Будь моим злодеем

      Спустя три тысячи семьсот шестьдесят шесть часов по трапу самолета «Ос Альта – Кеттердам» уверенно спускалась девушка. Алина понятия не имела, кто она такая, эта типичная пассажирка бизнес класса. Легкий брючный костюм, сшитый аккурат по ладной фигуре, хвастал непрактичной белизной, расстегнутая верхняя пуговка рубашки открывала заманчивый вид на смуглые от загара ключицы, пока изящные остроносые туфли на невысоком каблуке отсчитывали шаги. Сложное плетение темно-каштановых кос за время перелета несколько утратило свой лоск, чего не скажешь о макияже, который еще нужно было разглядеть – за стеклами солнцезащитных очков-капель и в принципе. Зоя, кажется, называла такой «нюдом» и «легким контурингом». Ага, очень, блин, легкий... По два часа в кресле дурой высиживаешь, пока тебе рисуют новое лицо, повыразительнее да поскуластее. Глаза становятся больше, губы – пухлее, и синяки, плод ночного общения с ярким экраном, исчезают совсем. Гребаная магия и надувательство! Но выглядит красиво, это да.       «Хорошее успокоительное», – отрешенно подумала Алина, возвращая на переносицу немного сползшие «капли».       Первый перелет бизнес классом, где за ваши деньги исполнят любой каприз, еще предстояло переварить. Выдвижные перегородки между удобными креслами, которые при необходимости раскладывались в полноценную кровать, иллюминаторы с механическими шторками, завтрак на фарфоровых тарелках, услужливые стюардессы, на чьих гладких кукольных лбах буквально горела неоновая надпись «Вы-наш-главный-приоритет»... Скрытое послание от Александра – он и брал для нее, застрявшей на теткиной даче без нормальной связи, билеты – читалось вполне ясно.       Получая свой приоритетный багаж, до невозможности стильный чемодан, который пришлось купить вместо ярко-красной материной развалюхи, Алина Старкова размышляла о том, насколько всё изменилось. Кеттердам ранним летним утром пах морем. Этот запах, прохладный и тонкий, терялся в череде прочих, но Алина его чувствовала. Она сама возвращалась сюда совершенно другой, и дело не только в обручальном кольце, перекочевавшем на левую руку.       ...Тогда, давным-давно, неуклюже выбравшись из такси, встрепанная и потерянная Алина в шубе поверх вечернего платья какое-то время стояла по щиколотку в снегу. Затем она глубоко вдохнула, выдохнула, воинственно хлюпнула носом и решительно направилась к родительской «панельке», на ходу составляя План.       Пункт первый: возьми себя в руки. Пять месяцев – это короткий срок. Тратить их на слезы, сопли, мысли о несправедливости судьбы и ритуальное вычеркивание прожитых дней из календаря с утра пораньше – тупо. Смысл гнать на судьбу? Решение-то твое, вот и оберни ситуацию в свою пользу. Как такой образованный, состоятельный, обаятельный, привлекательный и весь из себя охуенный ОН обратил внимание на такую... тебя? Похуй! Обратил. Значит, станешь ему под стать, а то и круче, чтобы сам на тебя равнялся. Почему бы, собственно, и нет?       Пункт второй. Вычеркивай не прожитые дни, а выполненные задачи и достигнутые цели, полезнее будет.       Пункт третий. Запланируй столько, чтобы на пиздострадания не осталось времени.       Пункт четвертый: убери из предыдущего пункта корень «пизд», серьезно...       Ну и так далее.       Всё шло как по маслу ровно до вечера, пока Алина не услышала в трубке голос – далекий и отсюда кажущийся нереальным. Оказалось, что с корнем и выводами она поторопилась. Ее замечательный план не учитывал одной малю-у-усенькой детали: Александра, который еще утром сжимал Алину в сонных объятиях, самодовольно целовал в меченую шею, покалывая щетиной, и жалобно бодал между лопаток, как капризный ребенок, отказываясь вставать, не будет рядом. Ей останется только голос... Который не проронит ни слова, пока она давится слезами, отчаянно желая взять его за руку. Алина вдруг поняла, что чувствуют домашние первокурсницы, оторванные от любящих родителей. «Здесь всё чужое и люди злые, я не хочу быть тут, заберите меня домой!» Забери меня, пожалуйста, забери, забери...       К счастью, Александр молчал, давая Алине возможность успокоиться самой. Правильно, добрый доктор, так и надо, с ней по-другому нельзя. Начни он ее утешать, было бы намного хуже. Она не привыкла к сочувствию, да и прежде не скучала по кому-то всерьез. Так, вздрагивала иногда от фантомной боли. Люди, которые уходили из ее жизни, обратно туда не возвращались. Ты же не будешь тосковать по ампутированной конечности? Потому что та уже не вернется.       Однако доктор Кириган, в отличие от других, и не думал исчезать насовсем. Это Алина его... от него исчезла, и ему это ох как не нравилось. Первые пару месяцев Александр каждый (буквально – каждый!) вечерний созвон заканчивал одинаково: «Прилетай, Алина. Я всё улажу, тебе не придется ни о чем беспокоиться, просто возьми билет и прилетай ко мне». И с каждым разом приходилось прикладывать всё больше усилий, чтобы противостоять этому соблазну. Напоминать себе, ради чего всё затевалось, и открывать в ридере очередную книгу из списка Александра, который он составил по ее просьбе. Или внепланово тащиться в спортзал, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей и не подкурить «последнюю, на этот раз точно последнюю» сигарету. Иногда она срывалась – курила, глубоко и жадно затягиваясь, цедя из кружки горький кофе, пока от горечи не начинало мутить. В какой-то момент Алина даже подсела на юрду, пытаясь хотя бы так разорвать порочный круг ассоциаций «кофе/сигарета» и при этом не клевать носом на утренних парах. Запасы бодрости и хорошего настроения, и без того ограниченные в силу скверного характера и студенческого образа жизни, зимой окончательно сходили на «нет». Алине не хватало солнца, она еле-еле просыпалась по утрам.       Кириган, случайно узнав об этом, чуть не придушил ее через телефон и насильно отправил на обследование в клинику, которую выбрал сам. И хотя прописанный курс массажа и дорогущих витаминов со стороны выглядел форменным нае...дувательством, после них Алина и впрямь почувствовала себя лучше, а когда занятия спортом постепенно вошли в привычку и превратились из пытки в удовольствие, жизнь, как ни банально, заиграла новыми красками. Внезапно многое показалось очень легким. Она перестала задыхаться, поднимаясь по лестнице, спала крепко, без сновидений, и просыпалась с новыми силами (за исключением тех пугающе реалистичных снов с участием одного бесстыжего миллионера, после которых Алина приходила в себя злой и неудовлетворенной, чувствуя, как унизительно ноют и горят напоротые до кирпичной красноты ягодицы, но при этом в зеркале остаются нетронутыми и бледными). К слову, в том же зеркале теперь отражалась не такая кислая рожа. Заново открыв для себя еду – сигареты, как выяснилось, убивали не только обоняние, но и калечили вкус, – Алина в скором времени наела вполне симпатичные щеки и нормальный цвет лица. Вещи перестали болтаться на ней, как на вешалке, а ногти вздохнули с облегчением: их больше не обгладывали под корень почем зря. Походы на маникюр с Надей и Марией превратились из «святые, только не эта хрень» в милую традицию. Алина убеждала себя, что это для пользы дела (дескать, сгрызать с ногтей немалые деньги и проведенные в салоне часы ей будет впадлу), но дальше игнорировать этот факт было невозможно: она изменилась.       Окружающие тоже это заметили. Алина, к своему ужасу, всё чаще ловила на себе задумчивые и даже откровенно заинтересованные взгляды. Учитывая, что институт геодезии и картографии негласно считался мужским, это грозило обернуться проблемой. Пришлось скрепя сердце достать из тайника кольцо с цитрином и носить его на постоянной основе, хотя вопросов и домыслов на ее счет после этого лишь прибавилось, но отмотать время назад, увы, было нельзя.       – А еще говорят, что счастье не купишь, – хмыкнула Зоя, когда они вдвоем разбирали пакеты с продуктами из доставки «для небедных» и укладывали их в пусть небольшой, зато собственный холодильник. – Купишь, еще как! Этот парень тебя действительно любит, Старкова, невероятно. Непонятно только, почему квартиру не снял. Намекни ему, а?       – Всё просто, как табуретка, – пожала плечами Алина, пропустив мимо ушей последнюю фразу и слово на букву «л». – Надеется, что так я быстрее сбегу отсюда к нему. Типа сними он мне квартиру, и я найду еще десять поводов остаться.       – Ну и не кормил ты тебя тогда, – возразила Назяленская с хитрой улыбкой, – не давал бы денег, не вывозил бы в свет, или куда ты каждую субботу в вечерних платьях катаешься? С личным водителем, между прочим. И даже не такси!       – Во-первых, не каждую, – буркнула Алина, – и не в вечерних. А во-вторых, тебя... гхм... волнует? Раскручивай своего Колю, он вроде тоже не гречку ест. Чем там его семейство владеет, агрохолдингом? Вот и вперед. Дерзайте!       – Сами разберемся, – отрезала Зоя, перестав улыбаться. Потом внезапно плюхнулась на кровать, тряхнула кудрями. – Твой Алекс, по крайней мере, не сидит на папиной шее и не играет в кораблики. Ему дочернюю фирму предлагали, а он... Да твою мать! Зачем начинать с нуля, вбухивая в этот «нуль» кучу денег, если есть готовое? Бери и пользуйся!       Зоя так и не оставила дурную привычку ставить своих мужиков на правильные, по ее авторитетному мнению, рельсы. Но если приснопамятный профессор мямлил и прикрывался женой-стабильностью, то смешливый, энергичный и оттого малость утомительный потомок равкианских царей Николай Ланцовский, третий месяц терпеливо обхаживающий неприступную Зойкину крепость, прокладывал собственный путь, ни на кого не оглядываясь. Загвоздка в том, что «собственный путь» часто сопряжен с рисками, так что гордый Коля периодически налетал на рифы и был вынужден обращаться к семье, чтобы потом встать, отряхнуться и попробовать снова. Алина могла его понять. Зоя – нет.       Они так и не стали подругами. Скорее уж Назяленская внимательнее к ней присмотрелась, и деньги тут были почти не при чем. «Раз ты все-таки последовала моему совету и нашла себе других эмоциональных кормильцев, с тобой можно иметь дело». Что ж, ее правда: общение между соседками чаще всего напоминало биржевые сводки и сводилось к молчаливой совместной рутине вроде просмотра фильма или уборки. Зато первая змея университета, в отличие от Марии и Нади, умела при желании правильно (и выгодно) себя подать, обладала природным чувством стиля и сразу говорила, если примеренная в магазине вещь смотрелась как дерьмо. Именно Зоя, безжалостно критикуя результаты модных Алининых изысканий, в итоге научила ее довольно сносно подбирать одежду и следить за собой.       Когда на холеном лице Назяленской проступала неприкрытая зависть, она понимала, что платье, которое принес очередной пятничный курьер, близко к совершенству. И на следующий вечер, пока ехала в неизвестность в уже знакомой серебристой иномарке с постоянным – пожилым, усатым, похожим на типичного дворецкого – водителем, слушала джаз, унылый блюз, этнику или еще что-нибудь настолько же «вдохновляющее». Водитель охотно пояснял, что именно, но на просьбу сменить радиостанцию разводил руками: он приезжал за мисс только с одним диском. Музыкальный привет от доктора Киригана, а заодно и прививка от... дурновкусия, вероятно. Поначалу было впору сдохнуть от тоски, но потом Алина смирилась и даже начала получать определенное удовольствие. Однако главный сюрприз всегда ждал в конце: куда они едут сегодня? На выставку чего угодно? В подчеркнуто пафосный или, наоборот, уютный ресторан? Спектакль? Балет? Закрытая премьера для ценителей шизоидного кино? Со временем она наловчилась искать возможные варианты в интернете, пыталась ориентироваться на вид платья (ни одно из них не было черным), хотя в Ос Альте хватает событий и мест, предугадать конкретное почти нереально. Но Александр каждый раз набирал ей в процессе или уже после, пока впечатления были свежи. «Представь, что я рядом, Алина».       Представить было легко, даже очень, но... Реальность обязательно нагоняла и отвешивала пинка. Сука.       Десятки тысяч букв, движущаяся картинка на экране и механический голос в динамике не могли его заменить. Алина Старкова, которая прежде обожала гулять в одиночестве и наслаждалась тем, что в кафе, кинотеатре или цирке может выбрать любое место в любом ряду, потому что она свободный человек и ей не надо ни под кого подстраиваться, теперь постоянно поворачивала голову вправо, к соседнему сиденью. Искала. Не находила. Слова: «Ты видел?!» застревали в горле. Улыбка, или брезгливость, или восторг, или негодование, или злорадство, или смутный страх – любая эмоция, которую хотелось немедленно с ним разделить, сходила с лица. И становилось больнее, чем прежде.       Боль концентрировалась за грудиной, тягостно пульсировала где-то в чревном стволе, в том самом месте, где у людей, если верить попсе, поселяются бабочки. Алинины «бабочки», судя по ощущениям, бились в конвульсиях и дохли. Она чувствовала... вину? За то, что, если бы не ее упрямство, всё могло быть иначе? Александр такими жадными глазами смотрел на нее в их первую встречу, когда Алина была мокрой, холодной, седой, тощей, язвительной уродиной, что... стоило ли прыгать выше головы? «Прокачиваться», превращаясь в ту, кем не являешься? Книжки можно читать и в Кеттердаме, учиться – дистанционно, зато на выставку неведомой херни ходили бы вместе...       Поразительно гениальная в своей простоте мысль настигла Алину только сейчас, когда она отпустила усатого лакея и поднималась в никогда не спящую общагу. Александр столько сделал для того, чтобы она здесь, в разлуке и серости, чувствовала себя лучше. А что она сделала в ответ? Догадалась ли сделать для него хоть что-нибудь? Пыталась ли?              Алина (22:59): когда у тебя день рождения?       Александр (23:05): Багра клянется, что зимой       Алина (23:05): СЕРЬЕЗНО?????????????????????????????????????????????       Александр (23:06): клавиша залипла?       Алина (23:06): сейчас гребаная ВЕСНА!       Александр (23:08): дорогая, это тест на идиота?       Алина (23:08): поздравляю, ты его провалил! Почему не сказал про день рождения?       Александр (23:11): а должен был?       Алина (23:12): действительно, блин...       Александр (23:14): мисс Ст., после дежурства я паршиво соображаю, так что давай ближе к делу       Алина (23:14): хорошо, поставлю вопрос иначе. Чем я могу тебя порадовать?       Александр (23:20): можно подумать, ты не знаешь       Алина (23:21): так, спокойно, Саша, я Покровский, приеду летом       Александр (23:29): тогда ложись спать и не думай о ерунде       Алина (23:30): прозвучало как-то обиженно       Александр (23:33): это буквы, они никак не звучат       Алина (23:35): отлично, значит, будет сюрприз       Александр (23:36): мне ничего не нужно       Александр (23:36) *сообщение удалено*       Александр (23:39): у меня есть всё, кроме тебя, поэтому ответ очевиден       Алина (23:40): но я же есть?..       Алина (23:40): ладно, всё, ложись спать. Будет сюрприз.       Александр (23:41): да сохранят святые этот бедный город              На выходные Алина собралась к родителям – добровольно. Но стиснув зубы. Отчаянные времена требуют и так далее.       – Короче, тут такое дело. Я ни о чем не просила тебя с тех пор, как научилась ходить на горшок, но...       – Ты все-таки беременна? – шепотом перебила Аврора Старкова, неприлично просияв во всё морщинистое лицо.       Интересно, откуда столько морщин у нестарого, в общем-то, человека, который улыбается два раза в год?       – Нет, конечно, – чуть не поперхнулась Алина. «Упаси небо, как сказал бы несостоявшийся соавтор этой жути». – Я про другое... Ты можешь научить меня вязать? Хотя бы самое простое. Ну, шарф? А то на видео непонятно, что куда...       – Зачем тебе? – Теперь мать выглядела удивленной. – Проще купить, я даже знаю где, там большой выбор и недо...       – Я хочу сама, – отрезала Алина, усмехнувшись про себя.       «Сейчас вспомним кривые пуговицы».       – Аля, не обижайся, но ты пуговицу пришить не можешь. Это не всем дано.       – Тебе сложно, что ли? Когда мы проходили вязание в школе, я валялась в больнице. – Она постучала себя по сломанной когда-то лучевой кости. Глупость страшная: поскользнулась, неудачно упала, гордо терпела, надеясь, что само пройдет. Притворялась так убедительно, что мама и не заметила. – Пришивать пуговицы я, кстати, научилась. Прикинь?       Аврора в сомнении жевала сухие губы. Алина не подозревала, что ее собственная привычка со стороны выглядит так раздражающе.       – Покажи схему, я свяжу. До завтра постараюсь управиться. Тебе же срочно? Иначе бы не просила.       Фантомная боль скрутила проклятую лучевую кость, хотя перемены погоды прогноз не обещал. Неужели ты совсем в меня не веришь, мамочка? Это не новость, это факт. В святых поверить проще. Но замуж-то меня по итогу позвали, вопреки всем заверениям и назло теории вероятности. Твоими молитвами, да? Ебаный в рот хромой бегемот.       – Свяжи, – согласилась Алина, – только учти: это для Александра, порчу в узлы вплетать не нужно. Мы еще не женаты.       Мать осуждающе качнула головой, однако за шерстью помчалась во всю прыть. И шарф у нее получился – загляденье. Немудрено, наверное: Аврора Старкова преображалась, когда бралась за спицы. Добрела, что ли, и даже чуть-чуть молодела как будто, несмотря на средневековое занятие и старушечьи очки. А Алина, которая украдкой наблюдала за происходящим, пока отец похрапывал на диване под фигурное катание, сообразила наконец, как перейти на следующий ряд и сохранить край полотна ровным. В том, чтобы вплести нитку другого цвета, тоже не было ничего сверхъестественного.       – Не влюбляйся в этого мальчика, Алина, – тихо сказала мать, не поднимая головы. – Цени, уважай, но не влюбляйся.       Едкое замечание о том, что между мамой и «мальчиком» пропасть в целых три года, сдохло вместе с бабочками.       – Почему? Думаешь, слишком шикарен для меня? Если хочешь знать, он первый... начал. Он сам меня выбрал!       – О, не сомневаюсь, – спокойно отозвалась Аврора. – У него что-то случилось, причем давно. Он обугленный весь. Как сгоревшее дерево, только изнутри. Оно изнутри пустое. Такие всю жизнь будут искать, чем заполнить эту пустоту.       – Хочешь сказать, всосет бедную влюбленную меня и не подавится? Ага, щас, – мрачно усмехнулась Алина.       – Подавится, в том-то и дело. Ты умеешь быть костью в горле, этого у тебя не отнять. Главное – не размякни...       Внутренний протест был таким сильным, что Алина вскочила. Она многое в матери воспринимала в штыки, но это...       – Вот, значит, в чем секрет женского счастья? Не люби, не доверяй, но борщ досаливай? Сукой будь, у каждого свой путь?       – Не ори, разбудишь отца. Снова шуточки твои дурацкие... Я просто хочу, чтобы ты не повторила моих ошибок.       Аврора Старкова смотрела на дочь, но ни сердито, ни виновато. Устало смотрела и холодно. Всё равно что никак.       – Не бойся, не повторю. Жизнь своим детям точно не сломаю. Потому что у меня их не будет! Обломись.       – Все так говорят, – пробормотала мать, считая петли. За всё время она, кажется, не распустила связанное ни разу.       – Обломись, – мстительно повторила Алина, – он бесплоден. Ни-ка-ких де-тей! Мы прекрасно подходим друг другу.       У Авроры нелепо приоткрылся рот, а глаза карикатурно округлились. Прямо мимический этюд вселенской скорби.       «Святые угодники», – по губам прочитала Алина, и ей вдруг отчаянно захотелось провалиться сквозь видавший многое (но, по классике, мало приятного) линялый ковер. Эмоции на лице матери скребли ногтями по листу бумаги.       Это надо остановить. Мозг торопливо и четко, как робот, сопоставлял факты. Аврора, мать ее, Старкова всерьез жалеет Александра Киригана? Примеряет свою шкуру на него? Потому что сама когда-то... Это надо остановить.       Наверное, поэтому Алина вслух задала вопрос, который и боялась, и мечтала задать большую часть своей жизни:       – Почему ты меня ненавидишь, мама? Что я тебе сделала? – Та дернулась, но не ответила, и Алина продолжила: – Да, из-за меня у тебя нет других детей. И что?! Зачем тебе дети? Ты бы всё равно их не любила. Ты же не умеешь любить...       Вряд ли разумно злить человека со спицами в руках. Однако женщина напротив нее не двигалась. С дивана донесся особенно сочный всхрап. Невидимый комментатор восхищался каким-то особенно пиздатым акселем.       – С тобой... всегда было очень трудно, – то ли пискнула, то ли икнула на выдохе Аврора. Закрыла рот ладонью.       Алина медленно наклонилась, подняла выпавшее вязанье и спицы. Лучше бы так ни о чем и не просила, честное слово.       – Может, это ты плохо старалась? Мелкая пиздючка и взрослая баба. Исход боя очевиден, нет?       – Отдай, – устало вздохнула мать, отворачивая лицо. – Что ты понимаешь? Мне было девятнадцать лет... Я не...       – Мне девятнадцать. Я взрослая. И я не ты! Мне хватило ума. Не послушать. Не бросить универ. Не зале...       – Уходи. Пожалуйста, Алина, уйди! Уезжай, куда хочешь. – И контрольным в голову: – Видеть тебя не могу.       – Взаимно, – процедила Алина и, не оглядываясь, поплелась собирать толком не разобранные вещи.       Правда, сначала она выволокла из шкафа тяжелую пыльную коробку из-под сапог со всяким памятным хламом, где, помимо всего прочего, лежала полупустая сигаретная заначка. Вытряхнула сигарету и долго мусолила фильтр, глядя в пустоту, то и дело поднося к лицу зажигалку, но так и не подпалила. Руки ходуном ходят, не хватало еще обжечься. Угу.       А готовый шарф, который доставил в общагу курьер, был чудо как хорош. И от этого малодушно хотелось удавиться.       ...Стоило отключить режим «в самолете», как на экран посыпались пропущенные звонки и сообщения. Незнакомые номера Алина смахивает не глядя, ища в потоке спама конкретных людей. Сейчас поток уже поиссяк, а вот зимой и в начале весны было не продохнуть. Вся многочисленная родня и околородня внезапно о ней вспомнила. Люди, подавляющую часть которых Алина Старкова видела от силы пару раз, на семейных сборищах типа пятой свадьбы троюродной племянницы двоюродной сестры чьей-нибудь бабушки, ухитрились откопать ее номер либо страничку в соцсетях и осторожно интересовались, как дела. Или выдумывали другие, не менее сюрреалистичные предлоги, чтобы завязать общение. Кто-то предлагал побыть моделью «на бровки», кто-то спрашивал, не осталось ли у нее фотографий с мероприятия трехлетней давности. Приглашали на юбилей, спрашивали мнения. «Таня будет проездом в Ос Альте, она у тебя переночует, да?» Благо, Алина потихоньку избавлялась от привычки отвечать в рифму. До нее не сразу дошло, где собака зарыта и откуда такой всплеск дружелюбия. Потом дошло, и стало смешно. Ну да, родители в своих кругах не могли не похвалиться, что наконец пристроили буйную дочурку в нагретое место, и перспектива заиметь небедную заграничную родственницу манила многих. Никогда не знаешь, где пригодится такое знакомство. Суки.       Ладно, допустим, отец в восторг не пришел и пару месяцев клялся, что никуда не отпустит. Тут явно мать постаралась. И вариант «подружиться» с полезной девочкой она сама когда-то рассмотрела бы как вполне рабочий. Но... неприятно.              Виктор Старков (3 пропущенных вызова)              Мал (07:12): тоесть муж РЕАЛЬНО обо всем узнает последним       Мал (07:12): збс       Мал (07:12): напиши хоть как долетела, ау       Мал (07:13): Алина       Мал (07:15): Алина на       Мал (07:20): АЛИНА       Мал (онлайн): не друг ты мне       Мал (онлайн): шучу       Мал (онлайн): а селфи с миллионером?       Мал (онлайн): зря я тогда поверил       Мал (онлайн): ладно плодитесь, разрешаю              Александр (онлайн): жду у выхода C       Алина (онлайн): вижу, иду              Хорошие таблетки, от них почти не трясутся руки и вся Алина. И лишь благодаря им «всей Алине» в самолете удалось немного поспать... Она отключает звук, поднимает на лоб очки и решительно направляется к высокой фигуре в черном.       Я красивая, видишь? Уверенная. Уместная. Не несусь тебе навстречу, а гордо вышагиваю от бедра. Я молодец? Всё было не зря?       У него на лбу тоже очки, а стрижка непривычно короткая. Ежик, ежик, ты колючий... Да вроде нет, гладко выбритый. Весь такой суровый, непроницаемый. Она не испачкает эту идеальную рубашку, если прижмется к ней «контурингом»?       Знакомое ощущение нереальности трепещет внутри. Они же как в кино: он в черном, она в белом. Вон и люди смотрят.       – Привет, – растягивает резиновые губы Алина, останавливаясь в шаге от него. Тискает вспотевшей ладонью ручку чемодана. Держит спину ровно, шевелит пальцами ног, потому что иначе рискует на них не устоять. – Ну как... оно?       Вместо ответа Александр сокращает расстояние, и несущую бред Алину утыкают «контурингом» в ту самую рубашку. Огромные по ощущению мужские руки накрывают теплом трясущиеся женские лопатки. Она вся умещается в этих руках.       – Вот теперь привет, – рокочет Кириган, и эхо его слов доносится слабым гулом из груди, к которой Алина слепо льнет щекой и ухом. Дышать ему в грудь восхитительно, но тяжело. Она хватает ртом воздух, цепляется скрюченными пальцами за ткань на его спине, боясь отпустить. Из последних сил старается удержать внутри всё то, что надежно утрамбовала, связала, заперла на замок, когда осталась одна. Теперь оно рвется наружу. – Всё хорошо. Поехали домой.       – Ты... – Она не знает, как сказать. Это глупо, она ведь тоже ужасно хочет домой, но при мысли, что самый родной на свете человек сейчас сядет за руль «пантеры» и ему... ей... им придется выпустить друг друга из объятий, Алине становится физически плохо. – Я... давай... – Пальцы сводит судорогой. Ей мерещится треск ткани. – Прости-и...       – Тише. Всё хорошо, Алина. Я совсем не против. – Она чувствует его смех. И улавливает невероятное: – Возьмем такси?       Она еще никогда не была настолько близка к тому, чтобы вот так, почти в своем уме и с сомкнутыми ногами, сказать «люблю».       

      ***

      Какое же это счастье – не оглядываться, не сомневаться, не думать! Просто быть, здесь, сейчас. Улыбаться, оттого что радостно. Хохотать в голос, когда смешно. Забыть, что есть день, ночь, чемоданы и тонкие стены. Величайшее счастье...       Длилось ровно два дня, а потом Александра выдернули на работу. Его официальный отпуск начинался только через две недели, придется потерпеть. На великодушное предложение не терять время попусту и пойти прогуляться по летнему Кеттердаму лохмато-диковатая Алина моргнула и ответила не задумываясь: «Без тебя – не хочу».       Ответ был верным.       На самом деле, ей было чем заняться. К примеру, обстоятельно, а не впопыхах принять душ и почистить зубы. Разобрать наконец чемодан. Заказать продуктов и вафельницу, потому что. Полюбоваться книжным шкафом уже не издалека и с кровати, а вблизи. Все-таки зарядить телефон: вдруг Александр позвонит? Приготовить что-нибудь несложное, ибо вкалывающие на здешние рестораны шеф-повара не знают меры в соли и специях. Алина всё это сделает, только вста...       ...Когда жаркие руки обхватили ее безвольное тело поперек живота, притягивая ближе, солнце клонилось к закату.       – Похоже, кое-кто перепутал день с ночью. – Кириган по-хозяйски оглаживал все места, которые Алина ему подставляла.       – Это плохо? – пробормотала она, всё еще неважно воспринимая действительность, если не считать ласковых касаний.       – Скорее не очень удобно. – Он губами исследовал линию ее позвоночника, куда более плавную, чем прошлой зимой.       – Не... останавливайся. Так приятно... О-ох! – Хриплые томные вздохи (неужели она так умеет?) перемежаются жалобным хныканьем, когда Александр щекочет, ритмично сжимает, перекатывает между пальцами ее мягкие и податливые спросонья соски, вылепливая из них маленькие твердые ягоды, чтобы затем искусать их до красноты.       – Надо почаще не выпускать тебя из постели, лапушка, – искушающе шипит он на ухо, раскаляя дыханием и без того горячую чувствительную раковину, как голодный зверь, лижет бьющуюся жилку у виска. – Здесь ты становишься послушной. Это приятно, правда? Отпусти себя, Алина. Отпусти себя ко мне, свет мой, и я дам тебе всё, что пожелаешь. Обещаю, тебе понравится.       – Я скучала, Саш... – хнычет она, извиваясь всем взмокшим телом, ищет его кожей, и находит. – Я так соскучилась...       До «обстоятельного душа» руки все-таки доходят. Две пары рук – его крепкие и ее вялые, как макароны – неторопливо массируют разнеженное тело жидким перламутром ароматного геля, осторожно моют ватную голову. Еще никто... никогда... так трепетно не... Оказывается, бывает – вот так. Когда не страшно... случайно потерять равновесие и поскользнуться. Забота расхолаживает, и пусть. Если ты сейчас свернешь мне шею, я сдохну благодарной, правда.       – Святые, Алина. – Он утыкается губами в спутанные волосы на затылке. – Шутки о маньяке вышли из-под контроля.       Действительно, вышли давно. Но ты всё равно имей в виду, когда надоест иметь меня. А пока, раз еще не надоело...       ...Ну, когда-нибудь ему точно надоест! По-любому должно. Ты не волшебник, Александр Кириган, ты гребаный колдун!       – Скажи это вслух, ненаглядная, – долетает до Алины сквозь мелодичный перезвон в ушах. – Не стесняйся.       – Ы-ы ы-ыл ав, – приглушенно мычит она в закушенный кулак, сомневаясь, что ей хватит смелости открыть глаза.       – А теперь громко и четко, Алина. Времени мало, не заставляй меня повторять.       – Ладно! ТЫ. БЫЛ. ПРАВ!!! – Она до сих пор была красной, как свекла. – Но это всё равно пиздец как странно, Саш...       – Нисколько, – он вкрадчиво целует крошечную кокетливую родинку, о существовании которой они оба понятия не имели вплоть до сегодняшнего утра. Пока Александра не посетила гениальная идея. Алина сопротивлялась, как могла.       «Не буду я этого делать. Уже попробовала однажды... Раздражение не сходило неделю! Мне нельзя! Я не хочу. Нет».       Только что опаздывающий Александр заявил, что это не повод отказываться. Дескать, раз у тебя руки из одного места, это не значит, что у всех так.       В итоге, спустя полчаса унижения, Алина рассматривала в зеркало свой гладкий лобок, рассеченный пополам узкой хищной стрелкой темных волос, и задавалась вопросом, существуют ли в мире вещи, которые Александр не умеет.       Нет, серьезно. Этот человек знал, как заменить смеситель, что именно стучит у него под капотом и сколько зубчиков чеснока класть в земенский плов. Он читал и свободно изъяснялся на всех основных языках, разбирался в естественных и гуманитарных науках, политике и фондовых рынках, интересовался криминалистикой и несовременным искусством, но и о современном мнение сложил. За всё время, что они вдвоем исследовали улочки похорошевшего Кеттердама, им ни разу не потребовались ни экскурсовод, ни навигатор. Доктор Кириган может найти подход к кому угодно, от старика до ребенка. Он торопится только на словах, а на деле живет так, будто в его распоряжении всё время мира. Он не говорит о собственном будущем. Его... нечем удивить. Кто он, тьма побери, такой? И что сделало его таким?       – Не думай об этом, что бы это ни было, – прошептал Александр, забирая у нее зеркало, и наглядно продемонстрировал, что есть, как минимум, еще одна вещь, в которой он близок к совершенству. Ну или Алине не с чем было сравнивать.       Мастер по вытра... вытряхиванию из женской головы лишних мыслей справлялся со своей задачей виртуозно. Не до лишнего с ним было. Тут бы успеть… набыться вместе. Наесться этого счастья, этой свободы, напитаться впечатлениями сполна, до краев, чтобы хватило еще на год. Александр это понимал. Он твердо намеревался подарить ей лучшее лето. И у него получилось.       Алина не знала, кто эта девчонка, которая со щенячьим восторгом первооткрывателя носится по парку аттракционов, истошно взвизгивая, когда «равкианские горки» резко уходят вниз и тут же взмывают вверх. (К слову, непроницаемый Кириган выбирался из вагонетки слегка позеленевшим). Она кормила жирафа в зоопарке, танцевала и вместе со всеми орала кричалки на красочных ежегодных фестивалях, пробовала диковинную уличную еду со всех уголков планеты, с интересом побродила по гипнотическому Музею Странных вещей и еще десятку самых разных музеев, впервые встала на водные лыжи, испытав на себе бодрящую силу Истиноморя, неласкового в этих широтах. Плевать! Из книжных и художественных магазинов, со всяких «блошиных рынков» они возвращались, увешанные покупками, чтобы, когда наступит неизбежное затишье, было чем заняться, не тревожа друг друга. Александр не стал ругать ее за пятно лазури на светлом ковре, заявив, что ковер оно вовсе не портит, и давняя боязнь «засрать квартиру» отступила на задний план. Алина никогда столько не рисовала, как тем летом, щедро кладя мазки яркой краски. Получалось... вроде неплохо. Живенько так. И почему она решила, что живопись – это не про нее? Кириган вот тоже обзавелся на себе узором черным маркером. И сам, после непродолжительных уговоров, на Алине солнце изобразил. Конечно, что же еще?       К вечеру беззаботная девчонка спешно эволюционировала во взрослую женщину и с будущим супругом под ручку отправлялась в ресторан или на концерт. Или на обзорную экскурсию по здешним увеселительным кварталам. «Надо же знать, куда ты меня не продал». Классические спектакли сменялись постановками режиссеров-новаторов, костюмы и платья – толстовками и джинсами. Оказывается, существуют спектакли, на которых зрители сначала ржут, как кони, а в конце рыдают над бренностью бытия. Но особенно забавно было обсуждать впечатления с Кириганом: совпадут ли?       – Момент с двойным надругательством в кустах я, признаться, не понял. Но метафора операции на душах любопытная.       – Финал вообще ни о чем! Кто говорил-то с ней в итоге? Сосед? Воображаемый друг? Внутренний голос? Шиза?       – По-моему, они неправильно назвали пьесу. Тут просится название «Три шизофреника».       – «Два шизофреника и сосед-алкаш»... И при чем здесь синие колготки?!       – Хватит с нас авангардизма. В следующий раз пойдем в кино.       – В кино-о? – протянула Алина, изобразив зевок. – Не слишком ли тривиально?       – Тебе понравится, – загадочно улыбнулся Александр и не обманул.       В уютном ретро-кинотеатре, где на большом экране показывали непрокатные фильмы, обнаружился очаровательный буфет родом прямиком из прошлого века, где доисторическая с виду бабулька, с умилением взглянув на Алину и как-то странно – на Киригана, подала им невероятно вкусный кофе. В зале на десять кресел они сидели вдвоем, и, когда погас свет, Алина поначалу едва не уснула под черно-белую фъерданскую картину о бесплотной сущности, которая отказалась от бессмертия ради земной женщины. Фильм был с субтитрами, действие развивалось ме-едленно, но, глядя на Александра, который не отрывался от экрана, она мысленно встряхнулась и заставила себя сосредоточиться.       «...Для труса время будет трусливым, для героя – героическим. Для шлюхи время – очередной обман. Если ты добрый, то и время твое доброе. Если торопишься, то время летит. Время – слуга, если ты его хозяин. Время твой бог, если ты его собака. Мы создатели времени, жертвы времени и убийцы времени. Время безвременно».       – Красиво, – призналась Алина, когда по серому полотну поползли титры. – Чересчур заумно местами, но красиво. «Одиночество означает, что ты обрел цельность»... Знаешь, я до последнего была уверена, что эта одухотворенная мадам с завивкой – какой-нибудь суккуб. Или кто там у них соблазняет невинные души? Ну, слишком уж всё сахарно кончилось, – смущенно пояснила Алина, наткнувшись на непонимающий взгляд. – Он ей приснился, она его встретила, вся такая не такая... Но дальше что? Однажды ему надоест стирать пеленки. И она ему надоест. Он их столько видел...       – Да ни хрена он не видел, мисс Старкова, – невесело усмехнулся Александр, открывая перед ней двери. – Вернее, видел, но не чувствовал. Не обнимал, не брал за руку, не говорил с ними, глядя в глаза. Это как смотреть на изображение незнакомого блюда, читать подробное описание к нему, отзывы восторженных посетителей. Они пробовали, им понравилось. А ты при взгляде на картинку вкуса не ощутишь. Даже представить не сможешь, если раньше не ела ничего похожего... Ладно, сравнивать людей с едой не совсем уместно. Ты голодная? Я ужасно.       – Угу. И всё равно я не понимаю, как можно отказаться от бессмертия. Прожить бы лет триста! Столько возможностей...       – Именно, что прожить, – вздохнул Кириган. – И то, чисто гипотетически, на третьей сотне тебе уже станет скучно.       Последнюю неделю перед отъездом они провели на земенском побережье. Алина и забыла, что море бывает теплым.       – Ой! Я твой подарок нашла. Дырявая голова! Это, наверное, чтобы святые меньше мучились, сохраняя бедный город.       – Спасибо. – Он разглядывал сплетения красных, синих, фиолетовых и белых линий на черном шарфе. – Мягкий.       – Это мама связала. – Алина знала, что может рассказать ему всё, но таким делиться не хотелось. – Ты ей, кажется, нравишься. По лицу моей матери не понять, что она думает на самом деле... Кстати! Когда я познакомлюсь с твоей?       Александр каким-то несвойственным ему уязвимым (виноватым?) жестом погладил шарф и отложил его в сторону.       – Багра до сих пор уверена, что я спятил, так что дата не имеет значения. Выбери любой день своей замужней жизни.       – То есть маменька не желает знакомиться с невестой, только с женой? – вздернула бровь Алина. – Круто. Современно.       – Это я не хочу знакомить ее с невестой. Только с женой. – Губы Александра тронула лукавая улыбка. – Может, хотя бы так вы не прикончите друг друга, когда коса напорется на камень... Ты загорела практически до черноты, знаешь?       Он потянулся развязать лямку белого топика, и Алина предусмотрительно отпрыгнула подальше. Она хочет к морю!       – Это всё теткина дача. Лучший санаторий, когда-либо придуманный человечеством! Воздух – свежайший, солнечные ванны, физические упражнения, целебные маски с силой земли, лишнюю кровь откачивают комары, и всё это, заметь, бесплатно. Заманили меня туда угрозами и шантажом, и вообще не переводи тему. Саш, я хочу в гости к твоей маме.       – Раз хочешь, то посмотрим. – Судя по тому, что улыбка стала шире, Алину вновь где-то переиграли. – Осенью?       – Осенью я уеду, – строго напомнила Алина и ему, и себе заодно. – Всё равно уеду, какую бы диверсию ты ни задумал...       Она не хотела уезжать. Не хотела возвращать им гребаную цельность через одиночество! Противилась этой мысли с таким отчаянием, что эгоистично надеялась на любую не зависящую от нее причину, на любой природный катаклизм: песчаную бурю, ураган, снегопад, цунами. Что угодно, что задержало бы все рейсы на несколько дней. Что угодно...       И катаклизм, чтоб его так, случился! Природнее не придумаешь.