Анархия и текила
14 января 2023 г., 20:47
Студентка. Столица. Свобода. Весь оставшийся школьный год Алина живет этими словами, принося им в жертву буквально всё, что имеет: время, энергию, ослиное упрямство и родительские нервы. Она не мечтает о поступлении, потому что мечты – это красивые и недосягаемые игрушки лентяев. Нет, у нее есть цель, и она к ней идет. Бежит к ней, когда силы есть, и ползет, когда силы кончаются. В крайнем случае, когда сил попросту не остается, Алина ложится в верном направлении и засыпает со сборником заданий по математике под подушкой. Репетиторов ей не наймут, бесполезно просить. Она может рассчитывать лишь на себя, свои знания и – к кому только не кинешься, когда тебе туго! – щепотку удачи. На рьяные материнские молитвы рассчитывать особо не приходится: зная матушку, та скорее молится, чтобы Алина провалилась и вяло посасывала не гранит, а так, мело́к науки в местном училище, осваивая ремесло швеи или поварихи. Не то чтобы она не уважала эти благородные и, несомненно, трудные профессии (в свое время суровая Ана Куя превратила домоводство из предмета-развлечения в программу «Дай дуба или двинь кони», и варить мало-мальски съедобный борщ, параллельно пришивая пуговицы, у нее научились все, включая безруких), но посвятить этому жизнь – нетушки.
– Девочка, в первую очередь, должна учиться быть хорошей женой и матерью, – для пущей убедительности взмахивая красной и мозолистой от стирок рукой, Аврора Старкова расхаживала перед дочерью, которая, нацепив защитные очки и перчатки до локтей, пыталась в домашних условиях получить из красного фосфора белый. – Лучший вуз для любой женщины – это Выйти Удачно Замуж! А ты, Алина, делаешь всё, чтобы никогда в этом не преуспеть. Женский ум должен быть гибок житейски. Скажи, ну кому нужны эти твои опыты и жуки?
«Мне, мама. Они мне нужны», – думала Алина, но вслух привычно делала вид, что ее тут нет, пока матери не надоест пилить неподатливое юное дерево, и она с горьким вздохом уйдет на кухню быть хорошей женой за себя и понимающей матерью за двоих, потому что у Алины Старковой детей никогда не будет. Она так решила.
Отношения с родителями превратились из просто натянутых в шуханскую пытку водой. Капли-упреки медленно, ритмично падали на лоб, одна за другой. Ты должна, Алина, нет, ты не должна. Ты не слушаешь, Алина. Не понимаешь, не ценишь. В наше время было иначе... Когда отец по туманным причинам досрочно вышел на пенсию и, наигравшись в грузоперевозки по стране, всё чаще уходил в запои дома, стало еще хуже. Дочь он не бил (она не носила коротких юбок, не сбегала на вечеринки, научилась вовремя затыкаться и в целом училась хорошо, во всех других случаях стараясь просто не попадаться на глаза), поэтому доставалось в основном матери. Редко, но унизительно. Любые попытки поднять на тебя руку унизительны по умолчанию, однако мать обладала терпением святой и никогда не жаловалась, принимая такое отношение к себе как должное. Это не он виноват, что ударил, – это она не догадалась, не успела, не прочла мысли, а у него был тяжелый день... Нет, ни за что.
Ей некуда отступать и ничего терять, поэтому Алина единственная из одноклассников, если не из всей школы выбирает экзамены по всем предметам, кроме керчийского. Смысл тратить на него время, если международные отношения провинциальной выскочке всё равно не светят? Любимый когда-то керчийский она забросила уже пару лет как, да и прежде их обучали ему не то чтобы старательно. Мал выразительно крутит пальцем у виска, мол, зачем столько на себя взваливать, если всё схвачено, однако слушать вредные советы Алина не собирается. Вдруг с картографическим не выгорит, и что тогда? Нет, хоть куда-нибудь, но она проберется. Она поступит, она...
На новенький, еще не затертый и плохо сгибающийся алый студенческий билет Алина смотрит, как та самая разродившаяся в Маловой глотке мышь на свой попискивающий выводок: с туповатым облегчением в круглых глазах, не находя в себе сил даже на гордость. Пожалуй, впервые в жизни ее старания окупились сполна: из пяти выбранных институтов Алина прошла по баллам в целых три, но выбор ее, по иронии судьбы, в итоге пал на картографию, потому что только там можно было получить место в общежитии. И, странное дело, впервые в жизни, вместо того чтобы праздновать победу, ей хочется лечь, свернувшись калачиком под казенным одеялом, и никогда больше не вставать. Что ж, по крайней мере, в маленькой тесной комнатке, которую Алина делит с третьекурсницей Зоей «Самый престижный факультет аэрокосмических съемок» Назяленской, ее никто не опоит и не изнасилует. То есть мама, конечно, выразилась иначе – воспользуется твоей беспомощностью, – но почему-то очень переживала на этот счет. Переживала мама зря: пить и шляться по злачным местам Алину сейчас тянет меньше всего. Тут с соседкой бы разобраться, которая, увидев на пороге незваную гостью, закатила такую истерику, что чуть стекла не полопались. Тоже, что ли, сделка не выгорела? Жила в святой уверенности, что ее одиночество неприкосновенно? Алина попыталась сразу обозначить границы и свою безвредность (серьезно, что им с Зоей делить, кроме жилплощади?), но, видимо, ставить царевну на место придется иначе. Толченое рвотное в сахаре – это даже не смешно, это жалко. Чужой труд жалко: это сколько же таблеток надо было туда перетереть, чтобы к вечеру проблевалась половина крыла? Алина всего-то по наивности (да-да) и из веры в чужое благоразумие оставила подписанную своим именем сахарницу на видном месте на кухне, и вот, пожалуйста. Теперь ее здесь просто обожают. Ей, разумеется, по большому счету, плевать, но кому понравится, когда тебя держат за идиотку?
Продумывая изящный ответ, Алина даже немного взбодрилась. Интересно, что бы на ее месте сделала Женя? В тонкостях женской мести рыжая разбиралась куда лучше. Трогать роскошную Зоину копну цвета настроения в понедельник утром было чревато, поэтому крем для депиляции в шампуне отпадал, а покупать реактивы, изо дня в день имитируя на белых блузках кровавые пятна, которые со временем бесследно исчезнут, – только зря тратиться. Самым трудным было соблюсти три условия: как следует проучить Зою (то есть детский сад вроде острого перца в шоколадной глазури не подойдет), но сделать это без вреда здоровью и имуществу, и при этом не попасться, сведя всё к каре небесной или персту судьбы, иначе эта война рискует затянуться до бесконечности. Что же делать?
Алина размышляла над этим все четыре дня, оставшиеся до начала учебного года, находя и отбрасывая самые разные варианты, пока не вмешался Мал, который, кажется, всерьез настроился занять при ней место верного рыцаря.
– Помоги ей, – посоветовал он, – когда она меньше всего будет этого ждать. Только сделай это естественно, не так, будто хочешь подмазаться. Поверь, красивые стервы вроде нее знают себе цену и подхалимаж чуют за версту, а искренность их, наоборот, сбивает с столку. Вам нечего делить, так докажи свою безобидность делом, а не на словах.
– То есть ты выльешь на нее из окна ведро дерьма, а я буду ждать за углом с полотенцем? – уточнила Алина кисло.
– Я узнаю, что можно сделать, – расплывчато ответил Оретцев и отправился пытать своих новоиспеченных друзей и знакомых, которыми он обзаводился легко, как по щелчку пальцев, и с такой же небрежностью с ними прощался.
Спустя пару недель (на протяжении которых Зоя сражалась сама с собой за звание самой невыносимой соседки по комнате, в то время как Алина ограничивалась символическими ответными выстрелами, копя силы для больших свершений) Назяленская вдруг резко поникла, а ночью Алина слышала, как она приглушенно всхлипывает в подушку. По части слухов женская общага намного хуже начальной школы, и вскоре выяснилась, что преподаватель с кафедры астрономии, с которым Назяленская, оказывается, крутила роман, подал на нее жалобу за домогательства. Это грозило исключением. С тех пор Зоя перестала появляться на лекциях и если выходила из комнаты, то старалась сделать это незаметно. Возвращаясь, Алина заставала соседку в кровати или у приоткрытого окна, с наушниками в ушах. Зоя была родом из дождливого Новокрибирска, и золотой сентябрь Ос Альты явно как-то действовал на нее.
Но едва ли более угнетающе, чем разговоры за спиной. Общежитие номер два буквально вибрировало от новости.
– Она спала с ним не ради оценок, – упоенно шептала Надя из комнаты напротив (ей, похоже, единственной не досталось в тот раз целебного прочищающего сахара, так что к Алине она относилась терпимо, а без сплетен Надя и ее соседка Мария просто не видели своей жизни). – Мне говорила Лиза, а ей сказала Вика, которая узнала от Риты, которая знает Свету, которая застукала их в кабинете астрономии, что это была любовь! Зойка за него вроде как всерьез взяться собиралась, пока не узнала, что он женат. Ну и поделом! Будет знать, как лезть в чужую семью!
– Да нет же, – вмешалась Мария, – она сто процентов начала на него давить. Это же Зоя, она может. Вот он и...
Алина через силу улыбнулась, аккуратно вытягивая из Надиных пальцев свой конспект по физике. Слушать дальше, как кто-то злорадствует над человеком, которому при встрече приветливо улыбается и смотрит в рот, было... бессмысленно. Она и так выяснила всё, что хотела. Оставалось лишь найти Зою и решить пару домашних задач.
– Подавай встречную жалобу, – заявила она с порога, убедившись, что дверь плотно закрыта. – Пообещай, что напишешь в Министерство просвещения и Службу надзора. Они не захотят скандала, их замучают проверками. У тебя хорошие оценки по всем предметам, а он даже не завкафедрой. Не могла же ты со всем преподавательским составом переспать? – Алина говорила быстро, не давая вскинувшей голову Зое вставить слово. – Да, сразу скажу: я собирала информацию по всем доступным мне источникам. Терпеть не могу несправедливость. Значит, трахались вы вдвоем, а домогалась ты? У тебя по его астрономии даже не высший балл! Дураку понятно, что ты просто...
– Влюбилась? – скривила бледные губы в подобие язвительной ухмылки Зоя. – Не знаю, зачем ты в это лезешь, Старкова, но со своими делами я как-нибудь сама разберусь, спасибо. Можешь и дальше собирать обо мне сплетни.
Вместо ответа Алина плюхнулась на свою кровать, которая жалобно цокнула пружинами под ее скромным весом.
– Поверь, мне есть чем заняться, кроме как рыться во всяком мусоре. Знаю, по моим шмоткам этого не скажешь...
– Ого, – слабо усмехнулась Зоя, – так ты все-таки понимаешь шутки? Получается, с тобой не всё потеряно. Только зачем тебе в это лезть, девочка Полиночка? Наоборот, тебе же лучше, если меня отсюда вышвырнут, разве нет?
– Меня зовут Алина. Не Полина. И ты не худший вариант соседки, – спокойно сказала Алина, не отводя взгляд. – По крайней мере, от тебя мне не хочется блевать, пусть ты и приложила все усилия для противоположного результата.
Нервный хохот Зои вскоре сменился слезами и обратно, правда, в этот раз истерика была совсем не показной.
– Дэн меня приревновал, – немного успокоившись и высморкавшись, призналась она. – Я говорила, что ни в чем не виновата, что мне хорошо с ним, но он уперся, не стал даже слушать. С ним такое бывает. Он... скажем так, не особо уверен в себе и своем... Ой, да в общем! Член у него маленький. Подумаешь, трагедия. Это не член ему мешает развиваться, получить степень, стать профессором, а тупая корова, его жена. Я говорила, что вместе мы сможем добиться большего, но ему ведь и так отлично, а я... Ладно, проехали. Кто-то слил Дэну фотки, где я в клубе с... одним человеком. Это было давно, еще на первом курсе, так, по молодости. – Зоя запустила бледные пальцы в спутанные волосы, которые даже в свалявшемся виде выглядели мягкими, как шерсть ягненка. – Я и не думала, что кто-то их сохранил. Зачем было их отсылать? Почему сейчас? Я же никому ничего... ну не настолько... О нас с Дэном не знают, я никому не говорила. – Похоже, Зоя в целом была не склонна делиться с кем-то подробностями своей жизни. Она то и дело с вызовом оглядывалась на Алину, но продолжала говорить. – Мы даже в универе никогда не... Мы были осторожны! Блядь! Разве можно быть таким ревнивым козлом?!
Пока Назяленская сверкала глазами, алела щеками и кусала губы, демонстрируя весь спектр негативных эмоций от гнева до отчаяния и от презрения до стыда, Алина вдруг вспомнила о Свете, знакомой Риты, которая знает Наташу... Так, неважно. Эта Света якобы своими глазами видела Назяленскую и ее несостоявшегося профессора в аудитории. А компромат из клуба... Недостающая деталь вдруг со щелчком встала на место. Пусть Зоя и верила, что роман с преподом можно утаить, вряд ли бы она забыла о свиданиях в стенах университета. Старые фото... Совпадение и впрямь слишком неслучайное. Мал! Он наверняка во всём этом замешан. Он обещал разузнать, а его бестолковую подружку, которую Оретцев склеил еще летом, когда подавали документы, и держал про запас, как держат в морозильнике пачку пельменей, зовут Света. Неужели Мал добровольно влез во всю эту погань ради?..
– Позвони ему, – собственный голос ощущался чужеродно, и Алина сердито кашлянула. Не помогло. – Преподу. Встретьтесь, поговорите. Мужик наверняка уже остыл, но первым мириться не сунется. Зуб даю, никакую жалобу он не подавал.
– Но Дэн сам мне сказал, – заморгала Зоя. – И я слышала... об этом вся общага говорит.
«Именно, – мрачно подумала Алина, ущипнув себя за основание большого пальца. – Зоя, включи мозг! Или у влюбленных дур он атрофируется за ненадобностью, и голова начинает выполнять чисто декоративные функции?»
– Сколько ты тут сидишь, как граф Монте-Крузо в замке Айф? Неделю? И тебя до сих пор не дернули в деканат?
Зоя открыла было рот, но тут же его захлопнула, а спустя мгновение разъяренным драконом метнулась к шкафу.
– Не гони, – только и успела посоветовать Алина. – Сначала подумай, что ты ему...
– Без тебя знаю! – махнула бледной рукой Зоя и принялась придирчиво перебирать свои наряды, из-за которых и без того немногочисленные вещи Алины были вынуждены ютиться у самой стенки. В ее всклокоченных черных волосах, казалось, потрескивает электричество. – Ну, я этим сучкам устрою... Интересно, кто... Прибью!
Даже в обманчиво простом темно-синем платье под горло и с длинными рукавами Назяленская выглядела по-королевски. Бархатистый с виду материал плавно облегал высокую грудь, тонкую талию и крутые бедра. Алина отвернулась, подумав, что ее саму, плоскую, одни ребра торчат, подобная тряпочка превратила бы в рубель.
– Не красься так вызывающе, – посоветовала она ворчливо. – Препод считает себя пострадавшей стороной. Ты должна излучать скорбь и раскаяние, а с такой помадой он в этом, как минимум, усомнится.
– Плохо ты меня знаешь, Старкова, – дерзко дернула уголком алого рта Зоя, но помаду все-таки стерла, взяв другую, более человеческого розового цвета. Похожая помада была у Жени. Нет, про Женю не надо. – Вот интересно, если я выплыву и всё уляжется, как они себе это объяснят? Кому, по их мнению, я за это отсасывала и насколько усердно?
– А тебе не всё равно, что они подумают? – пожала плечами Алина.
– Конечно. Просто любопытно, подумают ли на ректора. А ты... – она замялась. – В шкафу под клетчатым шарфом лежат конфеты. Можешь взять, если хочешь. Они не отравлены, не бойся. Тетка прислала, а я их уже видеть не могу.
Тем же вечером Алина нагрянула в соседскую общагу и буквально приперла Мала к стенке.
– Воу-воу, – широко улыбнулся Оретцев. – Как всё быстро. Может, начнешь хотя бы со «спасибо, мой герой»?
– Это. Было. Лишнее! – прорычала Алина. – Я не просила ее подставлять. Это могло плохо кончиться.
На румяном от дешевого яблочного сидра лице Мала промелькнуло обиженное выражение.
– Не шипи, ладно? А то ты плюешься, когда шипишь. Никто бы ее не выгнал, Алина, я бы этого не допустил.
– Да неужели? Хочешь сказать, у тебя всё было под контролем? – Алина не понимала, отчего так бесится.
– Такие люди, как Зоя, всегда выходят сухими из воды, – невозмутимо откликнулся Мал, – у них это в крови. Думаешь, было сложно выйти на тех, кто не прочь ей поднасрать? Очередь выстроилась из желающих, без шуток. Тебе это хоть о чем-нибудь говорит? Она всех достала. Если человек так себя ведет по отношению к другим...
– Это не повод лезть в его дела и ломать ему жизнь! Ладно, – выдохнула Алина, беря себя в руки, пока собеседник не начал возражать. – Ладно. Ты хотел помочь. Ты помог. Спасибо. Но больше не надо. Сама разберусь.
– Странно, – улыбнулся Мал и потянулся убрать выпавший волос у Алины с плеча. Она рефлекторно отпрянула, но он великодушно притворился, что ничего не случилось. – Вроде и «спасибо», а вроде и «нахуй иди». В этом вся ты.
– Мы друзья, Оретцев, – строго напомнила Алина и сделала шаг назад, собираясь уйти. – Просто друзья. Мы догово...
– Ятящаспоцлую, – на одном дыхании выпалил Мал и притянул ее к себе, накрывая губы своим ртом.
Это было противно. Не сам Мал как таковой, а чужие теплые губы на губах, чужой запах и вкус, горячее дыхание на лице. Кто-то другой настолько близко к ней. Алина с трудом приучила себя к дружеским поцелуям в щеку и объятиям, чтобы переносить их и при этом не испытывать тревоги. Однако это было слишком. Не успев опомниться и возмутиться, она оттолкнула его и выставила перед собой ладони в защитном жесте. Или... угрожающем? У нее пылало лицо, но яростный жар поднимался откуда-то из нутра, разливаясь по венам, до самых кончиков ушей и пальцев. Не найдя выхода, жар привычно ударил в голову, заставив температуру подскочить на несколько градусов.
– Ты совсем охуел? – Алине удалось не прокричать это на весь этаж. Наоборот, получилось угрожающе тихо.
– Я предупредил, что поцелую, – неубедительно оправдывался Мал, сияя, как церковный купол в ясный день.
– Ты... ты не дал мне времени отказаться! Не стал ждать ответа. Это подло. – Не удержавшись, она вытерла губы тыльной стороной ладони, просто чтобы стереть с себя чужие жадные прикосновения, о которых не просила.
– Прости. С тобой не получается, как с другими. Я не знал, что еще сделать. Решил импровизировать.
– Странно, – через силу хохотнула Алина, – вроде и «прости», а вроде «мне похуй на твое мнение». В этом весь ты?
***
Алину Старкову с детства приучали беречь вещи. Зашивать дыры на порванных носках, экономно расходовать продукты и не выбрасывать то, что перестало приносить удовольствие и пользу. Зачем выбрасывать, если можно отложить до лучших времен? Кто знает, в какой момент тебе понадобится именно то, от чего ты избавилась? С людьми данное правило работало схожим образом. Так что с Малом она не рассталась. Он был... знакомым. Единственным мало-мальски своим человеком в чужом городе, да и относился к ней, вопреки всему, хорошо. С кем бы она ни знакомилась (Назяленская и Оретцев, каждый со своей стороны, поставляли ей знакомых на любой вкус и цвет, начиная от студента-медика Сергея, который боялся крови, но зато прекрасно разводил медицинский спирт, и заканчивая изобретателем-самоучкой Давидом, который во время очередного эксперимента ухитрился спалить себе не только половину волос на голове, но и брови с ресницами), но Мал оставался той константой, что всегда будет поблизости и в любое время дня и ночи ответит на твой звонок. Да, телефоном она тоже обзавелась, когда Оретцев споро накопил на более продвинутую модель, а старый мобильник по доброте душевной отдал Алине. Ее собственных накоплений хватало только на еду, одежду и элементарные бытовые нужды. Родители не могли присылать много, стипендия у первокурсников, которые не доползли пока до своей первой сессии, была чисто условной, а на рефератах и практических работах, которые Алина взялась писать за деньги, состояния не сколотить. На втором курсе она планировала заняться этим вплотную, но пока что пыталась совмещать подработку и собственные зубодробительные задания. Кто же знал, что учиться на простого картографа будет так непросто? И всё равно, это была свобода. Посещать все пары или пропустить один денек, когда очень надо, – это твое личное дело. Никто не будет вызывать родителей, если ты пропадешь на пару дней или не сдашь лабораторную с первого раза. Ты можешь возвращаться в общежитие, когда захочешь, если не забывать, что с полуночи до шести утра общага закрыта, но, поверь, никто не будет волноваться, если сегодня ты вовсе не придешь ночевать. Ты можешь есть что угодно, носить что угодно, забираться с ногами на подоконник и хоть целый день не вынимать из ушей наушники. На этом фоне даже неудобство общих душевых, мерзкие тараканы на плите, привычка Зои сушить и укладывать феном волосы с утра пораньше и похабные картинки, которые кто-то особо творческий приспособил в туалетах, казалось мелочью. Алина привыкла справляться с дискомфортом, по возможности устраняя, а если нельзя, то абстрагируясь от его источника. Он есть, и с этим просто надо смириться. В конце концов, много ли в жизни по-настоящему комфортных вещей, которые приносят чистую радость, без примесей и допущений? Отношения с Зоей относительно наладились. По крайней мере, обходилось без взаимного членовредительства. После того случая Назяленская стала... нет, не умнее, но предусмотрительнее и подозрительнее. Алина знала, что может задать ей вопрос, и Зоя ответит. Предварительно вздохнув со всей тяжестью атланта, который в одиночку держит на своих плечах небеса, и закатив глаза под самые веки, но ответит. Временами Зоя от избытка щедрости сама говорила, как называется песня, которую она слушает, или фильм, который собирается смотреть, а в очень щедрые времена могла помочь с домашней работой. Правда, подругами они так и не стали. – Алина, детка, я не хочу с тобой дружить. Без обид, – заявила Назяленская в ответ на предложение вместе выпить кофе. У Алины как раз образовалось немного свободных денег в совершенно свободный вечер, который было не с кем провести, а независимость и самодостаточность, стыдно признаться, немного наскучили. – Я помню, что ты единственная в этом свинарнике отнеслась ко мне по-человечески, но это ничего не значит. Я просто не хочу. – А тебе не приходило в голову, что я просто зову тебя на гребаный кофе? – уязвленно спросила Алина. – В том-то и дело. Тебе сейчас всё равно, с кем его пить. Ты готова пойти с каждым, кто согласится потратить на тебя свое время и внимание, лишь бы не оставаться одной. Тебе и человек-то не нужен. Тебе нужен собственный эмоциональный раб, от которого можно подпитываться энергией, а когда он надоест, убирать подальше в шкаф, до востребования. Я знаю, каково это, – к концу монолога колючий голос Зои немного смягчился. – Я была... по обе стороны дверцы, скажем так. Поэтому нет. Но ты можешь присмотреться к Марии и Наде. – Зоя усмехнулась, окинув взглядом ярко-розовую, всю в единорогах и блестках, потрепанную «Анкету для друзей», которую оставили на тумбочке. – Они, конечно, сами те еще упырихи, зато поднимут и отряхнут твою самооценку методом регулярного ссанья в уши. А там, глядишь, и научишься отличать простую вежливость от симпатии. Бред! Ахинея! Туфта! Полная чушь. Ересь. Фантасмагория? Галиматья! Околесица. Подбор синонимов помогал не сорваться. Это срабатывало с узколобыми преподавателями, спасло и тут. Чтобы без слов послать соседку по адресу ее любимого времяпрепровождения, Алина оттопырила средний палец, затем плюхнулась на кровать, открыла тетрадку с рогатыми лошадьми и принялась остервенело отвечать на идиотские вопросы для идиотов. Кому нужен ее любимый цветок? Кому не плевать, есть ли у нее питомец?! В графе «твой день рождения» Алина размашисто пишет по-керчийски «нхй этот день», а в слове «писемист» с каким-то садистским удовольствием исправляет ошибку. Стиль жизни? Мышь. Стиль в одежде? Серая мышь. К чему ты стремишься? А тебя ебет? Твой характер? Скверный. За что ты благодаришь святых? За это не благодар-рят. Твоя лучшая подруга? Прочерк. Ты куришь? Начну. Кем ты хочешь стать и почему? Морем. Буду топить людей. Что для тебя настоящая любовь? Быть вместе всегда. Алина внезапно зависает, будто ноутбук, который вынули из розетки. Раз за разом перечитывает слюнявую фразочку, пытаясь разгадать смысл, который она бессознательно туда вложила. Быть вместе всю жизнь? Ерунда. Никогда не расставаться, разве что на время похода в сортир? Чушь. Быть вместе, что бы ни произошло? Что бы ты ни сделала – не отказываться, не отрекаться, не предавать. Быть друг для друга на первом месте. Быть друг у друга... Крупная капля срывается с носа и падает на строчку «Как должен выглядеть твой идеал?» Алина воровато оглядывается и, хотя Зои в комнате давно нет, украдкой вытирает глаза. Странно, она ведь никогда не плачет. Слезы автоматически ставят тебя на ступеньку ниже, да и выглядят уродливо, даже у Зои. Не-туш-ки. Наплевав на предупреждение/просьбу «Листы не вырывать» в начале тетрадки, Алина аккуратно избавляется от улик и понимает, что, пока она занималась душевным стриптизом перед единорогами, ей стало легче. Нетрадиционные методы иногда оказываются эффективными. Что ж, Надя, пожалуй, к вам с Марией действительно стоит присмотреться. На чистой странице красивым почерком выведено, что любимый цветок Старковой Алины Викторовны – синий ирис.***
– С эти* цв*т*м **лОс ты п*хОжа на БАБку!!! – орет Сергей, пытаясь перекричать музыку. – На **д*цки горЯчую бабку! Алина, смеясь, подпрыгивает и дергается в такт рваным ритмам. Внутри нее лихо отплясывают три шота текилы, виски и водка, кажется, с ананасовым соком. Следующим этапом будет великий и ужасный квас, если ее не стошнит до этого. Ей хорошо. Яркий и оглушительно громкий, сука, мир покачивает ее в объятиях, раскручивает, подталкивает. Любимый трек впервые так отчаянно раздирает уши (о, как же она все-таки ненавидит делиться, даже мелочью вроде музыки), людей вокруг охуеть как много, ее буквально захлестывает со всех сторон человеческим морем, но Алине хорошо. Она готова прыгнуть с парашютом, одной рукой свернуть горы, спасти мир от зла и научиться, наконец, целоваться. – Я готова! – кричит Алина и нетерпеливо тянет Сергея за кофту, привлекая внимание. – Го-то-ва! Можем начинать! Безников послушно, без обиняков и прелюдий типа «ласково погладьте языком ложбинку между губами партнера», засасывает Алину, сразу пуская в ход этот самый язык. Ее до краев затапливает какой-то детской гордостью за саму себя: насколько же точно она всё рассчитала! Никакого стеснения, никакой взаимной неловкости – в ночном клубе-то, где миром правят анархия и текила. Никакого неприятия, потому что внутренности подогревает алкоголь, и новых ощущений и без того хоть отбавляй. Следовательно, можно целиком сосредоточиться на технике... Эй, а руки куда?! Те самые руки без особой охоты переползают с костлявой задницы, обтянутой искусственной кожей зеленой юбки, сначала на талию, затем обратно к плечам. «Мы только целуемся». К более продвинутым урокам Алина пока не готова, но знает, к кому в случае чего может обратиться. Это успокаивает. Высокий, широкоплечий, не блещущий эрудицией, но сообразительный малый Сережа ей симпатичен и на физическом уровне вполне приемлем. Это у них взаимно. Так почему бы и нет? – Малая, сиди тут, – ворчит на ухо Сергей, отбуксовав довольную результатами эксперимента Алину к бару. – Я отолью и приду. Сиди. Тут. Ясно? Умничка. Слышь, Костян! – уже хмурому бармену. – Этой, в зеленой даме, не наливать, окей? Поначалу Алина, как и полагается «умничке», терпеливо ждет, постукивая пяткой кроссовки по высокому барному стулу, но Безников что-то подозрительно долго не возвращается, и она решает пойти покурить. Вредная привычка, прицепившаяся к ней во время первой сессии, не то чтобы очень мешает жить. Дороговато, правда, обходится, но не смертельно. Признавая за собой склонность к всякого рода аддикциям, Алина справедливо решила, что из всех предложенных вариантов курение – самый безобидный. Сигарета помогала собраться с мыслями, взять необходимую паузу, а то и вовсе заменяла прием пищи, когда жевать было прямо вот совсем не в тему. Главное – не злоупотреблядь. Ха! Ха. Летящей походкой, ловко огибая толпу, она стремится к неоновому значку с нарисованной сигаретой. Здесь гораздо тише, чем в зале, и в ушах с непривычки шумит. Алина будто с головой ныряет в водную толщу. Тут относительно темно, холодно и безрыб... то есть безлюдно. Чужое присутствие ощущается, но прямой угрозы нет. – Пасиб, – бормочет она, не поднимая головы, когда чья-то, определенно мужская, рука протягивает ей огонек. Собственные озябшие руки позорно проиграли борьбу с упрямым колесиком зажигалки, хотя это даже забавно. – Раньше я сомневался, что противнее: когда девушка курит или когда она матерится. Теперь это очевидно. Безразличный, далекий, почти незаинтересованный голос брезгливо перебирал стечения согласных, словно бы когда-то его обладатель хорошо говорил по-равкиански, но потом перестал, а теперь вынужден ворошить былые знания, как грязные вонючие носки в корзине для белья. Алину повеселила найденная аллегория, и она звонко хихикнула. – Ума не приложу, нахуя эта информация мне, – с вызовом сказала она, лениво выдохнув дым. – Знаете золотое правило шуханских монахов из ордена За Йе Бись? – Ох уж эта въевшаяся в подкорку привычка обращаться на «вы» ко всем незнакомым взрослым. – Если тебе воняет, благородный муж, или терпи, или свали на другую гору и не нюхай. Священная гора Кху Ям с радостью примет в свое гостеприимное лоно любого страждущего путника. Вот! Мужчина глубокомысленно хмыкнул (хрен поймешь, одобрительно или презрительно), но ничего не ответил. Они оба стояли у стены, на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и Алина принципиально решила смотреть только прямо. Ей неожиданно понравился тембр этого голоса, и не хотелось разрушать впечатление неподходящим обликом. Лучше придумать свой. Высокий, стройный. Брюнет. Глаза... допустим, светло-синие. На подбородке ямочка. Стереотипный красавчик из керчийских сериалов, которые она взялась смотреть от скуки и ради самообразования. «Ну, давай, скажи уже что-нибудь! – мысленно взмолилась Алина, которой не хватало кирпичиков для завершения образа. Сигаретный дым по закону подлости лишал любых обонятельных ориентиров. – Или ты язык проглотил?» – Эй, я вас что, не урыла, а закопала? Как-то слабо верится. – Это был один из редких случаев, когда подуманное почти полностью вылилось в сказанное. – О чем вы так задумчиво сам с собой пыхтите, если не секрет? – О том, какая сложная отповедь на вполне справедливо замечание, – произнес он наконец. – А ты... вы о чем? Спросить человека, о чем он думает, – самый банальный способ слить диалог в унитаз, потому что никто и никогда не признается в своих мыслях. Алина с легкостью разгадала его маневр и решилась на воистину гениальный ход: сказать правду. – Вы не курите, но торчите в пустой холодной курилке и не торопитесь возвращаться в зал. Значит, хотели побыть один. Но, когда хочешь побыть один, обычно не идешь в ночной клуб. У меня не складывается версия. Что вы на это скажете? Голос, похоже, не ожидал этих слов, потому что его дыхание стало еще тише. – Что вы пьяны, на вас безвкусная юбка, а за неряшливым макияжем не видно лица, однако... – Он сделал паузу. – Что? – Тут Алина чуть не нарушила данное самой себе слово и едва не повернула голову, потому что составлять впечатление о коварно замолчавшем на самом интересном месте незнакомце (который еще и ухитрился ее разглядеть в этом неоновом склепе!), ориентируясь только на его ровное дыхание, – задача невыполнимая. Другой вопрос, на хрена ей вообще что-то о нем составлять? Она же его придумала! А тут еще и истлевшая до изжеванного фильтра сигарета, точно мстя за невнимание к себе, отрезвляюще цапнула за пальцы. – Ай! – пискнула Алина, тряхнув рукой. – Вот сука. – А, нет, показалось, – с притворным сожалением констатировал вредный голос. – Вы пришли сюда одна? Его акцент был настолько же очевиден, насколько неуловим. У Алины никак не получалось определить, что именно выдавало в нем неправильность. Глупая складывалась ситуация, откуда ни глянь. Вроде секса по телефону, но без секса и телефона. Интересно, как он звучит, когда шепчет своей некурящей и не матерящейся что-то приятное? – Нет, с... братом, – нашлась Алина. – Старшим. Он пошел по... делам и, наверное, меня уже потерял. – Тот самый большой брат, который едва не проглотил вас на месте для танцев? Он улыбался! Алина чем угодно могла поклясться, что он сейчас улыбается. – А вы, значит, подглядывали? – Немного, мисс Безвкусная юбка. В основном я пил. – Тоже праздновали? Завтра же этот, как его, День... – Нет, – резко оборвал ее голос, заставив вздрогнуть. – Я не праздновал. Это не праздник. Теперь он дышал отчетливее. Можно было легко представить, как его большие ладони сжались в кулаки и разжались вновь. – Мне он тоже не нравится, – робко призналась Алина, чтобы немного ослабить повисшее напряжение. – В этот день мама всегда возила меня в Церковь, и мы три часа стояли службу в честь избавления от скверны. Ужасная тягомотина! Но в Ос Альте и Ос Керво он считается выходным днем, так что... ну, типа грех жаловаться? – Naïeve nerds, история вас ничему не учит, – неприязненно откликнулся голос. Алина растерялась от резкой смены не столько темы, сколько настроения. Текила внутри сделала сальто. – В смысле «вас» меня или «вас» в смысле всех? – осторожно спросила она, теребя в руках зажигалку. – Вас... Не тебя. Забудь, – раздраженно выдохнул он, но потом всё же пояснил: – В этот день, много лет назад, погибли десятки людей, и еще сотни пострадали. Это день памяти и скорби. И всё равно каждые пять, десять, пятнадцать, двадцать лет находятся идиоты, готовые разнести что-нибудь во славу... Черного Еретика. – Он произнес это прозвище так, будто оно застряло у него в горле. – По-твоему, это похоже на повод для радости?! Алина покачала головой, забыв, что собеседник может ее не увидеть. Учитывая, что спятивший террорист, живший почти шестьсот лет назад, вряд ли мог напакостить лично голосу, логичный вывод напрашивался только один: – Ты кого-то потерял во время беспорядков. Это был кто-то близкий, да? Вокруг стало темнее, будто святые наверху тоже надрались и теперь баловались с вселенной, убавляя яркость. – И да, и нет. Я потерял всё, – с пугающим равнодушием сказал голос. – Дом. Любимую женщину. Своих людей. Самого себя. Последнее, пожалуй, особенно обидно, ведь их давно уже нет, а я... здесь. Он улыбался. Алина чувствовала его жуткую улыбку, как чувствуют затылком чужой взгляд. Как животные ощущают приближение цунами. Волоски на руках встали дыбом. Она никогда не боялась темноты, но ей панически захотелось включить свет. – Мне жаль. – Алина постаралась вложить в эти слова как можно больше. То, чего он не искал и не просил. – О да, сочувствие от маленькой Безвкусной юбки – именно то, чего мне не хватало в эту ночь. Если в мире и существовал способ всё испортить... Но это был еще и действенный способ сделать боль терпимой. – Святые! Что ты привязался к этой юбке?! Могу снять. Надо? – Просто пообещай, что никогда больше ее не наденешь. – Ты всё равно не сможешь проверить, соврала я или нет. Но ладно, обещаю. И, кстати, у меня есть имя. А...ня. Она не знала, не знала, не знала, который из шотов текилы в желудке заставил ее соврать. – Алекс, – представился голос, никак фальшивое имя не прокомментировав. – А полное имя – Алексей? – Если угодно. – Ладно, – кивнула она. – Ладно, – откликнулся он. – Что ж, Аня, надеюсь, утром тебя ждет первое в жизни похмелье, так что... – Погоди, ты хотел сказать «боюсь»? Потому что... Сергей не мог выбрать момента лучше, чтобы ввалиться в курилку с возмущенным возгласом: «Малая!» Удивительно, что прежде их сомнительное уединение никто не попытался нарушить, хотя за дверью порой и раздавались недовольные голоса. А когда Алина вытолкала заботливого «старшего брата» и все-таки рискнула обернуться, чтобы окончательно развеять придуманный образ, у стены никого уже не было.
