Будь моим злодеем

      Спящий Александр похож на Сашку. Взъерошенный, небритый, весь какой-то помятый после вчерашних потрясений и буйств, завернутый в одеяло по самые подмышки, он сладко и беспробудно дрыхнет, утопив половину бледного с перепоя лица в огромной подушке, пока другая половина розовеет свежей царапиной в опасной близости от глаза.       Алина еще никогда не видела его таким красивым. Таким беззащитным, непродуманным и... человечным.       Ей нестерпимо хочется провести ладонью по этим темно-каштановым вихрам, но не чтобы пригладить их, а чтобы узнать, приятно ли Александру, когда его гладят по голове. Вдруг ему такое не нравится? Раньше Алина почему-то стеснялась проверить; его тело было прекрасным лабиринтом, величественным и недосягаемым, точно храм, по которому она металась бестолковой перепелкой, хватаясь за все подряд, и за каждым поворотом натыкалась на реальные или мнимые преграды, пока он сам не направлял ее твердой рукой. Теперь же Алине хочется медленно и вдумчиво прокладывать собственный путь. Попробовать на вкус родинки у него на плече, поцеловать мягкий кончик коварного носа. А потом ущипнуть и снова поцеловать. Смахнуть выпавшую ресничку. Ласково прижаться губами к виску, чтобы он перестал хмуриться хотя бы во сне, и шептать, шептать, мысленно и вслух, что всё будет хорошо...       Однако Алина ничего из этого не делает. Она лежит не шевелясь, старается не сопеть слишком громко, боясь, что одно неловкое движение или малейшее колебание воздуха мигом разбудит его и спугнет незнакомое легкое, как пух, чувство, теплом свернувшееся за грудиной, щекочущее солью в горле. Как кислота, медленно разъедающее баррикады, которые Алина Старкова возводила внутри себя годами. Может, это и есть нежность? Неуклюжая, пугливая, немного дурная и мутная из-за похмелья, когда голова гудит и глаза слезятся одновременно от счастья и от боли.       «А ведь я могу убить тебя, пока ты спишь». Мысль не нова, она уже посещала Алину при взгляде на других и не выходила за рамки теории. Обычный факт. «Но не стану». Тоже факт, правда, на этот раз окрашенный куда более эмоционально. «Потому что ты доверился мне, а я... без тебя не хочу. Нет! Ты мой, доктор Кириган, только мой».              Сейчас кажется нереальным, что всего несколько часов назад Александр запер ее в машине и свалил в неизвестном направлении, а она покорно (ну почти) дожидалась его в компании десятка яиц, колы и шоколадки, пытаясь понять, что происходит. НЕ черная машина с равкианскими номерами взята напрокат, салон насквозь пропах недешевым кофе явно не из забегаловки, а вот едой не пахнет совсем. В черной кожаной сумке для ноутбука, исходя из формы и толщины, лежит явно не ноутбук, следовательно, сумка первой попалась на глаза и показалась приемлемой для поездки. А вот стильное пальто (стряхивая с его рукава налипшие снежинки, Алина как бы ненароком прощупала толщину материала) рассчитано на мороз градусов в десять и определенно не годится для местного климата.       Вывод? Кириган спешил, это раз. Приехал на пару дней, не больше, это два. Не побрился перед отъездом, потому что отрастает у него уже к вечеру, а данной щетине не меньше суток – это три. Неужели... соскучился?       Алина взвыла и хлопнула себя по лбу. Впустую подергала ручку пассажирской двери, яростно пощелкала кнопкой для открывания окон, словно те могли передумать и открыться. Чуда не случилось. Да ладно, блин?!       Этот... этот... альтернативно одаренный бросил ее тут, предварительно поставив в известность, что всё решил и что согласие второй стороны ему не требуется. Будто она не человек, а чемодан, вещь! А эта «вещь» не придумала ничего лучше, чем спокойно сидеть и гадать, не соскучился ли он, бедняжка? Не замерз ли? Серьезно, Алина?! Раз не хочешь налить колы ему в сумку или разбить на сиденье парочку яиц, может, вызовешь хотя бы ментов? Нет?       Нет, мы будем пыхтеть и тупить. Потому что... Ой, давайте уже посмотрим правде не в декольте: где-то в глубине души творящаяся несусветная дичь ей даже нравится. Бесит, но нравится. Придушила бы! Но нравится. И, увези ее добрый доктор отсюда в багажнике, она бы пиналась, кусалась и орала во всю глотку, но продолжала бы ехать.       Потому что из запертого багажника не выберешься, дура! Только и остается, что ехать. Проснись! Очнись! Ау-у!       Какая все-таки нездоровая херня... Алина со вздохом развернула шоколадную плитку. Сладости, а особенно газировка и шоколад, прочно ассоциировались с запретным плодом, ибо вкусно, но «зубы испортишь, прыщи пойдут, раскабанеешь, и тогда никто тебя замуж не возьмет». Стоит ли упоминать, что при любой возможности дочь Старковых объедалась сладким до дурноты? В итоге прыщей у нее как не было, так и нет, а лишние килограммы только снились. Зубы порой давали о себе знать, но зубы можно вставить и новые, были бы деньги. Ради перспективы не попасть замуж потерпишь! Хм, а ведь будь она толстой, никто бы не запихнул ее в багажник...       Снаружи резко хлопнул вышеупомянутый агрегат для перевозки трупов и невест. В следующую секунду дверь со стороны водителя открылась, и в руки Алине сунули аккуратный букет бледно-розовых роз. Он же знает, что она их...       – Это лизиантусы, – пояснил Александр, внимательно осмотрев сиденье (Алина не сдержала мстительной улыбки), и лишь затем забрался в машину. Стряхнул снег с ботинок. – Ирисы в ваших краях не достать. Замерзла?       – Чуть не околела, – подтвердила она из вредности, чувствуя, как недоеденная шоколадка готовится сползти с бедра вниз, на коврик. Пришлось проявлять чудеса неподвижности. – А ты в это время бегал за цветочками. Не стоило ут...       – Так п-положено, – не терпящим возражений тоном заявил Александр, шмыгнул носом и пусть не с первого раза, но попал ключом куда надо. Вот уж кто действительно замерз как собака, но почему-то не бухтел об этом. – Я и забыл, насколько тут снежные зимы. Пока доберешься до соседней улицы, сам превратишься в сугроб. Ух, хорошо-о...       Наблюдая, как он вжимается задом в сиденье с подогревом и морщится, протягивая пятнистые от мороза руки к горячему воздуху, Алина передумала сердиться. Успеется. Александр и так проявлял чудеса недальновидности и нелогичности, вместо того чтобы просто подогнать машину к цветочному или хотя бы озаботиться перчатками.       – Чему ты радуешься, похититель невинных душ? Не собираюсь я за тебя замуж, ясно?! Лучше сразу утопи.       Вместо ответа Александр бессовестно прикончил остатки колы и потянулся за сумкой. После беглой инвентаризации имущества его улыбка стала шире. Яйца, что ли, искал? Странно. То ли два злобных гения мыслили в одинаковом направлении, то ли равкианский морозец и впрямь губителен для отсыревших и просоленных керчийских мозгов.       – Ты ненормальный, – продолжила она уже не так уверенно. – Ты примчался сюда через океан, чтобы... что?       – Очевидно, чтобы больше не пришлось мчаться через океан ради встречи с другой ненормальной.       Александр перестал улыбаться, но его абсолютно черные в полутьме глаза поблескивали с каким-то нездоровым энтузиазмом. Алина на всякий случай покрепче вцепилась в цветы. Свою ненормальность она давно не отрицала.       – Ты закрыл меня в машине, всё равно что похитил, – напомнила она. – По-твоему, нормальные люди так поступают?       – Ты не особо-то сопротивлялась, моя драгоценная, даже стекло не треснуло, – лениво парировал он. – Не вызвала полицию, не связалась с родителями, не попыталась выскочить, когда я отпер двери. Так что оставьте нормальность в покое, мисс Старкова. Мы с вами оба понимаем, что к чему, и стремимся к одному и тому же: найти равного себе. Иначе эту жажду не утолить, поверь, я пытался много лет. Но моя равная – ты, и я тоже... проиграл. Сдайся, Алина.       Его нечеловеческое спокойствие и поистине безграничная уверенность в каждом слове необъяснимым образом поглощали всё на своем пути: гнев, нелепое притворство, потаенные страхи, надежды. Умом Алина понимала, что надо спасаться, кричать, звать на помощь, делать что угодно, но не поддаваться. Однако другая часть ее вроде бы справедливо интересовалась: а что такого ужасного происходит? В чем этот человек сейчас не прав? Он же видит тебя насквозь, он единственный понимает тебя настолько верно, что слова становятся лишними... Вот именно.       Быть абсолютно прозрачной для того, в ком не видишь дна, опасно и ни к чему хорошему не приведет.       – Александр, я не хочу. За тебя. Замуж, – с нажимом повторила она, чувствуя себя загнанной в угол, и отвернулась. Складывать мысли в связные предложения сразу стало легче. – Мы знакомы две недели. Четырнадцать дней, пять из которых ты кормил меня, одевал, выгуливал и трахал, как тебе вздумается, а оставшиеся девять я пыталась понять, с какого, собственно, лысого хуя я тебе и себе это позволила. Так вот, я не понимаю тебя и твоих метафор. Во мне нет ничего особенного! Скажи, может, я похожа на твою трагически погибшую бывшую? Или на не случившуюся, которая тебя, сука, не оценила или перед всеми унизила, и ты поклялся ей отомстить? Брак – это кабала, – невпопад брякнула Алина, нервно сжимая хрустящую упаковку типичных с виду роз с противно-экзотическим названием. – Ты хочешь провернуть какую-то аферу? Нужен кредит на имя жены? Или тебя тупо возбуждают унылые ниочемные бабы без жопы и сисек, хотя по статусу положены очемные и жопастые? Ну, правильно, че, первым не нужно доказывать, какой ты весь из себя охуенный, они сами... ЧТО ТЕБЕ НАДО, А?       К концу монолога вернулась и злость, и силы бороться, и желание посворачивать шеи глупым розочкам, пока те еще не начали гнить и вонять в какой-нибудь уродливой вазе посреди комнаты. Розы, розы, все дарят розы! Мама хлопотала над бордовыми или белыми цветочными трупиками, заботливо меняя воду и споласкивая вазу, чтобы те умирали подольше, недели две. Синие ирисы росли на самой дальней клумбе в детском саду, горделиво покачиваясь на ветру, похожие на морских коньков. Алина отгоняла от клумбы носящихся туда-сюда мальчишек, закопала в корнях ирисов свой первый выпавший зуб. Сине-желтые цветы, что подарил Александр, умерли не при ней, и можно было представить, что те дожили до глубокой цветочной старости где-нибудь в центральном парке.       В этом было еще меньше логики, чем в происходящем сейчас, так что вслух Алина о подобном не заикалась.       – Черт. Нельзя выходить замуж за первого встречного, как бы сильно он тебе ни нравился, – насупилась она.              Настойчивый зов природы вытолкал Алину из приятной полудремы. Она сопротивлялась, приводя разумные аргументы, но природе было как-то побоку. Пришлось тихо сползать с необъятной, будто специально созданной для съемок ну очень группового порно кровати и брести через весь царский, мать его, люкс, огибая разбросанные там и сям предметы одежды (грациознее всех раскинулась шуба, и то лишь потому, что ее укладывали на относительно трезвую голову) и подчеркнуто не глядя в сторону позолоченного туалетного столика, чтобы даже случайно не зацепить отражение в зеркале.       Жаль, что заботливые проектировщики впуяривают зеркала еще и в санузлах, чтобы от себя было совсем не уйти.       – Красотка, – усмехнулась Алина, и залюбленное отражение показало ей средний палец с розовым маникюром.       Чуть позже они обе задумчиво ерошили спутанные волосы, потирали зудящий уголок глаза в красных прожилках и оттягивали нижнее веко, размышляя, стоит ли прямо сейчас идти в душ. По-хорошему, конечно, стоило бы. Багряно-сизый засос размером с крышечку от молочной бутылки, украшавший шею в самом видном месте, от этого никуда не денется, но следы косметики и незащищенного секса подобным упрямством не обладали. А с другой стороны...       «Если бы ты только смогла увидеть себя моими глазами». Кажется, вчера Алине это удалось. Может, и Александру не помешает посмотреть на нее... вот такую, маленькую и усталую, в остатках былой роскоши? В смысле в платье и макияже! Так, а платье где? Где это алое недоразумение с вырезами и разрезами, превращающее жаб в царевен?!       Ладно, вдохнули, выдохнули. Солнце давно встало, значит, скоро встанет и доктор. До вечера явно не проваляется, тем более что днем у него самолет. Стоп, а «днем» – это во сколько? Надо в билете глянуть... Билет наверняка в сумке, сумка в машине, а машина? В Ос Альте, логично же! Может, Кириган будильник завел? Он предусмотрительный... был. А если не завел? Он в аэропорт не опоздает? Пока проснется (или скорее «воскреснет»), пока поест, пока в подобающий керчийский вид себя приведет. Бл...ин, почему она должна об этом волноваться?! А, точно. Забыла.       Нехотя отложив собственные дилеммы до лучших времен, Алина отправилась искать телефон и расписание рейсов.       Состояние «голова кругом», судя по всему, становилось новой нормой жизни. На что она вчера подписалась? События сменяли друг друга, как узоры из цветных стекляшек в калейдоскопе, при любом неосторожном движении.              Надо отдать ему должное, Александр отозвался не сразу, чуть перестав походить на одержимого маньяка.       – Знаешь, что самое удивительное, – начал он вдумчиво, – ты высказала вполне здравые предположения насчет меня, но ни разу не угадала. Видишь ли, Алина, в моих силах получить всё, чего только может пожелать простой смертный. Абсолютно всё. Ирония в том, что мне ничего из этого не нужно. Я ничего не хотел, ни к чему не стремился. Жил по инерции, делая то, что умею, ведь почему бы и нет? Представь человека, который бредет в пустоте и тишине без конца и края. Ему не нужно ни есть, ни пить; устав, он падает замертво, спит без снов, просыпается и продолжает идти, потому что сидя в пустоте и глядя в пустоту, сойдешь с ума быстрее. А так есть иллюзия, что однажды он выйдет туда, куда стремится. Иногда ему встречаются... другие, – Александр поджал губы и нахмурился, будто укоряя себя за сказанное. – Они забавные, они улыбаются, говорят с ним на своем непонятном языке, хватают горячей рукой холодную, даже пробегают с ним вместе какую-то часть пути, но, когда приходит время упасть замертво и уснуть, они больше не просыпаются. А он идет дальше. Он может избегать других, проходить мимо, не говорить с ними, но с кем тогда говорить? Пустота молчит, а ему во что бы то ни стало нужно сохранить рассудок, чтобы когда... если всё изменится, у него остались силы и смысл не упасть. Понимаешь?       – Нет, – призналась Алина, отгоняя навязчивую мысль о мягких белых стенах. – Может, это, ну, как-то?..       – Мисс Старкова, я довольно посредственный, но всё же врач. Нет, от этого нет лекарства. Жизнь лечат только одним известным способом, но этот способ мне не подходит. Хотя бы по той причине, что у моей матери больше никого нет. Не знаю, что ищет в своей пустоте она, Багра так ни разу и не призналась. – Доктор Кириган улыбнулся краем рта и вдруг совершенно не возвышенно ухватил торчащую из-под букета шоколадку. – И потом, разве я жалуюсь? Никто даже не подозревает, поскольку я привык жить подобающе. Спасаю жизни, занимаюсь исследованиями на благо общества, анонимно жертвую на добрые дела, раз год езжу на очередной курорт. Образцовый гражданин. – Он откусил от полоски шоколада, из-за чего следующие слова прозвучали до смешного обыденно, пусть и слегка невнятно: – Я не маньяк, Алина. В мести и убийствах еще меньше смысла, чем во всём прочем.       Она ему верила. Не совсем понимала, но верила. Хотя бы потому, что ради впечатления девушки не из высшего общества можно было сочинить куда более убедительную ложь. А ведь этот, на первый взгляд, чистейший бред сумасшедшего объяснял очень многое! Неизменное спокойствие на грани равнодушия. То, с какой небрежностью Александр избавлялся от старых, наверняка проверенных связей. Почему не заводил близких друзей и даже приятелей, хотя человеческую натуру понимал преотлично. Кириган был таким же «бракованным», как и она, вернее, таким, какой она рискует стать в его возрасте или немного позже, когда наконец твердо встанет на ноги.       – Если тебе всё равно, как и куда тратить, откуда ты берешь деньги? – задала давно беспокоивший ее вопрос Алина. – На мажора ты не похож. Ваши врачи, конечно, зарабатывают хорошо, но... Чем-то приторговываешь?       Ему повезло, что он успел прожевать, иначе непременно бы подавился и «упал замертво» раньше срока.       – Ничего криминального, – сказал Александр, откашлявшись, – всего лишь правильно распорядился наследством от дальнего родственника. Не от отца. Понятия не имею, кем был мой папаша и что с ним стало, а вот я стал инвестором. В Кеттердаме сам Гезен велел извлекать прибыль из всего, что видишь, достаточно иметь голову на плечах и стальные... нервы. Тебе не о чем волноваться, – добавил он, заметив, как напряглась Алина. – Времена, когда я ввязывался в сомнительные авантюры, давно в прошлом. Источники моих доходов более чем легальны, а ты сможешь заниматься всем, чем пожелаешь. Ради денег или исключительно для души – решать тебе, Алина.       От открывающихся перспектив в буквальном смысле закружилась голова. Алина никогда не планировала жить в роскоши, завтракая на личной яхте крылышками каких-нибудь колибри из бриллиантовой тарелки и справляя нужду в бриллиантовый же унитаз. Нет, ей бы за глаза хватило такой жизни, где можно спокойно купить всё необходимое или просто понравившееся, не считая каждую копейку, и где спонтанное путешествие в Шухан на фестиваль воздушных змеев не станет чем-то из ряда вон выходящим. Не так уж много ей надо: место, которое по праву можно назвать своим домом, свое дело и свой человек. Доктор Кириган, судя по всему, «бриллиантовой херней» тоже не страдает, да и на подъем легок (сумку схватил, билет купил и рванул в Равку), значит, они поладят...       – Так, стоп, машина, – велела и себе, и ему Алина. – Стоп, мотор. С чего ты взял, что, упав замертво, я поднимусь? Что бы это ни значило. По секрету, редкостная живучесть с приправой из ебанутости еще не гарантирует успех. И мы...       Александр ответил так тихо, что сквозь шум двигателя и звук хрустнувшей обертки ей с трудом удалось расслышать:       – Я всю жизнь искал такую, как ты. Полагаешь, я мог ошибиться? Ты же меня сразу узнала. Я – другой, верно?       – Да, но меня в принципе тянет к... Или их ко мне? Ты не совсем такой. Ты другой другой. Не знаю, как объяснить...       Он поймал ее жестикулирующую руку и прижал к своей щеке. Опустил веки, расслабленные и доверчивые, будто собирался вот так, положив чужую ладонь «под щеку», уснуть, а не готовился в любой момент распахнуть глаза.       – Алина Старкова, я клянусь быть тебе хорошим мужем и верным другом, надежной опорой в светлые времена и в темные, в радости и в горе, в болезни и во здравии, в богатстве и бедности, в штиль и в бурю. Клянусь беречь и уважать тебя, поддерживать во всех начинаниях, всегда оставаться на твоей стороне, пока для нас двоих будет всходить солнце, ибо нет в мире силы, способной нас разлучить. Всё, что есть у меня, отныне принадлежит и тебе. Моя сила – твоя, а твоя – моя. Знаю, тебя пугает не брак со мной, а любой брак. Ты боишься потерять свободу, которую обрела, но клянусь, что никогда не посягну на нее больше необходимого, если эта свобода не будет угрожать твоей жизни и безопасности. Я не прошу ответной клятвы, но буду счастлив, если ты примешь мою – и это кольцо, которое я дарю тебе в знак искренности своих слов и надежды на согласие... – Не разжимая век, он нырнул рукой в карман, и спустя буквально пару мгновений на левом безымянном пальце Алины красовалось кольцо.       Ее так потрясла эта неправильная, ни на что не похожая «клятва вслепую», когда зажмуренные веки говорили честнее и пронзительней, чем самый пристальный взгляд, что отреагировать Алина банально не успела – кольцо обхватило палец, как родное. Оно ощущалось одновременно невесомым и громоздким, холодило и согревало.       Знак его искренности, знак ее принадлежности. Хотелось содрать немедленно. Хотелось оставить навсегда.       – Рука не та, – только и сумела выдавить она, оглушенная стуком собственного сердца, – надо на правую.       – В Керчии носят на левой, хотя можешь переодеть на правую, пока мы тут. – Он смотрел на Алину, так и держа ее похолодевшую руку в горячих своих. Кажется, весь жар, который хранился в ее костлявом теле, бросился в лицо и растекся по щекам и ушам. – Впрочем, я не оставлю тебя здесь надолго. «Во мне нет ничего особенного». Как можно быть настолько слепой? Твоя тяга к знаниям, твоя отчаянная смелость и непостижимая логика, твое чувство справедливости, верность, красота, которую ты упорно отрицаешь... Алина, ты понятия не имеешь, насколько ты чудесная. Почему ты ставишь на себе крест? Ты ведь не захотела развивать свой талант к рисованию, хотя могла?       – Святые, тебе-то откуда знать... – тряхнула головой Алина, чувствуя, как к горлу подкатывают слезы.       – Я нашел под подушкой книгу, оттуда выпал листок с набросками. Исполнено очень талантливо, но ты... застряла.       – О, дай угадаю: изобразила твое совершенство недостаточно совершенным? Кстати, нос у тебя именно такой!       – Нет, – рассмеялся Александр, – нос вышел отлично, я бы сказал, характерно. Беда с пропорциями и тональным масштабом, но это дело техники. Если ты изучишь вопрос и набьешь руку, проблема решится сама собой.       – В душе не ебу, что такое «тональный масштаб». А ты у нас, оказывается, еще и художник? На все руки мастер?       – Когда-то баловался от скуки. Мастер сказал, что как творец я безнадежен и что мой удел – портреты чиновников.       – Так ты и заработал свой первый миллион, – пробормотала Алина. – О чем мы вообще говорим?! Ты меня...       – Верно, – кивнул Кириган, переходя на деловой тон. – Как я уже сказал, тебе необязательно соглашаться сейчас, можешь сделать это, предположим, завтра, однако я настаиваю на знакомстве с твоими создателями. Они дома?       – Твою ж пресвятую в чью-то душу мать, – внезапно дошло до Алины – Я же в магазин пошла. За яйцами...              Кольцо лежало на туалетном столике, заметное издалека. Оно и являлось автором той самой царапины на лице ее бедного жениха, так что его пришлось снять. Алина с опаской взяла кольцо двумя пальцами, и вызывающе огромный золотисто-оранжевый булыжник в центре хвастливо поймал своими гранями свет лампы. Александр сказал, что это цитрин – «солнечный камень», любимый талисман бизнесменов и предпринимателей, полудрагоценная и сравнительно недорогая разновидность кварца. Хотя Алина бы поспорила, кто выглядит дороже: он, окружавшие его шестнадцать крошечных «лучиков»-бриллиантов или четыре белых «лепестка»-сапфира. Что ты такое, цветок? Солнце? Половина стоимости моего обучения в столице, учись я на платном?       В соцсетях и на безымянных пальцах немногочисленных однокурсниц она видела тонкие золотые ободки с милыми скромными камушками. Что ж, пора привыкнуть, что «Александр» и «скромность» – далекие друг от друга понятия, практически антонимы. Вчера, в перерыве между закусками и горячим, выяснилось, что кольцо изготовлено на заказ, а значит, какой-то несчастный ювелир корпел над ним, не поднимая головы, недели две... Четырнадцать дней? Ох.       Кольцо выбрало Алину своей хозяйкой, не наоборот, и дело было не только в безукоризненном глазомере его упертого дарителя. То, что выглядело диковатым и вычурным, находясь в бархатной коробочке, было создано для того, чтобы горделиво восседать на ее пальце. Судьба? Алина, разумеется, возмущалась, что в таком нельзя ходить по злачным местам Балакирева – руку на ходу оторвут, да и в Ос Альте в метро проводят заинтересованным взглядом, и очень повезет, если только взглядом. Александр, не поведя и бровью, напомнил, что для подобных случаев существуют перчатки и личные автомобили. Алина пошутила в ответ, что такие подарки приличные люди дарят в комплекте с вышеупомянутыми благами... Лучше бы не шутила! Изящные дамские перчатки она еще могла от него принять, но машину – увольте. Купит сама. На заработанные деньги.       Он посмотрел на нее взглядом, от которого щемило сердце. В этом взгляде читались гордость и желание укусить.              – Я согласна, но настаиваю на выполнении своих условий, – сказала Алина, чувствуя себя героиней фильма-катастрофы.       – Я готов их выслушать. – Александр, похоже, мысленно потирал руки, предвкушая очередной вызов.       Все-таки дураком он не был и понимал, что абы какой ерунды у него не попросят. Ерунда будет с закавыкой.       – Во-первых, я хочу окончить свой университет. Здесь, в Равке, – подчеркнула она, – не дистанционно и не заочно.       – Воля твоя, – прохладно сказал он, поразмыслив около минуты, не больше. – Я могу выдвигать встречные условия?       – Это будет справедливо, – важно кивнула Алина, украдкой вытерев о штаны вспотевшую ладонь.       – Тогда ты будешь приезжать ко мне после летней сессии и останешься до начала следующего семестра.       – Хорошо, принято. Далее, ты не будешь покупать мне подарки, не посоветовавшись со мной.       – Принято. Я буду ежемесячно переводить на твой счет фиксированную сумму, и ты потратишь эти деньги на себя. Это важно, Алина. Ты не станешь их складировать, а будешь нормально питаться и прекратишь расхаживать зимой в дырявых ботинках.       – Ладно, принято, – сказала она, скрипнув зубами. – При моих родителях ты ни слова не скажешь о предназначении, уникальности, талантах и прочей ереси. Притворяться, что ты наивный иностранец и не понимаешь по-равкиански, запрещено категорически. С папой не пить и не спорить, маму не стебать. Пирог есть молча, я все-таки старалась.       – То есть стебать папу и пить с мамой можно? – вкрадчиво уточнил Александр.       – Я посмотрю, как ты попробуешь. Встречное условие будет?       – Ах, да. Ты бросишь курить и перестанешь сквернословить. Навсегда.       – Эй, я против! Ладно, курить я и так бросаю, но... м-м!       – Ты молодец, – похвалил он, ласково чмокнув ее в губы, и отстранился. – Я тебе даже верю.       – Я… я сказала, что не...       – Заменяйте буквы, мисс Старкова. Установите лимит на пять «блядей» и три «ебанины» в месяц, для особых случаев.       – Я так не говорю, – уязвлено пробурчала Алина, успокоив себя тем, что сдерживаться придется лишь в его присутствии.       – В равкианском языке столько замечательных средств выразительности. Зачем сразу матом?       – Проще, быстрее и доходчивее. К слову, об этом. Я не хочу иметь детей. Да, это точно. Нет, я не передумаю.       – Принято, – безжизненным, как у робота-автоответчика, голосом сказал Кириган.       – Вот так просто? – не поверила она. – Даже не попытаешься переубедить? Или ты мой гребаный идеал?       – Я бесплоден, Алина. Могу предъявить заключение или обследоваться еще раз, если хочешь.       – Да нет, не надо. Кхм... ну, что ж, последнее условие?       – Давай, – вздохнул Александр.       – Книжный шкаф. Придумай, где его можно поставить.       Он, казалось, удивился и даже как-то посветлел.       – Это будет непросто, но я справлюсь. Так как, говоришь, зовут твоих создателей?       Спойлер: лучше бы он с ними пил!              Царские люксы хороши тем, что оборудованы не только впечатляющим мини-баром, но и холодильником для борьбы с последствиями этого знакомства. Сколько шампанского они заказали в номер? История умалчивает. Было хорошо, и ладно. Нет, прежде Алине никогда не было так хорошо. Прошлой ночью ее не трахали – любили.       В таком случае, если он когда-нибудь и вырежет у нее почку, то та пойдет на благое дело. Почему бы и нет?       В мятом вечернем платье и босиком она бесшумно приблизилась к кровати, оставив на тумбочке со своей стороны несколько бутылок с минералкой и заведя самый щадящий будильник, который нашла в своем телефоне, а после вернулась к туалетному столику, где вчера впервые увидела себя иной. Настоящей ли? Кто знает. Взгляд Александра в зеркале говорил, что да, а Алина Старкова слышала от него и не такое.