой он оказался.       И почему это чертово лезвие продолжало причинять боль?       Рукия сделала шаг в его сторону, но он только шумно выдохнул, чем вынудил ее остановиться. Ему всего лишь следовало сказать, чтобы она сбила его руки, но он молчал. Его губы уже не ощущались налитыми свинцом, в горле не стоял ком, язык вполне перемещался вдоль линии зубов.       Ичиго шумно выдохнул еще несколько раз. Облегчение ощущалось сейчас в этой холодной стали. И если он опустит руки, то ввергнет себя в еще большие страдания.       Он просто должен принять решение.       — Я… — дыхания совсем не хватало, только немного удалось унять дрожь в руках.       Рукия ничего не говорила, не пыталась вновь подойти к нему. На ее лице держалась хмурость, только полоска губ выдавала напряжение. Она совсем не знала, что ей следовало делать. Он не давал подсказки, хотя мог вымолвить хоть что-то.       — Я… — повторил Куросаки с трудом.       Он хорошо ощущал эту дрожь. Другого пути не было. Руки совсем не слушались его, и сколько бы он ни пытался, облегчение ждало его там, возле рукояти. И отдать за это грудь, кости, сердце — совсем мелочь для него.       — Я люблю тебя, — наконец-то сорвалось с его губ.       А дальше только хруст — лезвие вылезло из его спины. Он чувствовал, как тяжелело тело, как сильнее земля тянула его. Но больше нее — тьма. Она убеждала его, что боль стихнет, а ему более не придется думать ни о чем. Останется только бесконечное блаженство.       Он не помнил, как все-таки припал к земле, как отпустил рукоять и отдался милости судьбы. Помнил он только крик, вырвавшийся из чужой груди. Кажется, она звала его, но он не мог ей больше ответить.