Будь моим злодеем

      «Вкусно тебе было, дура? Вкусно тебе было? Вот и давись теперь. Вкусно тебе?.. Вот и давись... Вкусно?..»       – Что ж, по крайней мере, мы знаем, что это не инфекция и не рак. Одной проблемой меньше. Чай будешь?       Слова Александра, последние пару часов доносившиеся до Алины приглушенно и невнятно, как с поверхности, пока сама она, потрясенная, утратившая чувство пространства и времени, сидела на холодном дне, внезапно ударили по барабанным перепонкам объемным звуком. Алина дернулась от боли, зажимая уши. Одной проблемой меньше?..       ДА ПРОБЛЕМА У НИХ, БЛЯДЬ, ВСЕГО ОДНА!!! Проблема, которой просто не должно было возникнуть. Но она ЕСТЬ!       – Нет, – просипела Алина, мотая головой. – Не-ет, нет, нет-нет-нет-нет... этого не может быть, нет... Это неправда!       Вчера вечером они прилетели с курорта, а поутру Алина проснулась разбитой. Озноб, заложенный нос, горячая неподъемная голова, тошнота и невыносимая слабость во всем теле – логично было предположить, что ей просто «повезло» прихватить на память гадкий тамошний вирус. Неважно, что она с детства ничем не болеет. Всё когда-нибудь случается в первый раз. Алина свернулась в дрожащий клубочек под отвоеванным одеялом, проклинала свое обжорство (любая мысль о еде заставляла желудок проситься наружу) и при этом в глубине души испытывала слабую мазохистскую радость. Плохо, конечно, но, может, это знак свыше? Если вирус, не придется никуда лететь...       Александр был непривычно встревожен и трогательно заботлив: поил водой из трубочки, охлаждал пакетом со льдом собственные руки, чтобы класть их на Алинин разгоряченный лоб, по первому зову разделся и лег рядом, потому что ей были жизненно необходимы его объятия. Его защита. Она никогда и ни с кем не была такой слабой.       Александр не засмеялся, когда Алина, не открывая глаз, попросила нашептать ей сказку, лишь прижал к себе ближе, обвил собой, чтобы удобнее было шептать. Она отключилась, так и не узнав, каким именно пиздецом кончилась заснеженная история о доверчивом белом тигре, а проснувшись, скатилась с кровати и кинулась в ванную.       «Вротавирус», – флегматично думала Алина, лежа у подножия фаянсового трона. Добежать-то она успела, но сил подняться или позвать на помощь уже не осталось. Было одновременно тошно и смешно. Нажелала, блин, счастья.       А потом из-под земли возник ее персональный волшебник в черных трусах и с бумажным аптечным пакетом. Ну и, конечно же, кроме банальных таблеток там лежали волшебные палочки. Что, говоришь, с ними надо делать? А, ой.       Когда все три белых палочки дружно поставили на ней крест, смеяться резко расхотелось. Соображала Алина из-за раскалывающейся головы непозволительно медленно, но перевести взгляд на будущего мужа ума хватило. Ты тоже это видишь? Объяснить ничего не хочешь? Например, какого. Лысого... Сань, ты в порядке? Нет, с такими мертвыми лицами не врут. Наверное, только четкое понимание того, что он сделал с ней «это» не специально, не давало последним предохранителям сгореть. Алина кивала, со всем соглашаясь. Да-да-да, не может быть никакой беременности. Это вирус виноват, точно. Или рак. Или почки. Надо проверить. Ты меня вылечишь. Вылечишь, да?       Из памяти выпало, как они собирались. Как ехали в больницу, возле какого отделения бросили машину. Алина помнила, что Кириган не отпускал ее руку, вцепился в запястье до синяков. Осознание накрывало постепенно, какими-то обрывками. Рак – это же... всё, того? Совсем? Я не могу умереть. Ну не теперь же! Спрашивайте, я вам всё расскажу, только сделайте так, чтобы я прожила еще лет семьдесят! Как тот попугай, которого не хочет заводить Александр. Не надо триста, семьдесят хватит! Ну, ладно, шестьдесят. Хотя бы сорок! Пожалуйста.       «Я нашла твое слабое место, – жарко выдохнула Алина мужу в губы сразу после того, как их пригласили войти. – Ты боишься меня потерять. Когда мы поссоримся, я буду туда давить. Давить, давить. Пока не сдашься... Вот увидишь».       Напряженный Александр моргнул, приходя в себя, и ответил знакомой ироничной полуусмешкой. «Посмотрим».       Исключить сначала беременность, а затем уже остальное было так разумно. Однако всё с самого начала пошло по узде.       Новость первая: она не умирает. Новость вторая: лучше бы умерла. Молодая медичка, поначалу поглядывавшая на них настороженно (впрочем, свою настороженность та умело прятала за профессиональной улыбкой; это Алина, привычная к недоверчивым взглядам, с ходу умела их определять), быстро сообразила, что к чему, и даже пыталась приободрить их тандем редчайших идиотов, намекнув меж делом, что еще не поздно «прервать». Алина, которая пыталась абстрагироваться от происходящего, уйдя глубоко в себя и мысленно прогуливаясь с Александром по золотистому песчаному берегу, вскинула голову. Но подлый предатель заявил, что им, видите ли, нужно время подумать...       – Могла бы просто сказать, что не хочешь, – заметил Кириган, разглядывая останки заварника в коричневой луже.       Следом полетели тарелки, потом кружки, чашки, ложки. Одни, встречаясь с полом, тут же взрывались и разлетались во все стороны мелкими осколками. Другие истошно взвизгивали, отскакивали и, как крысы, прятались под столом. Алина с размаху швыряла их на пол, хватая ртом пустой вязкий воздух, пока внутри нее кто-то исступленно и страшно кричал. Она выворачивала ящик за ящиком, рывком распахивала дверцы, не замечая боли, била, рвала, раздирала всё, что попадалось под руку. Сквозь алую пелену было мало что разглядеть. Слабо пахнуло гречкой, на липкой от пота коже осела, кажется, мука. Алина чихнула так, что подпрыгнули легкие. Один раз, другой. И застыла на месте, как дешевая игрушка, у которой внезапно кончился завод. Пальцы судорожно вцепились в столешницу. Из носа текло.       – Алина, сокровище мое, постой там, пожалуйста, – неестественно спокойно попросил знакомый голос.       – Я стою, – прогундосила она, чувствуя, что при всем желании не сдвинется отсюда, чтобы не рухнуть вниз.       – Молодец. Вот так и стой. – По полу прохрустели подошвы, и Александр подхватил ее на руки. – Всё, держу. Черт...       Он довольно ловко вытащил пинцетом битое стекло из ее ступней и теперь, что-то нежно мурлыча себе под нос, накладывал повязки. Алина шипела от запоздалой боли, закрывая лицо руками. Безобразная истерика ничего не исправила, а сделала только хуже. Минус ноги, минус кухня. Недаром минус на минус дает гребаный плюс! А-а-ар-р!       Две полоски, шесть недель. Шесть! Она запомнила. То есть, как минимум, месяц назад в нее проникла эта дрянь...       – Не бойся, – неправильно растолковав глухой стон, пробормотал Кириган, – раны неглубокие, чистые, воспалиться не должны, так что заживут быстро, но придется посидеть дома. Учитывая, сколько мы ходили, это даже неплохо.       – Ага, сплошные плюсы, – прошептала Алина сквозь зубы. – Твою мать. Слушай, я не должна была... всё это... ну... э-э...       – Ты о погроме? – Он внимательно смотрел на нее черными глазами, прищурился лукаво. – Пустое, мисс Старкова. Позвоню помощнице по хозяйству, доплачу за срочность, и она всё уберет. Не скрою, некоторые из тех вещей были мне по-своему дороги, зато теперь есть повод купить новые. Опять же, если в процессе тебе стало...       – Не стало мне легче! Только хуже! И вообще, прекрати быть таким покладистым. Это бесит! Тебе положено злиться.       – Потому что сердишься ты? О, Алина, – Александр приласкал ее щиколотку, выглядя при этом как демон-искуситель, заполучивший себе в коллекцию особенно чистую душу. – Я счастливейший из живущих. Сама посуди: ты не больна, отнюдь, и в ближайшее время никуда от меня не денешься, ведь мы вдвоем сотворили нечто прекрасное.       Она взбрыкнула, отталкивая его, и неуклюже отползла подальше, к изголовью кровати, не заботясь о раненых ногах.       – Но ты же говорил, что не хочешь... Ты что, знал?.. Ты!.. – От одной мысли, что Александр все-таки мог провернуть всё это нарочно, день за днем усыпляя бдительность, воспользовавшись ее беспечностью, становилось тяжело дышать.       Сердце, вдруг ставшее огромным, как у слона, по-птичьи трепыхалось за ребрами, отдавая в горло, и Алина схватилась за грудь, пытаясь удержать его внутри. Не помогло. Комната потускнела и начала вращаться, а все кошмары, окончательно обретя вес, вкус и форму, рухнули с потолка и погребли Алину под собой. Она в панике пыталась сделать вдох, но задеревеневшее тело отказывалось подчиняться. Крошечный глоток воздуха. Еще один. Давай же! Ну!       – Дыши, Алина. – В ледяную руку скользнули пальцы, твердые и горячие, и она вцепилась в них, пытаясь выполнить команду, но ничего не вышло. С губ сорвался заикающийся всхлип. – Ты можешь, любимая. Давай. Вдох через нос. Вот так, вместе со мной. – Он притянул ее ладонь к себе на грудь, прямо к сердцу, и глубоко вдохнул.       Пусть не сразу и не так полно, как следовало, но ей удалось повторить. Вместе они шумно выдохнули через рот.       – Еще раз: вдох носом, выдох ртом. Всё правильно, детка, дыши. – Щекотный звук его теплого дыхания у самого уха удивительным образом успокаивал, разжимая стальной обруч на ребрах. – Чувствуешь? Всё хорошо. Ты не умираешь, милая... Выдох ртом... Я не позволю ничему плохому с тобой случиться. Я всегда тебя поймаю.       Кириган баюкал ее в объятиях, гладил по волосам, шептал утешающие обещания. Обессиленная Алина верила.       – Клянусь, я тебе не солгал. То, что я не могу... не мог иметь детей, вовсе не значит, что я против этой идеи.       – Против я, – всхлипнула она, зажмурившись. – Саш, ну зачем? Нам ведь никто не нужен... Я не хочу его, я сделаю...       – Не сегодня, мисс Старкова, – перебил он таким тоном, что не оставил шанса возразить. – Завтра, послезавтра, но не сегодня. Дай себе время подумать. Ради меня, Алина, переспи с этой мыслью. Один день ничего не решает.       – Один день не решает, – механически повторила она и будто очнулась: – Но завтра у меня само...       – Завтра у тебя мы. И послезавтра, и до конца недели, пока не заживут порезы. Всё поняла? Хорошо. Отдыхай.       Паническая атака, о которых Алина прежде лишь читала, высосала последние соки. Пришлось подчиниться.       – Не уходи, – тихо попросила она. – Раз уж ты назвал меня любимой и день еще не кончился...       «Потому что завтра или послезавтра ты меня возненавидишь. Не нужно быть гением, чтобы это понять».       – Маленький параноик, – вздохнул Александр, устраиваясь рядом. – Если бы я знал, что тебе важны слова, то сказал бы их давным-давно. Я больше чем люблю тебя, Алина. Потому что у всякого чувства есть границы, у меня – нет.       «Видел бы ты себя в больнице, великий и могучий. Испугался до усрачки, я знаю. Почему, Саш? Чего ты так?..»       – Чего ты так боишься? – спросил он вдруг, и она помотала головой, от греха подальше пряча лицо в подушке.       Разбудило ее аппетитное похрустывание стекла под подошвами: Александр что-то химичил в руинах кухонной зоны.       – Знаю, вопрос неожиданный, но как насчет вечернего пикника? – огорошили Алину, предварительно выяснив, что чувствует она себя вполне приемлемо. – Чтобы не мешать людям работать. Есть один парк, где ты еще не бывала. Что скажешь?       Парк примыкал к аграрному корпусу Университета и, вразрез с теорией вероятности, Алина действительно там не была. Хотя, учитывая, что облюбовали его в основном белки, коляски и дети – немудрено, что психика себя берегла.       – Издеваешься? – вздох получился беззлобным, только горчил слегка. – Это низко с твоей стороны, даже подло.       – Что ты, пока и близко нет. По тропинке, что слева от нас, по утрам бегает Мэриан. Иногда к ней присоединялся я.       Алина хотела в отместку стукнуть его кулаком в плечо, но побоялась не удержаться, поэтому куснула за ухо.       – Солнце скоро сядет. Мы ищем какое-то конкретное место? Тебе не тяжело меня нести? – забеспокоилась она.       – Нет, – он поудобнее перехватил ее под коленками и прибавил шагу. – Почти пришли. Тут немноголюднее всего.       Клетчатый плед, который Александр аккуратно расстелил на склоне невысокого холма; настоящая, совсем как в кино, плетеная корзинка для пикников, случайно попавшаяся на глаза на «блошином рынке»; кривоватые бутерброды, огурцы-помидоры, здоровенный термос с некрепким чаем и аромат приближающейся осени – Алину впервые одолела ностальгия по школьным походам. Ходили обычно недалеко, в близлежащий лесок, зато всем классом и оставались почти до темноты. В перетягивании каната среди девчонок ей не было равных (попробуй-ка заставь Алину Старкову отдать свое), после беготни по лесу любая еда казалась во сто крат вкуснее, а к вечеру, когда разводили костер, Мал расчехлял старую отцовскую гитару, и начиналось: «Крошка моя, я готов целовать песок...»       – Ты никогда не рассказывал о своем детстве. Каким ты был в школе? – спросила Алина с искренним интересом.       Почему-то казалось, что горячим начитанным выскочкой, по которому сохла вся женская половина школы. Такие с младых ногтей пресыщаются вниманием к своей персоне и постепенно доходят до того, что их уже ничем не...       – Одиноким и угрюмым, – пожал плечами Александр, вроде небрежно, но внутренне будто подобрался. – Я был на... сейчас это, кажется, зовется семейным обучением? Я всегда был один. С другими детьми пересекался редко. А ты?       – А, то же самое, только без «семейного обучения». Выживала, как могла, – коротко ответила Алина, и тему закрыли.       Оказалось, что между ними гораздо больше общего, чем она думала. Включая секреты, которые лучше похоронить.       По дорожке проплыла дородная тетка, гордо толкая перед собой коляску, и мысли вновь укатились на самое дно.       – Ты спрашивал, чего я боюсь? Этого, – она махнула рукой в сторону удаляющейся идиллии. – Это конец всего. Моя мать чуть не умерла, рожая меня. Да, в итоге она выжила, но легче никому не стало. Ей сорока нет, а она выглядит старухой. Ничем не интересуется, кроме вязания, внуков и церкви. Вот три кита, на которых стоит ее жизнь, а черепаха в основании – мой отец, который должен быть сыт, в меру пьян и доволен, иначе он достанет ремень.       Она столько раз перемалывала это у себя в голове, что прозвучало бойко и вполне складно, как стишок.       – Я понимаю, – серьезно кивнул Александр. – Но при чем здесь твоя мать? Ты не обязана идти той же дорогой.       – В смысле?! Ты разве не слышал? «Хочешь узнать, какой жена будет в старости – внимательно посмотри на тещу».       – Этот афористический бред, возможно, и был актуален сто лет назад, но не сейчас. Времена меняются, Алина.       Он подставил лицо заходящему солнцу и улыбнулся с такой неожиданно светлой грустью, что стало тоскливо.       – Именно потому, что я не хочу идти той же дорогой, мне нельзя иметь детей, – призналась Алина. – Ради их же блага. Зря смеешься! Так честнее и милосерднее – не заводить того, кто тебе заранее противен. Я не люблю людей, а недозрелых людей почти ненавижу. Век бы не видеть! Они меня бесят. Они бесполезные, им только дай-дай-дай, они орут в магазинах, гадят, воняют, пачкают и ломают всё, что плохо лежит, ревут по любому поводу, суки... У меня восемь двоюродных родственников, я точно знаю! И не хочу полжизни подтирать зад такому гоблину. Спасибо, нет! Не говоря уже о том, что гоблин сожрет половину моего здоровья, еще не успев родиться. А роды?! Это же пиздец!       – В голове у тебя пиздец, – ласково припечатал Кириган, однако глаза его не улыбались, – такая каша, что страшно.       – Вот! Именно! Бедный наш гоблин! – нашлась Алина, готовая отстаивать свои убеждения всеми доступными способами. – У меня каша, мерзкий характер и дурная наследственность, а родители-долбоебы – горе в семье.       Она явно ляпнула что-то, что ему не понравилось. Нет, бери выше – задело за живое. И вряд ли это были «родители».       – Я правильно понимаю, – он укрыл ей ноги краем пледа, – тебе заранее противен человек, который еще даже не появился на свет? Противен одним фактом своего существования... или нет, пока только присутствия в твоем теле. Этим он перед тобой провинился, или есть другая причина? Ты побледнела. За что ты его так ненавидишь, Алина?       С тем же успехом Александр мог ее ударить. В ушах зазвенело, горло перехватило спазмом, но она не сломалась.       «И что теперь, заставишь меня выбирать? Или втроем, или никак?» – убито думала Алина, не отрывая взгляда от расплывающихся велосипедистов вдали. Кажется, это была влюбленная парочка, и они катались наперегонки.       Зачем ты всё портишь? Нам хорошо вдвоем. Когда появляется третий, велосипед кренится набок и... Так, стоп.       – Ты подобрал себе бракованный инкубатор, Александр, мои соболезнования, – хрипло прокаркала она. – Этот вариант я как-то проглядела, да? Что ты искал наивную дуру, которую можно за... Уй-й, блин, да чтоб тебя...       Обезболивающая мазь постепенно прекращала действовать, и под бинтами мучительно пульсировало. Как там говорят, фигурально выражаясь, сердце ушло в пятки? Ушло, только вот в ее случае не фигурально ни хрена.       – Болит? – участливо спросил Кириган, и Алине пришлось прикусить щеку, чтобы не поддаться на его уловки. – Мой бедный воинствующий параноик, ты так ничего и не поняла. Хорошо. Алина Старкова, я был готов носить тебя на руках за один факт твоего существования, но ты не остановилась на достигнутом, просто родившись. Нет. В тебе, как в зеркале, отразились все страхи, все добродетели и пороки, которые я предпочитал не замечать. А-ли-на. Мы идеальные слепки друг друга, неужели ты не видишь? Никакой ребенок этого не изменит. Всегда будем только мы.       – О-о, началось. «Спасибо, доктор, что вылечили меня от мании величия. Теперь я человек невъебической, просто феноменальной скромности!» – Смирившись, Алина легла на спину, положив под голову его свернутую куртку, и вытянула многострадальные ноги, забросив их на колени Александру. Пусть терпит, раз вызвался. – Уф. Знаешь, не говоря уже о том, какого поработителя-шизофреника мы с тобой рискуем выпустить в этот мир, дети заслуживают любви. Обычной ЛЮБВИ, Александр! Не «я выше всего этого дерьма, я безграничный, бла-бла-бла». А «я люблю тебя, доченька, хоть ты сейчас и ведешь себя как тварь. Это не значит, что ты плохая». У каждого гоблина есть право быть невыносимым, пока он мелкий, потому что дальше жизнь сама поставит его раком! – Она поняла, что кричит. – Детей не заводят просто потому, что могут, надо и почему нет, блядь? Нет! Родители должны любить!!!       – Не должны, Алина. – Ей даже показалось, что она ослышалась, но Кириган повторил: – Не должны. Постарайся это принять, договорились? Я скажу один раз, и больше мы к этому возвращаться не будем. Любовь опциональна. Она может быть, ее может не быть вовсе, но даже при наличии она... отличается. Мы ударяемся в самокопание, когда сыты, одеты и не ведем войну, – сказал он невпопад. Вздохнул. – То, что некие люди дали тебе жизнь и ухитрились не отнять ее в процессе воспитания, уже подвиг с их стороны. Неточно цитируя тебя же, роды – это кошмар, а ребенок, родившись, не вылетает сразу из гнезда, а требует вложений. Сил, средств. Любви. Да, любви, но отдать можно лишь то, что имеешь. А если любви нет? Ничто не берется из ниоткуда, не исчезает в никуда и не дается даром. За всё приходится платить. Один мой друг, будучи совсем молодым, обещал, что женится на своей еще более юной подруге, когда настанет их время, а пока ему пришлось уйти. Он сам не знал, как долго продлится разлука, не мог знать заранее. Она поклялась ждать его, сколько нужно. Хоть год, хоть десять, хоть тысячу лет...       – Но не дождалась? – вмешалась ревнивая Алина, чутко уловив отнюдь не дружескую печаль. «Мой друг», как же.       – Ты так думаешь? Что ж, твое право, – понимающе усмехнулся Александр. – Нет, она дождалась, а вот он... не удержался. Не верил, что они встретятся? Сомневался, что может быть кому-то нужен? Боялся, что завтра может и не наступить? Сейчас трудно сказать наверняка. В любом случае, когда ему сравнялось пятнадцать, он спутался с первой девицей, которая подвернулась под руку. «Подвернулась», как потом выяснилось, не случайно, но суть в другом: вскоре она забеременела, причем скрыла это от всех. Он узнал, нашел ее и заставил избавиться от ребенка.       – А на фига? – неподдельно удивилась Алина. – Хотелось ей родить сидя за партой, ну и рожала бы. Чего он полез?       – Была причина, которая теперь уже не имеет никакого значения. За пазухой у моего друга лежали грандиозные планы на будущее, и тот ребенок был ему не нужен. К тому же... он посчитал, что так будет проще для всех. – Кириган издал какой-то рычащий, полный пренебрежения и досады звук. – Встав на ноги, обзаведясь связями в столице и выйдя из тени, он вернулся за той, которая все эти годы его ждала. Они уже не были детьми, но их по-прежнему влекло друг к другу. Они хотели быть вместе. Мой друг в редкие моменты пробуждения чахлой совести понимал, что не заслуживает этой девушки, ее отваги, доброты, честности, преданности, ее человечности, но всё равно увез от матери туда, где ей было не место. Но она всюду следовала за ним, как полагается жене, а потом...       – Она забеременела, – мрачно закончила Алина. – История повторилась, и распрекрасная девушка его кинула, ибо нефиг. Хотя о чем это я? Трепетные лани идут до конца и мрут на алтаре любви, горестно сложив копытца. Или нет?       – Нет, трепетной она, пожалуй, не была, – задумчиво сказал Александр. – Иначе их ребенок не прожил бы и месяца. Видишь ли, мой друг с детства жил в убеждении, что нужны перемены, что власти душат его страну, погрязшую в нищете и предрассудках. Он болел этой идеей, поначалу пытаясь решить всё мирно, идя на компромиссы, а затем, когда понял, что так ничего не добьется... примкнул к оппозиции. Он лез на рожон, его искали, однако до поры до времени он ухитрялся выходить сухим из воды. Вот только, чтобы правильно выходить, нужно быть готовым в любой момент сорваться с места, а ребенок... Для двух мятежников стал бы обузой. Оба это понимали.       – В итоге родили и сдали государству, против которого боролись? Ну, извините, – капельку наигранно развела руками Алина, – я не такая всепрощающая, как твоя Дора Алмаз. И вообще, предохранялись бы, раз такое дело.       – Да уж, странно, что они не догадались, ведь это так очевидно, если не хочешь иметь детей, – кивнул Кириган, и Алина, сердито засопев, прикусила язык. – Однако жена моего друга ценила жизнь превыше всего. Она бы родила этого ребенка в любом случае, боролась бы за него, я только теперь... Впрочем, пустое. Ребенок родился в забытой святыми глуши, это была девочка, мой друг даже успел подержать ее на руках. – На лице Александра не дрогнул ни один мускул, дернулся лишь кадык, но сгустившиеся тени сделали за воображение Алины половину работы. – Они чудом успели переправить ее за границу, к приемной семье, на свой страх и риск. Муж запретил ей, однако через пару лет «трепетная лань» тайком пересекла океан, чтобы найти тот самый дом, где в огромном саду беспечно играл их ребенок. В тот же вечер она села на корабль, идущий в Равку. По-твоему, мать девочки не любила ее?       – Меня больше интересуют чувства отца девочки. У тебя есть ДОЧЬ! – воскликнула Алина, наплевав на «дружеские» пароли. Как же, не было жены и детей. Наверняка заявит, что не врал, и у Александра Киригана, давно сменившего лихое революционное имя, такие в паспорте и впрямь не значатся. – И ты что же, ни разу не попытался с ней увидеться?       Он помедлил с ответом, то ли стыдясь, то ли не зная, что сказать, то ли досадуя, что Алина цепляется к мелочам.       – Даже если бы и мог, то не стал бы. Она... получила шанс на лучшую жизнь, чем была у нас с Людой. Ей повезло родиться похожей на мать. И вообще, – передразнил Александр излюбленное Алинино, – я спросил первым: что есть родительская любовь, мисс Старкова, если не желание сделать как лучше? Жаль только, получается не всегда.       Она подскочила. Целый рой вопросов жужжал в голове, заставив позабыть про темноту, боль в ступнях и холод.       – Что стало с Людой? Когда ты переехал? Учитывая, что власть не сменилась... И почему именно врач? А бесплодие? Как?!       – Люда погибла. Я исчез, как только смог. Врач? Работа с людьми. Бесплодие? Последствия безмозглой молодости и неудачных ранений. – Александр нахмурился, выглядел он каким-то пришибленным, но Алину в свою куртку укутал.       – И теперь я должна искупить твои грехи, воспитав совместного ребенка в любви и гармонии? – вздрогнула она.       Воспоминание о том, из-за чего начался весь сыр и бор, вторглось в мысли негаданно, как голый в крапиву.       – Мне ты ничего не должна, – проворчал человек-загадка, – об одном прошу: подумай и учти не только минусы.       Алина всячески оттягивала момент возвращения домой. В конце концов, этот день принес и так слишком много сюрпризов, не хотелось застать еще и «помощницу по хозяйству», которая (ну вдруг?) помогает не только с уборкой.       – Прямо сейчас я думаю о том, что не может человек так измениться за десять-пятнадцать лет. Если он не сидел.       – Время безвременно, мой свет, однажды ты сама в этом убедишься. Порой я замечаю, что прошел год, только когда в витринах снова появляются снеговики и подарки. – Он присел на корточки. – Залезай. Посидишь на скамейке, пока я здесь приберусь, раз уж ты у нас временно человек с ограниченной мобильностью.       – Кстати, я где-то читала, что патологическая беременность может сделать женщину инвалидом...       – Как показала практика, некоторые особо одаренные женщины прекрасно справляются с этим сами.       – Ой, можно подумать, – обиделась Алина, но свою ехидную «пальму» обняла покрепче.       Подумать действительно было о чем. И, видимо, на фоне усиленных дум, приправленных мыслями о революции, Алине под утро приснился, ни много ни мало, дворец. Отдаленно похожий на «царский люкс», только самый настоящий, старинный, с позолотой на всех поверхностях, уютно потрескивающим камином и не-пойми-сколько-спальной кроватью с бархатными шторами.       И Алин Старковых там поместилось целых две: большая и маленькая.