Будь моим злодеем

      С точки зрения эволюции быть счастливым невыгодно, сама идея абсолютного счастья противоречит выживанию. Даже паразиты вынуждены постоянно преодолевать защитные механизмы хозяина. Сытые, довольные жизнью особи, обитающие в безопасном месте, со временем начинают медленнее передвигаться и хуже охотиться. Значительно снижается быстрота реакции, ведь им, по сути, не к чему стремиться. Зачем, если всё прекрасно и так? Конкуренция, лишения и неудовлетворенность – залог выживания вида, поскольку именно они подталкивают к развитию.       Но у Алины другой случай: у нее всё слишком хорошо, она к такому не готова. Когда, наоборот, привыкаешь постоянно выживать, бывает трудно принять тот факт, что выживать-то больше и не требуется. Казалось бы, что не так? Всё есть, всего в достатке. Вот он, доктор Кириган, безраздельно ей принадлежащий. Вот она, квартира, где деньги лежат. Вот машина, вот кисти и краски на любой вкус и цвет. Вот Гоблин... Нет, Гоблина пока не видно и не слышно, но он с ней...       Что не так, я вас спрашиваю?! Откуда стойкое ощущение, что она непременно всё испортит и проебется по полной программе? Хоть в чем-нибудь, но облажается – страх, который невозможно контролировать. Беспомощность в важных аспектах собственной жизни напрягает, хочется куда-то бежать и что-то делать, однако бежать некуда и незачем. Арр!       – Что ты делаешь? – сонно спрашивает Александр, когда Алина все-таки роняет на пол крышку от сотейника.       – Какао. С пенкой, как в детском садике, помнишь? Такая мерзкая скользкая пленка, но все ее почему-то называли пенкой.       – Алина, третий час ночи. Какая, к бесам, пенка? – шипит он, садясь на постели. – Не выдумывай, ложись спать.       – Тебе надо, ты и ложись, а я какао хочу! Что вообще за претензии? Как будто я тебя разбудила и в магазин погнала.       – Спасибо за заботу, – с иронией откликается Кириган, но встает и проходит к столу. – На меня тоже вари, раз взялась.       И всё, инцидент исчерпан. Порой он слишком мудр и чересчур далек от мирской суеты, чтобы собачиться на пустом месте. «Если хочешь варить – вари, но не забудь поделиться». Философия шуханских монахов из ордена За Йе Бись, тех, которые еще на священную гору Кху Ям отправляют... Алина вспоминает встречу в клубе «Жар-птица» и кусает губы.       Мог ли Кириган быть Алексом? Теоретически, все-таки да, наверное. Совпадений – вагон и маленькая тележка. Многие доморощенные революционеры перлись от Черного Еретика, подражая его фирменному стилю, а о каких-то событиях и о числе жертв в интернете могли попросту умолчать. Сама она почти не помнила те годы, очевидцев среди знакомых искать не стала... Ладно. Даже если Александр и есть Алекс, что это меняет? Ему до сих пор больно. Человек, который ни капли не жалеет о содеянном, не пошел бы в медицину, а остался бы проворачивать финансовые махинации. Алина видела, каким он иногда возвращается домой. Это очень тяжелый труд, и оставить прошлое в прошлом – его право. Она не будет спрашивать, разве что Кириган сам захочет подели... Твою мать! Молочная волна хлынула на плиту.       – Что тебя мучает, Алина? – Серьезность момента знатно подпортили «усы», подаренные Александру той самой быстро образовавшейся пленкой-пенкой. Он ею, кстати, не брезговал, выпил и не поморщился. Железный, блин, человек.       Алина старательно помешивает ложечкой свое творение. Пускай в последнюю секунду от нее убежало молоко, а какао-порошок свернулся на дне комочками, всё равно вкусно. Вприкуску с селедкой, горчицей и черным хлебом – и вовсе мечта.       – А? Да нет, ничего. Обычный ночной жор, – усмехнулась она, лизнув обожженную изнутри губу, – я...       – Будто я не знаю, как выглядит твой «обычный жор». Рассказывай. – Кириган отставил в сторону пустую кружку, на которой красовался мрачный доктор с бензопилой, и ласково взял жену за руку, пожимая слабые теплые пальцы.       Алина смотрит не на него, а на пилу. Кружка с доктором, наравне с бабочками, цветочками, «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ бесить» и лопоухой мультяшной мышью, поселилась у них на кухне вскоре после... Дня знакомства с Гоблином, назовем это так. Александр говорил, что ему всё равно, из какой посуды есть и пить, но милаху-доктора почему-то выбирал чаще других. Это мало что значило (ничего не значило), просто Алине нравилось, что он охотно пользуется вещью, которую выбрала в дом она.       – Всё отлично, – сказала она и, протянув свободную руку, вытерла мужу «усы», – как раз это меня и пугает. Всё так хорошо...       – ...что хочется испортить, потом спохватиться, ужаснуться и начать отстраивать заново, чтобы опять стало хорошо?       Алина кивнула, опустив глаза. Лицо горело, как от солнечного ожога, и лоб, и щеки, даже подбородок. И губы мелко, по-детски задрожали от такой несправедливости, обиды на собственный идиотизм и с трудом сдерживаемого облегчения.       Она судорожно выдохнула, заставила себя проглотить слезы и улыбнуться. От вымученной улыбки неожиданно стало легче.       – Знаешь, мне всегда помогало представить альтернативный вариант развития событий. – Александр потер левое веко, моргнул устало. – Что в любой момент всё может измениться. Или что на самом деле это никакое не «хорошо», а так... тепло, сыто, безопасно. Суррогат. Битва выиграна, но не с кем разделить эту радость. Да, выиграна, но какой ценой? Отрезвляет.       Алина подумала о своих триумфах. «Я поступила, сама, без чьей-либо помощи! Я первой закрыла сессию! Я снова...» Это были только ее достижения, ее личное дело. Зачем пускать туда посторонних? Никто не порадуется за тебя сильнее, чем ты сам.       После знакомства с Кириганом она первым делом звонила ему. Делиться успехами было проще, чем неудачами, но Алине хотелось делиться. Слышать в чужом голосе гордость или сочувствие. У-час-ти-е. И самой становиться частью чего-то большего, чем отдельная человеческая единица. Они были парой, теперь стали семьей. Скоро их будет трое. Нечужих. Своих.       Это похоже на... счастье? Робкое, боязливое, как первый шаг на лед: мало ли, провалишься. И неважно даже, что перед тобой каток, по которому гордо рассекают другие, крутя пируэты или смачно падая на задницу, чтобы сразу подняться. Неважно, что на ногах у тебя коньки не хуже прочих – поджилки всё равно будут трястись, потому что скользко, а ты на льду впервые. Делаешь шаг, вроде не падаешь. Еще один, еще, увереннее... и, не успев надуться от самодовольства, теряешь равновесие. Не так страшна боль от падения, сколько оно само. Тот миг, когда теряешь опору и контроль. Становишься жалким, беспомощным и смешным. И если на последнее в целом плевать, то первое унизительно, а второе недопустимо. Подспудно ты злишься: почему другие могут здесь освоиться, а ты нет? Вон какие кренделя выписывают, ухитряясь на полной скорости делать селфи. «Ребята, я кручусь, жду поздравлений». Кто-то налюбоваться не может на свои новенькие коньки, кто-то мечтал кататься едва ли не с пеленок, кто-то не мечтал, но втянулся. Как они, падлы, это делают?! Ты же просто стремишься любой ценой избежать провала, поэтому находишься в постоянном напряжении. Когда дело наконец дойдет до пируэтов, они не получатся изящными и непринужденными. Зато ты твердо стоишь на своих коньках... Ты не фигурист, и близко нет, в тебе не заложено таланта, но от этого льда не отвертеться...       И, святые, как же всё меняется, когда выходишь туда не один! Рядом с тобой есть кто-то. Может, не самый умелый и не шибко опытный в делах фигурных, однако этот выход для него не первый. Второй? В любом случае, теперь вас двое, а два мозга соображают лучше, чем один. Две пары рук действуют быстрее, две пары ног держатся устойчивее. Когда споткнулся один, есть шанс, что он потянет за собой другого, и повалятся оба. Но есть шанс и устоять, если второй удержит. Тебе помогут подняться, если неудачно подвернешь ногу, а если все-таки грохнешься, нелепо размахивая руками, как курица крыльями, смеяться будут не над тобой – с тобой... Почему Алине никто об этом не рассказывал?       В старших классах многие приноровились таскать не все тяжеленные учебники, а только половину, ожидая, что другую половину принесет сосед по парте. Стоит ли говорить, что сумка Алины Старковой оставалась такой же пузатой? Сосед может заболеть, прогулять, перепутать или банально забить хер, понадеявшись на авось. И как ей тогда прикажете быть? Люди в большинстве своем ненадежны, необязательны и легкомысленны, когда дело не касается их напрямую.       К счастью, Александр не такой. На него. Можно. РАССЧИТЫВАТЬ. Жуткое словосочетание, если вдуматься! Но такое... притягательное? Запретное, таящее в себе опасность и вместе с тем – секс в чистом виде. Вроде порно со связыванием, от которого Алину бросало в холодный пот и трепет восторга. Это ж умом тронуться: доверить кому-то вообще всё...       О чем она думает?! Как к этому пришла? Разрозненность собственных дум стала для рациональной и последовательной Алины новостью. Теперь, чтобы ухватить за хвост и распутать конкретную мысль, требовалось прилагать усилия. Благодаря тебе, Гоблин?       – Всё наладится, госпожа Кириган, – зевнув, пообещал муж. – Мы разберемся. Только давай уже завтра, а?       – Сегодня, – виновато поправила она и под шумок сбежала в ванную.       Две кружки какао на полторы персоны – это вам не шутки.              

***

      Права эволюция: абсолютное счастье невозможно, да и не нужно. Настоящее счастье конечно. Оно – минуты. Мгновения. И, по секрету, оно часто идет в комплекте с частицей «не». Когда окончательно заживают и перестают болеть ноги. Когда не тошнит. Когда не идет дождь. Когда засыпаешь вовремя и ночью, а не там, где случайно присела. Когда еще две недели не нужно в больницу. Когда подолгу гуляешь одна, а особенно не одна – по миру, который не воняет.       – Святые, – ворчит Алина. – Умоляю, спроси, у них есть книги не для дебилов? Которые не будут со мной сюсюкать.       Александр незамедлительно интересуется, и бодрая бабулька в фирменной толстовке «Читающего Кеттердама» резво трусит к соседнему стеллажу.       – Так, уже лучше. А те, которые не будут сто страниц подряд учить дышать маткой, а просто расскажут всё как есть, есть?       – Всё как есть, дорогая, тебе только атлас покажет, – весело хмыкает Кириган. – Или, на худой конец, справочник.       – Супер, дайте два! И что-нибудь о динозаврах. И раскраску, антистресс. И во-он ту копилку, нам ее очень не хватает.       Каждую свободную минуту Алина проводит за чтением. Она не расстается с книгами, окончательно и бесповоротно перейдя на электронный вариант, потому что одновременно таскать с собой учебник по акушерству, возрастную психологию, разговорник и «Энциклопедию здравого смысла» проблематично. Рюкзак не выдержит, спина тем более.       – «Период изгнания при тазовых предлежаниях имеет свои особенности...» Ты уверена, что нам это нужно?       – Саш, ты читай, читай. Предупрежден – значит, вооружен. Я хочу знать, что именно со мной будут делать.       – Могу организовать экскурсию. Нам как раз выделили группу студентов, затеряешься на общем фоне. Хочешь?       – Издеваешься? Конечно, да, – потирает руки будущая мать, еще не представляя, на что подписывается.       К концу смены Кириган находит свою «студентку» в рекреации, в компании других таких же юных и оглушенных.       – Оказывается, про изгнание – это в буквальном смысле, – сглатывает Алина. – Джеф сказал, что он ТУДА больше ни ногой, ни... тем самым. Я же правильно поняла контекст? То есть вон то были нормальные, быстрые роды?! Ну нахер!       Осознавать, что до жуткого демонического «изгнания» ей самой еще несколько месяцев – тоже своего рода счастье.       Пока живота не видно, можно представлять, что всё не по-настоящему, несерьезно, временно, не с ней. Подумаешь, анализы! Перед поступлением Алина сдавала их пачками. Нельзя пить кофе? Можно вообразить, что у нее тахикардия. Первое фото Гоблина, где он весь такой гордый, издалека похож на большую серую креветку? Гм, тут уже сложнее.       Алина вертит в руках немного помятый снимок УЗИ, приглядывается очень внимательно. Прислушивается к себе.       – Ты понял, кто у нас будет? – не выдерживает она, хотя сама потребовала у врача ничего лишнего им не говорить.       – Приблизительно, – улыбается Александр, ходячее воплощение коварства, – хотя срок маленький, я мог и перепутать.       Дурацкий и по-своему предательский вопрос все-таки звучит.       – Ты кого больше хочешь, мальчика или девочку?       – А ты? Для тебя есть разница, какого цвета облака на рассвете, если это всё равно не зависит от наших желаний?       «Рассвет прекрасен уже тем, что он наступил», – признался однажды Кириган, сидя у окна, когда обоим не спалось.       – Хочешь сказать, он здоровый, человеческий, развивается нормально, и это главное? – хмурится Алина, понемногу расслабляясь.       Благодарность и умиротворение в темном взгляде ей не мерещатся. Александр наслаждается происходящим так открыто и без привязки к самой беременности, что даже зависть берет. Ему важно, чтобы спокойна и счастлива была жена, а малыш Гоблин и весь остальной мир под нее подстроятся. Ну как бы... да? Логично. Хотя и немного странно.       Теперь по вечерам вместо бесконечной «Любовной любви под любвеобильным соусом», на которую Алина подсела по неосторожности, Кириганы смотрят мультфильмы, а в ее списке рекомендованных песен всё чаще попадаются откровенно детские. Они заедают в голове, зудят, ранят смутным узнаванием: где-то она их уже слышала, но забыла.       – Посмотри со мной мамонта, – тихо просит Алина по-керчийски, и Александр без единого уточнения закрывает книгу.       Ее смелости и собранной в кулак воли хватает ровно до середины второго куплета. К концу песни она плачет навзрыд.       – Всё хорошо, детка, всё кончится хорошо, – шепчет Кириган, прижимая к себе воющую Алину, укачивая ее на коленях.       Это блядские гормоны! Из-за них ее настроение теперь скачет пьяным сивкой на свадьбе. Она знает их все по именам, успела выучить назубок механизмы их действия в надежде, что известному врагу легче противостоять... Какое там?       «Интересно, от меня ее тоже так штормило? Ей хотелось одновременно шашлыка, на качели и трахаться? Вряд ли».       Представить свою мать плачущей над детской сказкой или умиляющейся уточкам в парке невозможно, и даже просто беременной, круглолицей и счастливой вообразить не получается. У Старковых не осталось фотографий тех лет.       – Саш, я знаю, ты не любишь... фотографироваться... и я тоже. Но давай... будем? Хоть иногда. Для Гоблина? И для нас.       – Какие мысли бродят у тебя в голове? – тяжко вздыхает он. – Хорошо, Алина, если только для нас, то я не возражаю.       – Доктор Кириган, у вас терпение святого, но оно заканчивается, это слышно. Задолбала я тебя капризами, да?       Он совершенно неожиданно, зло и едко отвечает в рифму, и Алина, придя в себя, от души смеется. Нет, не святой.       Время неумолимо. «Гоблин» как-то незаметно мутирует в «малыша Гоблина», а там и отбрасывает хвост. Остается малыш. Его уже не втянешь так легко перед зеркалом, да и любимые джинсы в поясе стали тесноваты. Алина впервые нравится себе в отражении голой и без макияжа. Она неуловимо другая. Эта «другая» хочет внимания и ленится учиться.       «Поздравляю, малыш, твоя мать деградирует», – мысленно пыхтит Алина, неуклюже проталкивая тряпку под кресло.       До Нового года больше месяца, а ее уже тянет вылизывать квартиру до блеска, продумывать меню и вешать гирлянды.       И мандарины! Их внезапно хочется до одури. Таких оранжевых, круглых, сочных, м-м... Бросив тряпку, она озирается в поисках телефона, но затем, осененная вдохновением, идет одеваться. Тут до магазина десять минут вальяжным шагом.       Какие демоны понесли ее в гости к свекрови, Алина толком не знала. Может, демоны одиночества? Александр дежурил, а ей никогда не нравилось проводить вечера без него. Куда приткнуться? С кем поговорить? От старых подруг она давно отдалилась, новых не завела – зачем? Общества мужа хватало за глаза. А Багра, как-никак, его мать и меньшее из зол.       Ну ладно, вредная старуха не так плоха. К тому же, всем порой хочется компании, но не все в этом признаются, верно, мелочь? Прежде чем застегнуть пальто Алина украдкой ведет ладонью по животу. Разговаривать с ним вслух она пока стеснятся.       Интересно, Багра любит мандарины? Судя по выражению лица, бабуля в восторге, аж челюсти сводит. Алина хмыкает.       – Здрасьте! Я тут случайно мимо шла, – она старается улыбнуться дружелюбно, – пустите попариться?       Багра кутается в шаль и сверлит Алину колючим взглядом, будто сосулькой тычет в подозрительную кучу.       – Размякла, – презрительно констатирует она, – но еще не совсем. Проходи.