Будь моим злодеем

      Став взрослой, Алина окончательно убедилась, что мир стоит на двух ногах: адекватности и ебанутости. В каждом из нас заключены эти два противоборствующих начала. Добро, зло, ум, глупость, красота, уродство – всё это чушь собачья для любителей монохрома. Мы не белые и не черные, даже не серые. Мы полосатые, и у всех эти полосы разных цветов и разной толщины, а у кого-то вовсе превращаются в пятна. Самое красивое (а на деле пропорциональное и просто приятное глазу) лицо бессильно перед старостью и пузырьком трифликовой кислоты. Самый добрый депутат и любимец избирателей, возвращаясь домой, может наорать на прислугу и отлупить детей, которые своими воплями мешают ему вчитаться в проект детского дома будущего. Гениальный физик понятия не имеет, в чем суть транзактного анализа и сколько генов у крота. Можно считаться вполне адекватным в одном и наглухо отбитым в другом. По сути, всё сводится к максимально стандартизированным правилам и но-ормам. Соблюдаешь? Молодец, держи пирожок. Жить будет скучно, зато ты поступил пра-авильно. Не соблюдаешь? Что ж, котик, на какое-то время ты будешь доволен и счастлив, но помни, что расплата близка. Необязательно быть, достаточно казаться. Доброго депутата будут прощать, пока он добр на людях и держит личную жизнь за закрытыми дверями. Физику простительно невежество, если он гений в своей физике. В стрессовых ситуациях в целом адекватным людям свойственно иногда принимать ебанутые решения – и так далее. Недаром общество так триггерится на моральные дилеммы типа «проблемы вагонетки», хотя их решение, по большому счету, всегда очевидно. Если на рельсах не лежит дорогой тебе человек, не похуй ли, м-м?       Сполна хлебнув противоречий в самых, казалось бы, очевидных вещах, Алина Старкова презирала всякие правила, но научилась их соблюдать. Опытным путем выяснила, где и когда можно отпустить тормоза, чтобы вылететь за пределы нормы с минимальными последствиями. Что это, как не попытка привнести хаоса в порядок и упорядочить хаос? Что бы ни случилось, у нее была цель, и Алина шла к ней, балансируя между тем и другим. Ради себя, для себя, к себе.       Гоблин стал не первой личной дилеммой. Первым был Мал, но там всё в итоге разрешилось без ее участия: чужое ебанутое решение привело к оптимальным для Алины последствиям, значит, не стоило ни о чем жалеть, хотя совесть нет-нет да подгрызает до сих пор. Гоблин же в привычную схему не вписывался, как металлическая деталь в форме звезды – в круглое отверстие: не засовывается, и лучики не обломаешь, только порежешься. Пилить? Останешься без пальцев. Обтачивать? Искра в глаз попадет. Маску надеть? В ней не видно ни черта, а не умеючи... Помощи попросить? Так звезда твоя, дыра твоя, стало быть, засовывать тебе. Решать – тебе. Хочешь, не хочешь, тебя это напрямую касается.       Прав был Александр: утро вечера мудренее. «Переспав» с проблемой, успеваешь успокоиться и можешь покрутить ее с разных сторон. Единственное только не учел, что утром Алину снова будет мутить. И завтра, и послезавтра, и еще, как минимум, месяц, и то если повезет. И это только верхушка айсберга. «Обстоятельство не в твою пользу, головастик. Угу, я не сдержалась и одним глазком посмотрела, как ты выглядишь. Мда, мелочь, до гоблина тебе расти и расти».       Алина делает до боли глубокий вдох ртом, загоняя дурноту обратно. Затем медленно выдыхает. Секундное облегчение сменяется очередной волной кислой горечи. Да чтоб тебя! Ей бы в ванную, потолковать с белым другом, но порезы за ночь никуда не делись, наступать на подошвы мучительно, а Кириган спит. Алина осторожно разворачивается к нему. Странно, спит вроде крепко, но даже во сне у него усталое, встревоженное лицо. Брови сошлись у переносицы, губы сомкнуты, резче обозначились все складки и морщины. Она лежит не шевелясь, смотрит не отрываясь. Что тебе снится, крейсер? На ум невольно просится мысль о собственном диковинном сновидении (уж не напрашивается ли там альтер-эго миролюбивого доктора на смачного леща?), но Старкова отмахивается. В мистику и духовные связи она не верит.       Вдруг дернулась судорожно левая щека, заметались глазные яблоки под веками. Александр то ли прорычал, то ли простонал что-то сквозь зубы, мотнул головой. Теперь Алина всерьез колеблется. Может, стоит все-таки разбудить?       – Чш-ш, – и нетвердая спросонья рука сама тянется к его волосам, отводит их со лба, гладит как можно нежнее.       Она готова встретить сердитый мутный взгляд (мистер Кириган принадлежал к той редкой породе самцов, которые не гнушаются мазать лицо и руки кремом, чтобы кожа не грубела и не обветривалась, но свидетеля своей слабости при случае загрызут, не подавившись). Однако Александр на миг замирает, будто прислушиваясь, и... не просыпается. Алина перебирает его волосы, стараясь не задевать чувствительную кожу. Она чувствует, что так нужно. Постепенно разглаживаются суровые линии, расслабляются мягкие губы, тонким чертам возвращается молодость и обманчивая невинность. И, главное, исчезает эта пугающая осмысленность под зажмуренными веками. Теперь он просто спит.       «Всё это, конечно, здорово, но в сортир-то мне до сих пор нужно. И, заметь, вина за это отчасти лежит на тебе...»       До ванной Алина в итоге добирается ползком, сначала по-пластунски, затем встает на четвереньки. Жалкое, наверно, зрелище. И первая дилемма, которую она разрешила не в свою пользу. Ладно, проехали. Вернее, проползли. Самым сложным оказалось бесшумно спуститься с кровати, остальное – так, вспомнить детство и любимую папину игру в разведчиков под обстрелом. В нашем случае разведчик ранен в пятки и слегка перепил накануне. Ну, бывает.       Эффект от утренней зарядки превзошел все ожидания: силы кончились, не осталось даже на злость, пот лил ручьями, зато блевать внезапно расхотелось. Какое, блин, счастье... Алина распласталась на коврике утомленным йогом, глядя в потолок и задрав под грудь футболку пижамы. Интересно, если – гипотетически – головастик останется жить, все ее утра в ближайшие месяцы будут так начинаться? Только живот будет становиться всё больше и больше. Ее начнет тянуть на мороженое с колбасой и солеными огурцами, она будет лить слезы по любому поводу, сюсюкать и умиляться любой херне, а Кириган вскоре заебется гонять по ночам в магазин за очередным ее капризом. На этом скромные познания Алины Старковой, возникшие в основном благодаря кино и книгам, заканчивались. Картина вырисовывалась унылая.       – Знаешь, – негромко произнесла она вслух, – мы ведь с тобой в одинаково невыгодном положении: я тебя сюда не звала и не ждала, но и ты не просил тебя... заделывать. Просто так получилось. Здесь мы ничего друг другу не должны, согласен? Но я... как бы в выигрыше. У меня есть выбор, как с тобой поступить, а у тебя такого выбора нет. Держу пари, ты на это не рассчитывал. Я могу избавиться от тебя сразу, и всем будет легче. Могу сбагрить тебя в приют, если те коктейли все-таки выйдут боком, а могу превратить твою жизнь в ад. Ты же будешь преданно заглядывать мне в рот, думая, что так и надо, ведь «мамочка не может быть плохой»... – Ее передернуло. – Ты осознаёшь, какой это пиздец?       Никакого ответа Алина, естественно, не ждала, однако именно в этот момент в животе тоскливо заурчало.       – Хочешь сказать, всё будет наоборот? Это ты возьмешь под контроль мою жизнь, когда я сдамся и размякну? Может, и так. Но не обольщайся, тебя это не спасет. Я не умею любить, – тихо призналась она, – не умею отдавать. Я только всё порчу. Если вручить мне нового, только что сделанного человека, я превращу его в чудовище. Я... просто не знаю, как надо. Скажешь, можно научиться? О, этому учат? Ты видел много счастливых людей? Люди питаются счастьем за чужой счет, как паразиты. Если я буду тебя любить, ты сожрешь меня. Иногда мне кажется, что я люблю Александра, – сказала Алина невпопад, – но это справедливый обмен. Почти. Насколько это возможно. Он видит во мне что-то, понятное ему одному, и ему этого хватает. Он не требует от меня больше, чем есть. Нам хорошо вдвоем. Мы... сообщаемся, пожирая друг друга. Ничего не теряем, потому что нужны друг другу в одинаковой мере. Он – идеальная версия меня, ему... плевать на последствия, он берет от жизни всё, что пожелает. Ему не жаль отдать мне что-то. «Я выше любви, Алина». Но он взрослый... Таким его вырастила мать. А ты зачем-то выбрал своей матерью меня, и... – Алина потеряла мысль.       От прижавшейся к животу ладони шло тепло. Разговаривать с пустотой, притворяясь, что тебя слышат и понимают, было странно. А еще тяжело. Как с собой говорить на темы, которые и пальцем тронуть боишься: сдохли, завоняют, противно.       Это у мелкой сиротки, которую она себе придумала, всё легко. Муж есть? Деньги есть? Войны нет? Чего сидишь, иди плодись. Нет, по сути, придраться не к чему. Она молодая, не успевшая прокурить себе легкие девка, не увечная и с головой на плечах. Александр пока что не против расплачиваться – во всех смыслах – за последствия загула, а значит, за финансовой подушкой дело не станет. Даже если он наиграется и ему надоест, скопить Алина успеет. В чем проблема?       «Я хочу лучшей жизни для ребенка, который мне не нужен. И понимаю, что, кроме меня, не будет нужен никому».       Собака на сене, вот ты кто, Аля. Знаешь прекрасно, что ни в какой приют Кириган его не отдаст, да и тебе будет жаль собственных усилий: выносить и родить, чтобы какие-то чужаки пришли на готовенькое. Паршивая эгоистка.       Она смаргивает злые, бессильные, обиженные слезы и совершенно по-идиотски, в очередном приступе мазохизма, начинает фантазировать, на кого этот ребенок похож. Что в ней самой есть такого, что было бы не стыдно оставить потомкам? Ну, глаза, допустим, ровные. И ноги... тоже ровные. Неплохие зубы, выровнялись с годами. Отличная память и в целом довольно сносные мозги. Музыкальный слух. Умение держать кисточку. Алина представляет маленькую очаровательную копию Киригана, старательно бренчащую на рояле. А если родится тощая девчонка? Не такая?..       Мелкая Алина в позолоченной спальне писалась кипятком от одного факта, что мама пришла ей почитать. И Алина взрослая каким-то чудом нашла именно те слова, которые мелкой позарез нужно было услышать. То, что мне самой когда-то хотелось и важно было услышать. Мне, а не моему ребенку! Но ведь это будет твой сын, или твоя дочь...       Она вспомнила, как в общагу однажды заглянула мать Нади – такая же суетливая, радостная и бесцеремонная, как ее дочурка. У них были похожие шутки и даже одинаково громкий визгливый смех. Буквально каждую Надину знакомую мадам Жабина потрепала за щеку пухлой рукой и каждой вручила гостинец. «Наедай шею, детка, тебе полезно». Надя (Надя!) смущалась, одергивала ее, но, когда мать уехала, соседка Марии ходила как в воду опущенная целый день.       Она не была идеальной. Надя с ее темпераментом наверняка не раз стояла в углу. И всё же они друг в друге души не чаяли.       – Ты будешь любить меня по умолчанию, правда? Просто за то, что я существую и кормлю тебя вовремя, – скептически шмыгнула носом Алина. – Это вшито в заводские настройки всех младенцев. На биологическом уровне, мать его так.       Принцип выживания: держаться друг за друга. Всеми своими лапками держаться за мать. Если лапки на месте, правда...       Лапки, хвост. Она успела прочитать, что на этом сроке головастик – уже не просто скопление безмозглых клеток. У него есть голова и бьется сердце. Пока еще не настоящее сердце в привычном понимании, но оно стучит. Охренеть!       Из двух клеток, которые встретились тупо по рандому, как два совершенно случайных человека в огромном дождливом городе, полном других людей, мест и событий, со временем разовьется новый человек. Похожий, но другой. Со своими вкусами, желаниями и характером. Может, прекрасный. Возможно, невыносимый. Или всё сразу? Никто пока не знает.       И не узнает, если она сейчас решит пойти по пути наименьшего сопротивления. Стоит ли оно того? А другой путь? Стоит?       Александр просил (упросил) ее подумать. Значит, ему не всё равно? Это хоть что-то да значит?! Алина не узнает, если...       Да в конце концов!!! Что она, совсем криворукая? Не разберется? Она гребаный сопромат с первого раза сдала! Единственная из группы, между прочим! Если захотеть, то и не такую штуку можно провернуть. А она, кажется, хочет.       – Давай... д-договоримся, – чужим, вихляющим на окончаниях голосом начала Алина. – Ты не станешь отбирать у меня мою жизнь, а я... я постараюсь не сломать твою. Это будет честно, согласен? Давай... попробуем? Раз уж так вышло.       Кириган нашел ее спящей на коврике в ванной. Алина и не заметила, как отключилась. Даже пижаму не поправила.       – Ты шла на носочках или ползла? Почему не разбудила? – немного сипло и с неподдельным любопытством спросил он.       – Я не инвалид, чтобы меня везде таскали, – огрызнулась она, одергивая футболку. – Тебе в туалет надо? Я уйду.       – Мне надо тебя, – хмыкнул Александр и изящно плюхнулся рядом. Алина, не будь дура, подвинулась. – А ты исчезла.       – Ага, не дождетесь. Позвал в свою грешную жизнь, вот и мучайся теперь. Или уже передумал?       Под его проницательным, пусть и слегка красноглазым взглядом она стушевалась.       – Сдается мне, что передумала ты. Значит, остаешься? Со мной? Навсегда?       – Да, но... Так, стоп. Не торопись. Давай...       – Я понял, – вздохнул Александр, пряча торжествующе блеснувшие колдовские глаза. – Диктуй.       – В смысле? Что диктовать? – Она действительно не поспевала за его мыслью.       – Условия сделки, Алина. У нас же без них не бывает, хотя я не то чтобы возражал... Это разумно. Что требуется от меня?       «Он не спросил, оставлю ли я ребенка. Его волнует, останусь ли я».       Она пока не определилась, как к этому отнестись.       – Выполни мое желание, – услышала Алина свой ровный голос. – Здесь, сейчас.       – Какое желание?       – Догадайся. У тебя одна попытка.       – Так нечестно, – шутливо запротестовал он, но глаза улыбаться перестали. – Каждый заслуживает второго шанса.       – Тебе он ни к чему. Если ты в самом деле... – Алина осеклась, едва не проговорившись, – знаешь меня, это будет легко.       Он смотрел на нее. Долго, пристально, изучающе, словно пытался прочесть ответ, спрятанный под кожей, эту самую кожу с колкими мурашками предварительно содрав. И все-таки Алина ему доверяла. Пыталась не сомневаться: поймет.       – Иди сюда, – позвал он наконец, не уточняя и не подсказывая, куда именно «сюда», поэтому она придвинулась ближе, положив растрепанную голову ему на плечо, подставив макушку для поцелуя. И получила его. – Я люблю тебя, Алина.       Разочарование было болезненным и до того острым, что она вздрогнула, хотя попыталась этого не показать. В конце концов, Александр промахнулся не так уж и фатально, а с его жизненными принципами произнести такое всерьез...       – ...было бы слишком легко и очевидно, поэтому – сразу нет, – продолжил Кириган, не прекращая ее обнимать. – Тебе нужны не эти слова. То есть они нужны, но сейчас ты им не поверишь. Что ж, в таком случае... Мы пройдем через это вместе, Алина. Ты умница, ты во всём разберешься, составишь прекрасный, подробный план, который не раз и не два пойдет по... наклонной, но ты поймешь, что надо делать. А я всегда буду рядом. Тебе не придется справляться в одиночку.       Эту волну дрожи уже нельзя было скрыть. И пусть. Когда с грохотом рушатся последние баррикады, дрожь неизбежна.       Нелепое облегчение горой с плеч. Ненормальная радость на грани суеверного ужаса. Но кто говорит о нормальности?       – Угадал, – только и сумела сказать она, почувствовав, как истерично, на высокой ноте клацнули зубы, и рассмеялась.       – Я не угадывал, – возразил Кириган, – и вообще, мисс Старкова...       – Что? – не выдержала Алина, когда пауза подозрительно затянулась.       – Мисс Старкова. Знаешь, мне вдруг резко перестало нравиться, как это звучит.