Будь моим злодеем

      Много лет назад Алина Старкова пообещала себе: «Есть вещи, которые я не буду делать никогда, что бы ни случилось». Однако после знакомства с Александром Кириганом она, похоже, только тем и занималась, что нарушала собственные клятвы. Добровольно и даже с охотой брала в рот то, что ни при каких обстоятельствах не должно было туда попасть, – селедку, например. Обзавелась Гоблином, спицами и набором кастрюль. Говорила и действовала на эмоциях, нередко вопреки доводам рассудка. Чувствовала на эмоциях. Не просто выслушивала непрошеные советы, но и следовала им.              – Не поддавайся, – сказала Багра, склоняясь к ней, – иначе сгоришь, как свечка. Думаешь, раздвинула ноги, свила уютное гнездышко, и он никуда от тебя не денется? Как бы не так! Все мужчины одинаковы, ценят лишь то, что достается большим трудом и в последний момент ускользает у них из-под носа. – Она сухо щелкнула пальцами прямо перед лицом Алины, заставив ту возмущенно отпрянуть. – Александр живет завоеваниями, он без этого не может. Политика, война, целительство – всегда власть над людьми, всегда игра со смертью. Чужой, разумеется. Мальчишка даже телом своим торговал не ради наживы, а чтобы отточить мастерство дерганья за ниточки.       У Алины скрутило живот, во рту стало кисло. «Почему именно врач? Работа с людьми». Тогда, в парке, она не стала спрашивать, что он имел в виду. Ей казалось, что всё очевидно. Попытка искупить вину, желание помочь... Ну и весьма приличные деньги, которые не бывают лишними, но которые конкретно в этом случае все-таки не главное. После «экскурсии» Алина убедилась: малодушные там, среди крови, ужаса и чужих страданий, долго не протянут. Наглухо отбитые впрочем тоже. Кириган однажды сказал, что у всякого цинизма есть пределы. Хочешь, не хочешь, но ты в ответе за этих придурков, таких надутых и самодовольных, когда у них ничего не болит, и цепляющихся сейчас за твой халат или за руку, точно перепуганные дети. Они тебе доверяют, ты их путеводная звезда и единственная надежда. Власть ли это? Да. Наверное. Однако идти ради этого в медицину?..       «Торговля телом» стала тем последним куском, который и сам не влез, и позвал за собой наполовину переваренное.       – Что-то мне подсказывает, что речь не о голопузых съемках в рекламе джинсов, – через силу усмехнулась Алина, гоняя по запястью браслет. – Чего молчите? Договаривайте, раз начали. Что еще скрывает эта Зеленая Борода?       Нет, правда, о чем еще Багра сегодня поведает? Какая мать станет всеми силами очернять собственного сына?       – Думаешь, не люблю его, оттого и сочиняю небылицы, – понимающе цокнула языком женщина. – Думаешь, совсем помешалась старая ведьма. Но я не сумасшедшая, Алина. Я единственная знаю, какой он настоящий: ходячий труп, красивая оболочка без смысла и цели. Черная дыра, которая поглощает галактику за галактикой и никак не может насытиться. Его ничто по-настоящему не радует, не удивляет, не интересует. Я... не осуждаю Александра за тягу к новизне, – Багра тяжело вздохнула, дернула впалой щекой в подобии улыбки. – Позволить другим поверить, что ты принадлежишь им и что они вольны распоряжаться тобой, как заблагорассудится... О, держу пари, он знатно позабавился, притворяясь чьей-нибудь куклой для утех! Непревзойденный лжец, он сыграет любую роль, будет тем, кто нужен именно тебе. К примеру, добрый, щедрый и понимающий взрослый, снисходительный к капризам недолюбленной одинокой девочки. Он осыпает ее подарками, хвалит ее глупые маленькие достижения, читает мысли, исполняет все мечты – заставляет поверить, что она особенная, влюбляет в себя, чтобы в итоге она...       – Не продолжайте, – прорычала Алина, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Или, клянусь святыми, я вас...       Перед глазами стоит Кириган, внимательно рассматривающий законченную картину. Он никогда не ограничивался мимолетным взглядом и общими фразами. Всегда изучал, склонив голову. Искал, за что ухвати... Блядь. Блядь!!!       – Ты УЖЕ растворяешься в нем, глупая девчонка. – Жалость в голосе Багры была сравнима с ударом под дых. После такого не разгибаются. – Твой единственный шанс уцелеть в этой охоте – извести его первой, взять измором. Снова стать невыносимой, неблагодарной и непоследовательной. Как ты сказала, ужин надо заслужить? Пусть заслуживает внимание! Пусть ревнует, беснуется, ищет лиловый цветок на мандариновом стебельке, тут уж на твой выбор. Моего сына можно победить только его же оружием – намазывая на хлеб чужую гордость и получая от этого удовольствие. Но, учти, удовольствие должно быть искренним: умелый лжец учует фальшь за версту.       Фальшь. Все слова, все улыбки и поцелуи, все шутки, понятные лишь двоим, все трогательные семейные моменты... Это фальшь? Старухе нет смысла ее обманывать, им нечего делить. Получается, до сих пор ложью было всё остальное?       «Надо разобраться!!! – пароходной сиреной ревел внутренний голос. – Послать по месту выхода из родной матери всех советчиков и спокойно! Разобраться! Самой! Успокойся!!! Вдох-выдох. Мозг не выключать! Не выключа-а-ать!!!»       Кто бы мог знать, что самой отрезвляющей в этой круговерти безумия окажется мысль о ребенке. Она задышала этой мыслью, как чистым морозным воздухом через приоткрытую форточку, ухватилась за нее обеими руками. Какой бы пиздец не творился в мире, у нее за душой малыш Гоблин, которого никто не отменял и которому нельзя волноваться. Надо же дать ему шанс родиться человеком, в которого не будут играть все кому не лень. Хрен им!       «Я справлюсь, не впервой». Постепенно уходил пронизывающий холод, сковавший всё ее существо. «Мы справимся».       – Вы правы, матушка, – как можно приторнее оскалилась Алина, – решать по итогу мне. Супчику налейте, что ли.              Возвращаться домой, чтобы «остыть и разобраться», было не лучшей идеей – интуиция высказалась на этот счет вполне однозначно. Беда в том, что у Алины технически не оставалось других вариантов: все документы и скромный запас наличных лежали на видном месте, в неприкосновенной благодаря гарантии коробке из-под планшета, чтобы в случае чего оказаться под рукой. Не ахти какой тайник, но Кириган точно не стал бы там искать... Нет, никакого побега она не планировала! Ни тогда, ни теперь. Снять на пару дней номер в гостинице не значит сбежать. Она ему напишет. Завтра.       Конечно, можно было оплатить всё через интернет, но Алина подозревала, и не без оснований, что муж контролирует ее счета. Стыдно сказать, однако даже ту сумму, которой едва хватило бы на неделю проживания в более-менее приличном месте, она кое-как сумела наскрести, оплачивая безлимитной карточкой мелкие безобидные покупки случайным людям в не вызывающих подозрений местах – в обмен на наличность. Очень уж интересовали Александра ее «свидания» с банкоматами. Спрашивал он вроде ненавязчиво и как будто в шутку, но... Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят! Пару недель назад она успокоилась, перестала откладывать, и вот.       – А вдруг я зря накручиваю? – неуверенно спросила Алина в пустоту, когда ее личная связка ключей с брелоком в виде пушистого зеленого монстра повисла на крючке ключницы. На том, что левее; соседний крючок привычно пустовал. – Может, просто сделать вид, что ничего не было? Или спросить прямо, получить по любопытной жопе и успокоиться?       Она тоскливо оглядела крошечную прихожую, знакомую до последней вмятинки на темной металлической двери. Алина любила эту квартиру и не хотела уходить. В дождь и холод, во мрак, в неизвестность, в грядущие разборки и неизбежные ссоры... Что подумает Кириган, когда вернется утром и не найдет ее здесь? Какой будет его первая мысль? Испугается ли он? Расстроится? Разозлится? Или всё сразу? А когда поймет, что жена отключила телефон...       Александр всегда ей отвечал, сразу или как только выдавалась свободная минутка, но обязательно предупреждал заранее, собираясь надолго пропасть из зоны доступа. Он реагировал на все дурацкие картинки и провокационные фото, которые мадам Кириган отправляла мужу из озорства или соскучившись. А еще они всегда желали друг другу доброй ночи, независимо от того, засыпали ли вместе или порознь. «Мне важно знать, что ты рядом, моя Алина».       Говорят, первая любовь слепа, глуха и невежественна, но Алина не считала Александра непогрешимым, этаким героем из фильма для девочек-подростков, пластиковым Беном без недостатков. Сочетание привлекательной внешности, острого ума, хладнокровия и вседозволенности делало его по-настоящему опасным. Он не был злым в прямом смысле этого слова, скорее снисходительным к простым смертным с их смертными проблемками и бестолковой суетой. Он не страдал от самомнения, он им наслаждался. Его единственной слабостью, не считая черных рубашек и крепкого кофе, была она.       – Ну так вот она я, беременная, на кухне, для полноты картины осталось только разуться. Он своего добился, ему нет смысла разыгрывать из себя внимательного влюбленного! – убеждала пустоту Алина, как будто слова, если произнести их вслух, чудесным образом материализуются. – Поверь, Гоблин, твой отец не стал бы так утруждаться, не будь всё...       Взаправду. Она потерла занывшие виски. Искушение забить на всё и лечь спать стало не просто большим – огромным. Выпить чаю из любимой кружки, сходить в душ, чтобы смыть с себя пот и сомнения, забраться под одеяло и нырнуть в завтрашний день, в котором она снова будет... счастлива? Дождется, пока ее почешут за ушком, как домашнего питомца, и назовут «умничкой», поиграют немного и уйдут опять, а Алина усядется на коврике с тапками в зубах и снова будет ждать. В какой момент подобный расклад стал приятной обыденностью и синонимом счастья? Пусть «сидеть с тапками» в ее случае значит делать что вздумается, она, по сути, всё равно убивает время до прихода мужа. Полное одиночество перестало быть в радость, теперь Алине нужно слышать другого человека и ощущать его тепло, его запах...       Открыв шкаф, она зарылась носом в воротник черного пальто. Тот самый потрясающе вкусный парфюм, покоривший с первой встречи, свежий и ненавязчивый, который никогда не оставался в помещении надолго, ускользая, как и его обладатель, не был таким уж дорогим, но по-настоящему раскрывался только на коже Киригана. В первые недели, когда Алину мутило непредсказуемо и, кажется, от всего на свете, Александр по собственной инициативе перешел на детское мыло и дезодорант без запаха, чтобы «меньше вонять» для нее, хотя мог этого и не делать. Она оценила жест. Иногда Алина даже «занюхивала» приступ дурноты, уткнувшись в мужа, пока тот мягко гладил ее по волосам и спине.       Как тут остыть и собраться с мыслями? На тумбочке – фотография в рамке. Южное земенское побережье, где почти нет туристов: сказываются жгучее солнце и отсутствие развлечений. Зато есть бескрайнее звездное небо, серебрящийся в лунном свете песок, теплое море и дельфины. Алина впервые увидела их так близко. Днем всё казалось ярким, как на летней открытке, а ночью – черно-белым, без полутонов. Прекрасные ночи, простые и понятные, наполнены любовью, нежностью и легкой печалью из-за близящейся разлуки... Она тряхнула головой, прогоняя образы. Фото и впрямь похоже на открытку: двое отдохнувших, смуглых от загара людей на фоне пальмы. Кириган прячет глаза за стеклами темных очков и, собственнически приобняв Алину за талию, вовсю сияет белозубой «керчийской улыбкой». Она, напротив, улыбается робко, одними губами, но глаза выдают счастливую женщину. У нее белые шорты, топ на завязках открывает плоский живот, влажные волосы кудрями спадают на плечи. Она еще Старкова и пока не догадывается, что беременна.       В жизни, наедине с женой Александр улыбается иначе, нередко – прикрыв глаза, будто дремлет или мечтает о чем-то. Улыбка дрожит на его тонких губах, прильнувших к Алининой макушке, лукаво мелькает в отражениях, когда Кириган думает, что его не видят. И глаза улыбаются тоже, вспыхивая искорками в темной глубине... Разве так притворяются?       «Не о том думаю, – с внезапной ясностью поняла Алина, – не того боюсь. Дура лохматая! Вопрос не в том, доверяю ли я ему. Какая разница, если я себе перестала верить? Своим глазам и ощущениям. Мало ли, чего Багра наговорила. Мать всегда лучше знает? Ага, конечно! Мать, мать... Ебануться! Развесила уши и сижу теперь, гадаю: любит, не любит? Тьфу».       Поставив фотографию на место, она вскочила и принялась собирать рюкзак. Со всей этой беременной свистопляской Алина не-Старкова успела позабыть одну неоспоримую истину, добытую практическим и слегка кровавым путем: доктор Кириган – милашка и зайчик, когда всё идет по его сценарию. Значит, чтобы вынудить мужа показать истинное лицо, план должен пойти не по плану. Как бы ни хотелось выставить Багру ревнивой маразматичкой, надо убедиться самой.       – Я люблю его, – призналась она шепотом, обхватив ладонью выпуклость живота, когда смывала мыльную пену. Малыш Гоблин едва ли стал бы ее осуждать, однако на душе всё равно было довольно погано. – Люблю таким, какой он есть, но я запуталась, мелкий. Нужно вернуть контроль над собственной жизнью. Не знаю, как ты, а я не хочу зависеть от чужого одобрения и выполнять команды. Мы поговорим, только на нейтральной территории. И как бы там всё ни обернулось... у тебя останусь я. Не так уж плохо, да? Роскошной жизни не обещаю, но разгребать дерьмо в одиночку тебе не придется.       От мысли, что Александр не поймет и отвернется от нее, подкашивались ноги, но прогнуться и включить заднюю сейчас значило бы всю оставшуюся жизнь закрывать глаза и быть «мудрой женщиной» без шанса довериться по-настоящему.       Уходить на ночь глядя было неразумно и бесполезно, ведь Кириган всё равно не вернется раньше девяти утра, поэтому Алина решила переночевать дома и поставить будильник на семь... ладно, на половину седьмого. Зябко ежась под не успевшим нагреться одеялом в ожидании звонка, она баюкала в ладонях утешительную мысль: Багре известно не всё.       Александр боялся одиночества. Без шуток, без мозговыносящих метафор о человечках в пустоте – он в лифт в одиночку войти не мог. Зато вместе с кем-то – пожалуйста. Пустые тесные помещения с низкими потолками вызывали у него приступы паники, но ключевое слово «пустые». Не клаустрофобия, не аутофобия, даже не ценофобия, а какой-то внебрачный плод их любви втроем. Александр никого не подпускал к себе близко, наотрез отказывался заводить домашних животных, но при этом физически не выносил пустоты и тишины. Из-за этого он частенько задерживался на работе дольше необходимого: ему было достаточно знать, что люди рядом и что к ним в любой момент можно выйти.       Алина узнала об этом совершенно случайно, на исходе весны, когда обоим было максимально хреново в разлуке. Она спасалась тренажерами и бегом, побивая собственные рекорды. Он в спасении вроде бы не нуждался. Ага, вроде бы.       «Ты молодец», – похвалил Александр утром, когда Старкова прислала фото с пробежки.       «Сама виновата», – упрекнул Александр днем, когда она пожаловалась на ерунду, в надежде... на сочувствие, наверное?       «Я тоже скучаю», – признался Александр после обеда, когда она уже собиралась написать ему что-нибудь едкое.       «Приезжай», – умолял, требовал Александр вечером, а когда Алина из последних сил, каким-то неимоверным напряжением полудохлой воли, отказала ему, вдруг пропал со всех радаров. И спустя сорок минут в сообщения прилетело нечеткое фото из бара, а после – с оживленной улицы, чтобы Алина там, у себя, мучительно подыхала в неизвестности, пытаясь понять, в какую часть Кеттердама его занесло, сколько он выжрал и планирует ли пить дальше.       Финальным аккордом стало болючее, злое, обиженное на весь мир: «Я не могу сегодня быть один. Мне плохо».       «Закажи врача или вызови проститутку, – сердито строчила Алина с ошибками, безжалостно давя в себе ростки беспокойства за великовозрастного лба, который вздумал играть с ней в детские игры, – а лучше проститутку в костюме врача! Бери самую старую. Не потрахаешься, так поговоришь. Я приеду летом. Серьезно, Саша! Купи кота!»       «Ты знаешь, сколько живут коты? Я тоже не помню, но лет двадцать от силы. Что такое два десятка лет, любовь моя?»       «Действительно, блядь! Не хочешь кота? Заведи какаду или ворона, они живут семьдесят. Ты бессмертный, не пойму?»       Его ответ, которого пришлось ждать добрых минут десять, вообразив себе всякого, был издевательски информативен: «Да».       Алине хотелось проорать в рифму, но она ограничилась эмодзи со средним пальцем и закрыла диалог. На минуту.       Она привыкла, что он взрослый. Ехидный, продуманный, несгибаемый. Увидеть Саню-подростка, который никак не может получить желаемое и потому бесится, хлопая дверьми физически и фигурально, Алина была попросту не готова.       Закусив губу, она набрала его номер. Кириган молчал в трубку, хотя Алина слышала, что он там. Она говорила с ним, долго. Ругала, спрашивала, не получала ответа, просила, вздыхала, признавалась, рассказала гребаную СКАЗКУ про Василису и Кощея и даже спела песню, окончательно охрипнув. После этого печально бредил в пустоту под какой-то потусторонний плеск волн уже он. Бессмертный... С телефона Нади (потому что Зоя той ночью обреталась в других местах), не убирая от уха свой, она вызвала такси в Третью гавань. Небо за окном уже окрасилось в янтарь, когда раскаленный экран пересекло короткое «спасибо», и Алина Старкова рухнула в свой первый в жизни обморок.       Днем, на трезвую голову, он попросил у нее прощения, компенсировал Наде потраченные деньги, и больше они об этом не вспоминали, но исключительно потому, что подробности бурной ночки из Александровой памяти выжгло напрочь. Не стал бы он о таком врать.       ...Телефон зажужжал в подушку, прервав тревожный сон. Алина ответила, не успев толком проснуться или испугаться.       – Извини, что разбудил. Обычно ты не ложишься так рано, – в ласковом тоне прорезалось подозрение. – Всё хорошо?       – Да-а, всё нормально, просто немного устала, – промямлила она, – прогулялась за мандаринами... ну и как-то вот...       – За мандаринами? – переспросил Александр. – Хм, о-очень любопытно. Ладно, поговорим утром. Отдыхай, мой свет.       – Саш, подожди! Ты... во сколько з-завтра освободишься? Как обычно? – Ошибиться было нельзя.       – Надеюсь, что пораньше, хотя могут и задержать. В восемь планирую начать закругляться. А что?       – Я соскучилась, – выпалила Алина, добавляя в скрипучий голос умильности, – но ты работай, сколько надо! Я подожду.       Он тихо рассмеялся и, пожелав доброй ночи, положил трубку. Смутно чуя подвох, Алина протерла глаза и переставила будильник на шесть-пятнадцать... Что, впрочем, ее не спасло.