Будь моим злодеем

      Это определенно был сон. Один из тех жутковатых, не поддающихся разумному объяснению снов, когда ты полностью осознаешь происходящее, а просыпаешься... м-м... В случае Алины – обычно в слезах, соплях, с прокушенной губой и горящей задницей. Последней почему-то доставалось сильнее всего. Подсознание работало на полную катушку, и во снах с Алиной творили то, на что она вряд ли осмелилась бы в реальности: сначала методично превращали в хрипящий от страха и боли комок унижения, а после – бережно сцеловывали слезы и залечивали раны. Хваля за смелость, обещая, что всё плохое в ее жизни скоро закончится. Впрочем, она и сама знает, как это закончить, правда? Алина кивала, как дрессированная собачонка, которая знает, что за выполненную команду полагается лакомство. И почти по-щенячьи скулила, старательно вылизывая длинные пальцы, которым вскоре предстояло оказаться у нее между ног, и надеялась, что вот сегодня, сейчас она точно успеет. Однако сон всегда обрывался за секунду до взрыва... Алина ненавидела эти странные «приходы», ломавшие что-то в ней. Ненавидела – и ждала. Предугадывала их наступление, когда особенно тяжелый день вытряхивал из нее душу, даже пыталась провоцировать квасом на голодный желудок. Всего однажды, не рискуя больше повторять, потому что в ту ночь порожденный фантазией Кириган влепил ей пощечину, привязал к креслу и заставил смотреть, как он трахается сразу с двумя. Зоя, наверное, до сих пор гадает, почему в рандомное утро надравшаяся накануне Старкова чуть не вцепилась ей в глотку, а Мэриан явно провела немало незабываемых минут, возвращая доступ к «замороженной» из-за жалоб на порнографию – и на склонение к суициду заодно – странице. Гхм.       Крайне нездоровая фигня, раз после воображаемых извращений и следующего за ними реального всплеска злости, обиды или стыда Алине становится... легче. С другой стороны, никто не заберется к ней в голову и не увидит ничего из этого, верно? Да и Александр, стоило аккуратно поинтересоваться, смог ли бы он ее ударить, ответил, что нет. Сразу добавив, правда, что он делает больно иначе, но подозрения, кажется, его все-таки оскорбили. Хороший знак?       «Если речь не о сексе, разумеется. Бить и шлепать – совершенно разные вещи, Алина. Ты похожа на человека, для которого неприемлемо первое, но которому не повредит второе. Если решишься попробовать, я к твоим услугам».       И кто-то еще говорил, что буквы никак не звучат. Вот это нахальное подмигивание – и не звучит?! Извращ-щуга.       Откуда ему знать, что для Алины приемлемо? Она что, разбившая любимую мамину вазу пятилетка, чтобы ее можно было запросто перегнуть через колено и?.. Да ни за что! Она же со стыда сгорит. И вообще – нет. Точка. Нет.       ...В Новом Земе твердое «нет» незаметно лишилось сначала одной буквы, а затем и оставшихся двух. Святые.       – Взгляни, какая красота, – промурлыкал Александр, мягко развернув едва стоящую на ногах, осоловевшую и не знающую, куда себя деть от смущения Алину голым задом к зеркалу. Она глянула через плечо и ошеломленно охнула. На том самом заду, помимо очевидной красноты, отчетливо проступал контур ладони. – Малиновый будет тебе к лицу, м-м? Тише.       Он знал. Непонятно, как и откуда, но он, зараза, всё про нее знал. Как уговорить согласиться... буквально на что угодно. Знал, что ей на самом деле нужно. Знал, что после такого ей хватит нескольких секунд и пары пальцев, чтобы разлететься на тысячу сраных клишированных осколков. Знал, отчего Алина сейчас плачет. Хотя. Она. Сама. Не знала.       – Такая хорошая, послушная девочка. Такая отважная. – Кириган с легким нажимом огладил ее бедные ягодицы, и она задрожала от похвалы и горячей, издевательски сладостной боли. – Иногда нужно ослабить контроль и покориться, позволить течению себя нести. Со мной ты можешь быть слабой, моя Алина. Позволь мне быть твоим течением.       После земенского случая «приходы» прекратились. А теперь, значит, снова начались? На сей раз обошлось без мрачного Александра и бряцающих кандалов, но как только Алина сообразила, что к чему, захотелось попроситься в старую добрую пыточную. Ибо, выражаясь языком Киригана, знакомое зло есть зло наименьшее.       Это зло тоже было по-своему... знакомым. В семейном альбоме Старковых хранилось не так уж много фото, и она помнила их все. Две косички с ровным пробором, короткий, почти вертикальный шрам над правой бровью, острый любопытный нос, вечно обветренные губы неправильной формы (пухлая верхняя и тонкая нижняя, словно их приставляли друг к другу наобум), кривые верхние резцы и круглые, как у птицы, карие глаза. Знакомьтесь, Алина Старкова образца третьего класса, только вместо школьной формы, букета астр и взгляда исподлобья – неподдельное обожание и старушечья ночнушка с «кружавками» и бесконечными рукавами. В чьих-то больных фантазиях именно так одеваются маленькие принцессы. Но хуже всего оказалась книга, которую косички трепетно прижимали к груди. Из множества книг, что пылились на полках в родительском доме и что попадали к ней в руки после, подсознание выбрало именно эту.       Настоящая Алина трусливо зажмурилась в надежде, что наваждение исчезнет. Очень приятно, подсознание. Иди нахуй.       Она могла простить этой ленивой мрази, которая решила особо не заморачиваться, подросшего ребенка, девочку – свою точную копию, без намека на участие Александра в создании «шедевра». Но утащенную из детского сада книжку, которую годами прятала под подушкой и которой криво бинтовала скотчем отвалившийся переплет... Нет уж.       – Тебе тоже противно на меня смотреть? – раздался детский голосок, в котором угадывались подступающие слезы.       Алина подобралась. Ревущие дети не вызывали у нее ничего, кроме желания прикрикнуть, топнуть ногой или от души хлопнуть ладонью по столу, чтобы сейчас же подобрали сопли и заткнулись. Однако девчонка... мини-Алина умудрилась удивить, сделав над собой усилие и проговорив пусть с трудом, но практически ровно и даже вежливо:       – Ладно. Ничего страшного. Я почитаю сама, меня учили. И вслух тоже, но у меня мало практики. Г-генерал сказал: практиковаться в свободное время – это полезно. А ты... ты можешь посидеть тут, если хочешь. Хорошо?       Эти деланно небрежные интонации, эта привычка при каждом удобном случае вворачивать новое для себя слово...       – Договорились, – тихо сказала Алина, облизнув пересохшие губы, и девчонка, словно боясь, что гостья передумает, проворно забралась к ней под тяжелое одеяло и улеглась вплотную, прямо под боком, положив голову на плечо.       Алина не сразу поняла, что чувство, скребущее в груди пакостной кошкой, – это не брезгливость и не раздражение, а жалость. Горячее, как печка, тощее тело и шумное пыхтение в непосредственной близости напрягали, но только поначалу. С ними удалось неожиданно быстро свыкнуться, тем более что пахла малявка... ну, нормально. Ни луковой шелухи, ни пота, ни грязи. Алина даже украдкой принюхалась к ее волосам. Так и есть, они ничем не пахли.       «Всё равно что себя понюхала», – мелькнула глупая мысль, но тут же пропала, стоило девчонке открыть книгу и рот.       – Слу-чи-лось э-то на бе-ре-гу да-лек...ого и хо-лод-но-го... Се-вер-но-го о-ке-а-на, – тарабанила она, усердно водя пальцем по строчкам. – Об-наж-ды сер-ди-е вол-пы раз-би-ли доль-шу-ю ле-дя-ну-ю ска... лу? При... при-гре...       – Так, стоп! Остановись, ради всего святого. – Алина болезненно поморщилась, борясь с искушением сунуть палец в ухо и проверить, не идет кровь. – Это какой-то п... гхм... – То ли вычурные музейные интерьеры виноваты, то ли присутствие пусть гипотетической и воображаемой, но все-таки дочери, уставившейся в ответ виновато и почти испуганно. Сложно сказать, что конкретно. Но выругаться и высказаться не вышло. – Сколько тебе лет?       – Восемь, – пискнула девчонка и поджала губы, упрямо глядя в книгу, на лохматого, пьяно улыбающегося слона.       – Восемь, – неприязненно повторила Алина. – Серьезно? В восемь лет я читала сто двадцать слов в минуту, и не по слогам. Какие дол... брые люди тебя учили? За что им только платят? И куда смотрит ваш генерал, кем бы он ни был.       Святые судьбы, что не так с ее подсознанием? Позолоченные детские казармы и дочь-лоботряска. Кошмар вдвойне.       – Никогда не жалуйся, ничего не объясняй, – пробормотала себе под нос девчонка. Она куксилась и выглядела как человек, который получил совсем не то, чего ждал, но слишком горд, чтобы признать это. И вместе с тем – слишком привык довольствоваться малым, чтобы отказываться от подарка. – Я буду стараться лучше. Я ленилась учиться в Керамзине, а учителям больше по вкусу квас, а не уроки... Но я исправлюсь! Ты же не уйдешь из-за этого, правда?!       – Я... не знаю, – растерялась Алина, сбитая с толку этой недетской тоской и отчаянной надеждой одновременно.       Издав недоступный словесному описанию звук, малявка, как клещ, вцепилась в Старкову костлявыми пальчиками и буквально повисла на ней всем своим тщедушным весом. И как только в рукавах метровых не запуталась, непонятно.       – Нет! Нет, пожалуйста, не уходи, не надо! Не бросай меня, прошу, не бросай, – истеричным шепотом заскулила она, вжимаясь лицом в грудь замершей от неожиданности Алины так неистово, словно хотела с нею срастись. – Прости! Я больше не буду, я сильная, я всё-всё выучу, я спасу Равку, только не уходи-и! Пожалуйста, мама... Не умирай... Мам...       – Ядрен бульон, – сдавленно хрипнула Алина, а правая рука вдруг сама собой легла на выпирающие лопатки и скупо, боязливо погладила. Кажется, так люди затыкают рты своим хнычущим отпрыскам, если не помог командный вопль?       Она не знает. Потому что не хныкала при родителях? Или быстро поняла, что от хныканья больше проблем, чем пользы?       – Слушай, ну перестань, а? Ты уже взрослая для этого дерьма. Эй. Всё нормально, никто не умирает. Не дождетесь, – забормотала Алина. – И вообще, это всё не по-настоящему. Я... мы... просто переволновались. Так бывает. Ну всё, всё. Я не уйду. И я не умру. Я тебя не брошу. Я всегда... тебя поймаю, – на этих словах, принадлежащих не ей, она запнулась.       Косички плакали тихо, но так горестно, будто слезы копились в них, не имея выхода, все восемь лет. Алина лихорадочно кусала себя то за губу, то за щеку, чтобы проснуться. Ей было физически плохо от чужой боли, отгородиться от которой никак не выходило. Может, закричать? Вдруг Александр услышит, придет... И непременно найдет, ага. Щелчком пальцев прогонит демонов, которых сама она не в состоянии одолеть, и они будут жить долго и счастливо. Прекрасный финал?       Загвоздка лишь в том, что через некоторые вещи за руку или вслед за кем-то пройти не получится, как бы ни хотелось.       – Это пройдет, – повторяла Алина, – это пройдет, пройдет. Всё наладится. Всё будет хорошо. Надо только проснуться.       – Я н-не хочу п-просыпаться, – подала голос мини-версия, тряся головой. – Т-там нет тебя. Я... совсем одна. Мне страшно.       Алина не к месту вспомнила, как в старших классах их пичкали пропагандистскими роликами про аборты. Все эти сиропно-слезливые истории о злодейках, которые все-таки сделали, и героинях, которые оставили. Звенящие детские голоса, не родившиеся (или родившиеся) чемпионы, гениальные ученые, врачи... Если бы всё было так просто! Тогда она старалась не думать об этом, выставляя между собой и потоком информации непроницаемый заслон. Ее это не касалось.       Тогда. Теперь коснулось, и напрямую, однако она не перестала верить в свободу выбора. Никаких святых, небесной кары и бессмертных душ, лишь череда случайностей, закономерностей и последствий. Может, судьба и есть, а может, ее не существует, но всегда остается возможность принять решение. Что мы такое, если не последствия чьих-то решений?       Гипотетическое «последствие» ее слабости тем временем успокоилось и тихонько икало, изредка хрюкая носом.       – Ты не одна, – услышала Алина, чувствуя, как шевелятся губы. – Таких, как ты, наверное, много. И вы ни в чем не...       – Нет, ты просто не знаешь! – возразила девчонка, словно воодушевившись и тут же упав духом. Пальцы она так и не разжала, разве что немного ослабила хватку. – Я заклинательница Солнца. Генерал говорит, что таких, как я, больше нет.       «Одно из двух: либо Кириган основал секту и вербует детей, либо это жирный намек на то, что я жду избранную. Бля».       – Накостылять бы твоему генералу по первое число, чтобы детям мозги не пудрил, – проворчала Старкова и внутренне содрогнулась, узнав интонации собственной матери. – Что это вообще значит? Солнце, к твоему сведению, это звезда...       – Что ты, мам? – еще больше округлились зареванные глаза. – Звезды – они же только ночью, а солнце светит днем...       – А ночью его заботливо выключают добрые генералы, чтобы не светило в глазки? – ехидно уточнила Алина.       Девчонка вздохнула, до смешного напоминая Александра, который наткнулся на очередной молодежный «термин».       – Ну... нет, оно за горизонтом прячется и утром опять выползает. Это красиво. Я видела, когда мы с Малом убегали на луг.       – Так, – медленно сказала Алина, проглотив возмущенное «в смысле, блядь». – Предлагаю сделку: ты мне поясняешь за законы этой вселенной, а я рассказываю тебе о Солнечной системе, читаю про мамонтов, пою песни – короче, опционально. Идет?       Мини-Алина впервые за этот сон искренне улыбнулась, широким жестом вытерла распухший нос и активно закивала.       – Ты странно разговариваешь, – призналась она, смутившись, – но мне нравится. Совсем как... один человек. Я расскажу!       К концу рассказа понятнее не стало. Даже без учета того, что рассказчик из юной сектантки был неважный, и факты то и дело подменялись эмоциями вкупе с горой ненужных подробностей, сказанное напоминало чистейший бред. Вот есть, допустим, Керамзин. И есть царь (то есть на таинственном генерале эта шайка не заканчивается). И есть Каньон. И есть гриши́. И пряники, и кафтаны, и дворец, и Женя, и Мал, и... Что курили сценаристы? Алина четко уяснила только две вещи. Первая: из малолетней сироты – а, нет, все-таки три вещи – собрались растить мессию. Вторая: вчера ей было настолько страшно и одиноко засыпать в незнакомых пустых покоях, что сегодня она сдуру призвала мертвую мать, которую и не помнит. Ну и, собственно, вишенка на торте: покойся с миром, дорогой друг. Гребаный, гребаный, гребаный сон! Сука!       – Откуда у тебя эта книга? – ухватилась за последнюю понятную соломинку Алина. – Я читала такую... в детстве.       – Не знаю, – пожала плечами малявка, кажется, недовольная, что прервали живописания ее будущего кафтана. – На ней мое имя. Вот тут, внутри, видишь? Получается, она моя? Кстати! А как тебя зовут? Я пыталась узнать, но никто не говорит.       «АЛИНА СТАРКОВА», – выведено большими печатными буквами на форзаце разваливающейся книжки. Ее книжки.       Настоящая Алина икнула, хотя до этого не пила, не глотала судорожно воздух и не плакала. Вот оно, значит, как. Хотела спасать свою гипотетическую (она уже ненавидит это слово) дочь, которая смотрит на тебя, как на святую? Себя спасай.       – Алина? – окликнула Алина, и Алина с готовностью подняла глаза. – Твою маму зовут Аврора, но я... не она. Я – это ты. Другая ты, понимаешь? Из очень далеко будущего, из параллельной вселенной, я в душе не... представляю, откуда. Но...       – Зачем ты меня обманула? – перебила маленькая Алина, которая прежде то и дело вскакивала, чтобы заглянуть «маме» в лицо, но теперь неуклюже выбралась из-под одеяла и уползла на другой конец кровати. – Я думала, ты моя...       – Ты думала, что настолько солнечная, что можешь болтать с призраками, ясно. А я решила, что ты моя... Ладно, забей. Мы вроде собирались почитать? Сделка в силе. Падай. – Она приглашающе похлопала по соседней подушке.       – Я хочу знать про маму, – упрямо заявила девчонка, заставив настоящую Старкову сжать зубы. – Расскажи мне.       – Зачем? – огрызнулась Алина. – Твоя мать умерла, а моя жива. Следовательно, они разные. Я не знакома с твоей.       – Тогда расскажи про свою. Я... представлю, что моя была такая же.       – А если моя мать – не очень хороший человек? Да чего уж там, откровенно хреновый. Что тогда?       – Мама не может быть плохой!!! – истошно закричала девчонка, и ее впалые щеки порозовели. – Она же... мама...       – Это не показатель, – мотнула головой Алина, отвернувшись. Идея о том, что на крики могут сбежаться люди, которые вытряхнут ее, наконец, из собственной головы, промелькнула и исчезла. Нет, не то. – Некоторым лучше не размножаться.       – Моя мама была доброй, – отрезала мини-версия, – сильной, красивой. И она меня любила! Если бы она не умерла...       «Жизнь сложилась бы лучше? Видишь, ты уже всё придумала, без моей помощи. Правда только изгадит светлый образ».       Жалость предательски разъедала нутро, скручивалась в желудке кислым клубком, и Алина сделала глубокий вдох, чтобы не заблевать здесь всё метафорически или буквально. Кого она сейчас жалеет – свою осиротевшую дочь, которую травят из-за внешности и несоответствия каким-то там стандартам? Или все-таки себя? Свои слезливые детские мечты о любви?       – Нет никаких «если бы». – С этими словами она вновь похлопала по подушке и предупреждающе шевельнула бровями, мол, больше звать не буду, и на этот раз мелкая послушалась. – Лучше было бы, хуже – ты не можешь этого знать, так что не сходи с ума. Я могла бы рассказать тебе об идеальной матери, а могла – об ужасной, но это неправда. Моя... ну, наша мама и вообще любая другая мама – обычный человек. Моя, например, печет охренительные абрикосовые пироги и вяжет, как профи. Ее клумбе у подъезда завидуют все соседские бабки, которым лень ползать на своих клумбах задом кверху. На праздниках в детском саду я была, может, и не самой модной, зато самой запоминающейся: мама ухитрялась сварганить из драной жилетки и валенок такую белку, что мне вслед крестились. Она приходила скандалить, если меня обижали. Потом я научилась решать свои проблемы сама: мне было стыдно, что она орет, как... Ну, некрасиво это выглядело. Она, когда злится и орет, не краснеет, как все нормальные люди, а зеленеет. И глаза выпучивает, как лягушка. В этом мы с тобой пошли в нее, – невесело хохотнула Алина. – Она выгоняла меня из дома, когда отец бу... пил на кухне с друзьями. Помню, темно, мороз, а меня не пускают. Ей, наверное, казалось, что там безопаснее, чем дома. Или она ждала, что я замерзну в каком-нибудь сугробе? Не знаю. Она не ночевала со мной в больнице, когда я сломала руку. С другими мамы были, а со мной не было. Фу, как вспомню эти обнимашки или «давай подую, и всё пройдет»... Ой, дочечка! Ой, сыночка! Машенька, Васенька. Так наигранно... Она никогда меня не хвалила, и меня начало бесить, когда хвалят другие. Сразу хотелось сделать в ответ что-то гадкое. Потом, конечно, выяснилось, что похвалу выгоднее перетерпеть. Она нужна не тебе, а им. Знаешь, за что обычно хвалят? Когда ты удобная и полезная. «Мы на тебя рассчитываем, никто другой с этим не справится, бла-бла-бла». Х... вранье это всё, не ведись. Мама хотя бы честная: накормлена, одета, обута, мелочь в кармане бряцает – шуруй в школу, не мозоль глаза и не топчи полы. Хочешь учиться? Учись, кто тебе мешает. Нужны кружки́? У нас есть пианино. Всё, ребенок занят и пристроен, не курит, не пьет, пацанам лишнего не показывает. Это же самое главное, ну. По крайней мере, родители у меня есть, – вздохнула Алина, – и даже вполне себе цивилизованные. Они неидеальные, но они меня вырастили. Показали, как я жить точно не буду. Но я бы не хотела, чтобы они умерли.       Она впервые говорила об этом вслух. Впервые не в шутку, всерьез представила себя в детском доме. Ей не понравилось.       – Значит, глаза у мамы как у тебя, – нарушила молчание маленькая Алина. – А волосы какого цвета?       – Такие же, – буркнула Алина взрослая, успев пожалеть, что не догадалась заткнуться вовремя.       – Она высокая? Красивая?       – Нормальная. Женщина как женщина, только выглядит... – Она собиралась добавить «старой». – Усталой.       – У нее красивый голос? Она умеет петь?       – Спроси, что полегче. Я не знаю.       – Она любит чай из самовара?       – У нас нет самовара. А вообще... она обычно кипяток пьет. Чистый, неразбавленный. Представляешь?       – Нет, – наморщила нос малявка. – Какой у нее любимый цвет?       – Цвет? Э-э... Она не любит яркое, в основном, в сером ходит или в коричневом.       – Это не из-за любви, а чтобы меньше пачкалось, – авторитетно заявила мини-Алина.       – Может быть... Слушай, тебе совсем плевать, какой она человек? Лишь бы знать всю эту шелуху?       – Разве это шелуха? – искренне удивились в ответ. – Вдруг она все-таки... не такая красивая, и я вырасту тоже не...       – Да ядрена вошь! Алина! Ты – классная, поняла?! У тебя ноги прямые, руки растут из того места, нос дышит и глаза не косят. И, главное, в голову ты не только ешь, но еще и думаешь. Остальное – жизненный опыт, правильно подобранный шмот и чистой воды харизма. Ну, в смысле, искусство управлять людьми. Ты классная сама по себе, и пусть идут лесом те, кто так не считает. Не вздумай их слушать! И вообще, ты сама говорила, что эта... как ее... – защелкала пальцами Алина. – Точно! Завоевательница Солнца, единственная в своем роде. Так что всё у тебя получится, лишь бы в жертву не при... гм...       Мелкая сначала смешалась от такого напора, но потом обхватила крепко обеими руками и слабо, будто бы недоверчиво вздрагивала, когда Алина осторожно, как хрустальную, гладила ее (себя?) по голове. В душе было удивительно спокойно и пусто.       Добрались они в конце концов и до злополучного мамонта. Старкова, правда, собиралась как-нибудь незаметно отправить его в камин, но мини-Алина, удовлетворив сиротское любопытство, позарез хотела узнать, что скрывает книга с ее именем по ту сторону обложки.       Оказалось, что безобидные сказки на ночь ни хрена не так просты, как может показаться.       – Случилось это на берегу далекого и холодного Северного океана...       – Северный океан? Разве такой бывает?       – Конечно, нет, это же сказка. Так вот, в стылых водах дале...       – Я не помню его на карте. У нас в Керамзине висит карта. Хм, раз океан Северный – значит, он на севере...       – Да на севере, на севере! К юго-западу от Эллинга, у Костяной тропы, третий остров слева. Мы будем читать или нет?       Девчонка, спохватившись, закрыла рот и с энтузиазмом закивала. Еще и придвинулась ближе, давя на грудь. Зараза.       – Сдвинься. Однажды сердитые волны разбили большую ледяную скалу. Пригрело солнышко, и лед стал медленно та...       – Как солнышко могло пригреть у Костяной тропы? Там же вечные льды! Сколько оно их грело, сто лет?       – Четыреста двадцать семь, – с каменным лицом сказала Алина. – Потепление у них на севере случилось, глобальное. Таяло всё, таяло, и спустя четыреста двадцать семь лет наконец растаяло. Во льду был замерзший Мамонтенок... Это детеныш волосатого слона, – торопливо пояснила она, почувствовав, что малявке снова неймется.       – Слон – это серый кожаный монстр с огроменными ушами? О, у него еще вместо носа рука, только без пальцев, – гордо поведала девчонка, спеша похвастаться эрудированностью. – Но про волосатых слонов я не слышала. Они бывают?       – Они вымерли, – тяжело вздохнула Алина и все-таки закатила глаза. Видит небо, она долго с собой боролась.       – А этот выжил? Или его замерзшее тело нашел северный святой, пожалел и оживил? Люди это увидели, испугались и...       В общем, путь мамонта к семейному счастью был долог и тернист. Зато Алина спустя годы внезапно поняла, почему папа Витя, собираясь садиться с ней за книжку, принимал внутрь не меньше трех рюмок: иначе можно было свихнуться.       – Хорошо, что они нашли друг друга, – пробормотало неуемное создание и широко зевнуло. – Мне нравится эта история.       Алина подумала о Большой Слонихе, которая спала себе в лунном свете, никого не трогая, пока на нее внезапно не свалилась толпа доброжелателей с криками: «Видишь слоненка? Забирай, он твой! Волосатый? Ничего, побреешь».       И она, предварительно заткнув болтливые рты, забрала. И плевать ей было, волосатый он или нет. Потом, наверное, все-таки пришлось его побрить, но только когда это стало необходимостью, ведь чудак в шубе не выжил бы в жарких странах.       «Ты действительно не слоненок, ты – Мамонтенок! Но ты всё равно мой сын. Потому что, когда настали Великие холода, мамонты пришли с далекого Севера и стали слонами. Значит, ты слоненок, который жил давным-давно».       Доброта это или одиночество? Мысли переметнулись к Александру. Детская мечта найти на «зеленой земле» кого-то родного и близкого исполнилась с запозданием и совсем не так, как представлялось. Может, это и неправильно, но...       – Почему ты плачешь? – Оказывается, сопящая мини-Алина всё это время продолжала к ней прислушиваться.       – Просто я... – Не самый хороший человек? Боюсь? Не хочу? Не готова к ответственности? – Я жду ребенка.       Стоило произнести это вслух, пусть даже во сне, и стало легче. Больнее в груди, мокрее на щеках, но легче.       – О, – сочувственно выдохнула маленькая Алина и робко потрогала ее за руку. – У тебя, наверное, умер муж?       – Что? Да не-ет, жив, здоров и даже довольно упитан. Правда, он не совсем муж, но собирается им стать.       – Вы очень бедные? Вам не на что жить? – выстраивала свою теорию мисс Косички.       Алина нервно замотала головой, хихикая сквозь слезы и отмахиваясь от невидимых комаров.       – Моих родителей убили на войне... У вас тоже война, и тебе страшно, что будет завтра?       Смех оборвался. Алина облизнула губы и, не найдя в себе сил на единственный трехбуквенный слог, ограничилась мычанием.       – Тогда почему ты плачешь?       Обжигающе горячие девчоночьи пальцы схватили ее за запястье.       И где-то далеко-далеко, в другой реальности, в другое время года, она вздрогнула и проснулась.