Будь моим злодеем

      Алина уже и не вспомнит, доводилось ли ей когда-нибудь просыпаться от собственных криков. Она и кошмаров-то толком не видела, ведь среди пережитых в детском наяву событий и эмоций страх зачастую отсутствовал. Чего ей бояться? Наказания, которое если и наступит, то рано или поздно всё равно кончится? Боли, у которой есть предел? Высоты, на которую можно не подниматься? Экзаменов, к которым она готова? Или, может, смерти? Не смешите. После смерти ты просто перестаешь существовать, а если тебя нет, то какая разница? Страх как явление не имеет под собой рациональной основы и направлен на решение двух по-своему глобальных задач: не сдохнуть и не опозориться. (С чем, имея на плечах голову, а в голове – хотя бы толику мозгов, по секрету, можно справиться и так).       По иронии судьбы, первым настоящим страхом для Алины стало именно это «не справиться». Потерять контроль. Быть не в состоянии повлиять на ход событий и беспомощно наблюдать со стороны. Как уезжает Женя. Как мечется ночью, в другой стране, пьяный Кириган. Как внутри тебя растет и развивается новая жизнь, за которую ты в ответе...       Проще не впускать. Не привязываться. Не позволять себе хорошее, живое и переменчивое, ведь оно, сука, меняется и умирает! Деньги можно вложить, еду – купить, имущество – застраховать. А с человеком, который важен и нужен, как?!       Во сне Алина нередко стояла на пепелище собственного особняка, решалась на аборт или гордо уходила от мужа раньше, чем тот успевал признаться, что изменяет ей. Ну или, как в случае с «тройничком», не уходила, привязанная к креслу. Подобные сюжеты вызывали разве что смутное, быстро проходящее чувство тревоги.       Но сегодняшний кошмар был иным. Она вынырнула из него с тихим всхлипом, измученная и дрожащая. Еще до конца не осознав, что она здесь, а не там, жадно и глубоко, как сигаретным дымом, затянулась воздухом, набирая полные легкие. На выдохе закашлялась, но даже сквозь забитый нос и царапающую боль в горле почувствовала: ее мир снова пахнет так, как должен. Вонь рыбной требухи, немытых тел, медленно пожираемых болезнями, свечного сала и кислого вина, которым она давилась в надежде заглушить свою совесть, больше не сверлила ноздри. Родные запахи, к которым Алина настолько привыкла, что уже перестала их замечать, окутали и обволокли надежным теплым коконом. Пока непослушные пальцы слепо шарили вокруг, истерично ощупывали задравшуюся на животе пижаму и мятые простыни, она не могла надышаться. Знакомые руки тем временем помогли содрать мокрый от пота «верх», погладили озябшую спину, заключили в объятие. И боль, которую невозможно было унять никакой силой, наконец сменилась облегчением.       – Всё хорошо, это просто сон, – надтреснутым шепотом убеждал Александр, обхватив ее крепче. – Всё кончилось, Алина.       В ответ та лишь жалобно мяукнула и зарылась в мужа, ища тепла и поддержки. Подтверждения, что всё действительно...              Оставайся, милая. Что тебя там ждет, кроме горя? Варварский край, поубивают вас всех когда-нибудь, как брата моего старшего, не дадут житья. А у нас дом большой, жизнь мирная, уважаемая. И с малышкой рядом будешь, пока не подрастет, а дальше уж решим... Захочешь замуж – Филипп достойного человека подыщет. Пристроим тебя, на улицу не выставим, не бойся. Ты только сыночка ему роди, через год-другой, пока молода, и сочтемся... Что головой качаешь? Такие мы тут, с делами не затягиваем. О будущем думать нужно! Ну какое предательство? Скажешь тоже. Предательство... Да тебя сюда с ребенком отправили, чтобы выбор дать! А ты свой уже сделала, как я погляжу.              «Охуительный выбор! Хм-м, отрубить себе левую руку или правую? Отдать левую почку в хорошие руки или правую – в плохие? – Алина нервно хрюкнула, инстинктивно пытаясь спрятать пока еще скромный во всех смыслах живот (малыш не торопился заявлять о себе нежным ударом по печени), прикрыв его со всех сторон. Присутствие Александра успокаивало, «заземляло», помогая не выпасть из реальности, однако яркие, излишне подробные и какие-то... чужие сны упорно не желали таять и забываться, как полагается нормальным снам. Нет, они зудели под кожей, касались сердца окоченевшей рукой. – Мелкий, будь добр, объясни соседям, какого хрена мы с тобой сначала носимся по лесам в сарафане, как гребаная принцесса, чирикаем птичкам и жрем ягодки, а потом вдруг резко, без перехода, с каким-то левым мужиком заливаем горе в обоссанной таверне типа «Гнилой зуб»? У меня на такое фантазии бы не хватило, значит, это ты виноват... Виновата? Блин. Правда, что ли? Хотя не факт. И... ладно, проехали».       Принцесса из сна была счастлива. Бездомная, нищая, вынужденная скрываться и выхаживать раненых друзей, она радовалась, как дитя, когда отвечала звонко щебечущим в рассветной выси дроздам и отправляла в рот только что сорванные ароматные ягоды, о которых мечтала всю ночь. Она души не чаяла в своем тощем и угрюмом принце, который шагал следом, сколько его ни прогоняй, и журил ее за это спонтанное бегство... от действительности. «Попроси, и вмиг приволокут тебе ту землянику вместе с корешками и листьями, и слова не скажут. Сам бы приволок, раз такое дело». Она лишь отмахивалась: не боярыня, Сашенька, не хватало еще, чтобы из-за ее прихотей люди зазря по лесу шастали. Он хмурился, поджимал тонкие губы, но, когда смотрел на нее, его глубоко запавшие глаза сияли любовью.       Она говорила о своих чувствах как о чем-то простом и естественном – без страха, без стеснения. Обещала, что всегда будет рядом, всю жизнь, что ей отмерена. Пусть несколько лет, месяцев или дней, жизнь ее принадлежит ему. И, в какой-то момент всё же опустив смущенно ресницы, призналась, что носит под сердцем девочку. Да, минувшей ночью своенравное дитя наконец решило заговорить. Или это вечно занятая и плохо соображающая от усталости мать в кои-то веки прислушалась к настойчивому, но пока тихому зову? Прислушалась и, на свою голову, отозвалась. Ей вдруг до того захотелось земляники, что насилу дождалась утра! Хотела сбегать и незаметно вернуться... да вот не вышло.       Собственное сердце давно не признаёт хозяйку, то пускаясь вскачь, то предательски замирая. Оттого сбивается дыхание, пополневшая грудь под рубахой ходит ходуном, кружит голову, и во рту сухо. Ей немного страшно. От природы светлая мужнина кожа совсем побелела, сливаясь с рубашкой. Он перестал носить черное при свете дня или пытается больше походить на здешних? Он расстроен? Зол? Мысли путаются. Она сглатывает и решительно тянется взять его за руку, желая узнать наверняка, но Александр проворнее: с юношеской горячностью хватает в охапку и трепетно прижимает к себе. Она охает, однако вырваться не пытается, чувствуя его волнение, доверие, гордость, толику робости и слабую горечь вины. Разочарования нет, а большего ей не надо. «Не бойся. Наследник, которому нечего наследовать, не связан обязательствами. Если она похожа на тебя... а если и на меня... Она не останется одна, Люда, я обещаю!»       ...И вот с какого, спрашивается, хуя ли? Только покойные жены к ней не являлись и свои фантазии не подсовывали! Как раз не хватало для полного счастья, спасибо, блин. Вялый спросонья мозг виновато пожал извилинами и развел сосудами. Дескать, просим прощения, лепили из того что было. И лес, и таверну, и предприимчивую мадам Ван Бек, и бородатого крепыша с добрыми глазами, который, отчаявшись привести Алину (то есть не Алину, конечно) в чувство, решил проблему гениально и напоил? «Не выходит, воробей, прости. Сама знаешь, когда болит душа, мы бессильны».       Чужая жизнь в странных декорациях. Поток непонятно откуда взявшихся эмоции, выкрученных до максимума. Но напугало и заставило очнуться в итоге вовсе не это. Зловещая фигура в буром плаще с капюшоном неподвижно стояла в темном углу, чужеродная даже для такого фантастического бреда. Будто выцветшая и наспех вставленная в готовый фильм ленивым мастером по спецэффектам. Хотя качество «пленки» и «съемки» в целом оставляло желать лучшего, бурый плащ туда вклеили совсем уж халтурно. Мужчина, женщина, толстый, худой – не разберешь. Они не были знакомы, Алина-Люда этого господина толком не разглядела, однако сквозь вязкий алкогольный дурман пробилось ясное ощущение узнавания. На уровне... энергии? Мощности? Плотности? Количества теплоты? Что-то из области физики, оно и разбудило... Нет, не оно. Загадочный «плащ» был и в лесу тоже! Прятался за деревьями. Наблюдал. В ожидании, но чего? Когда она осталась в одиночестве и наконец заметила его, сделала шаг навстречу, не приблизился. Отступил. Его сердце не билось, а ведь она слышала их все...       «Перестань, перестань. Здесь нечего анализировать! Просто набор картинок из бессознательного, в них нет логики. Хорош загоняться! Всё нормально, ты в себе, но в тебе сейчас не ты одна, вот и видишь всякое. Приток крови к малому тазу и не на такое способен». Голос разума, самый верный и надежный друг, который у нее когда-либо был, старался, как мог, но его усилий не хватало. Почему мне так хреново? Ничего вроде не болит. Алина чувствовала себя разбитой чашкой среди осколков таких же несчастных, сваленных в одну кучу. Попробуй пойми, где чья ручка. Ох, а лоб-то горячий.       – Сильно испугалась? – Кириган не прекращал ее поглаживать, безошибочно уловив, что Алину до сих пор не отпустило.       – Нет, – проскрипела она, буквально заставляя распухший и неповоротливый язык заняться делом. – А почему ты?..       – Ты плакала, – сказал он, то ли обвиняя, то ли оправдываясь, что само по себе было странно, но Александр, к тому же, казался слишком напряженным для человека, у которого всё под контролем, – никак не хотела просыпаться, а я не с... Алина, что тебе привиделось?.. Ты вся горишь. Проклятье! – Он вдруг совершенно нелогично попытался ее отпустить.       – Не уходи! Я в норме. Такое... бывает. Не-бросай-меня-одну-пожалуйста. У нас это плохо... заканчивается. Сашенька...       На «Сашеньке» доктора Киригана тряхнуло. Он дернулся и обмяк, измученно выдохнув: «Это всё твои фокусы, Багра».       Сумасшедшая семейка. Оставив всякую надежду остыть и разобраться здесь и сейчас, Алина потянулась к его губам. И поняла, что для них это впервые. Куда-то подевалась напористость голодного зверька, жадно раздирающего вожделенный кусок, пока не осадят и не оттащат за хвост. Но благодушно-сытая отзывчивость (раз накормил, то заслужил) или утомленная покорность, когда тебя, предварительно залюбив до звездочек под веками, увлекают в ленивый поцелуй, а ты и не против, – они сгинули тоже. Ведь можно попробовать иначе: нежно. Не отнимая, не навязывая, не требуя. Даря.       Хочешь? Вот, возьми. Буду рада, если станет легче. Когда тебе хорошо, мне тоже. Лишь оттого, что хорошо тебе.       В каком-то смысле она вдруг оказалась сверху, чего Александр почти не переносит. Однако то, что происходит сейчас, не про власть. И не про секс, хотя от остатков одежды Кириганы избавляются, не сговариваясь, в четыре нетвердых руки.       – Ты красивый... везде. – Она признает это как данность, без оглядки на «ух, как мне повезло» или «а вот мне есть куда стремиться».       В ответном бормотании мужа явно проскальзывает упоминание температуры. Разгоряченную Алину и впрямь ведет, но это мелочи.       Меня кроет, да, но ты не лучше. Что-то случилось ночью. Расскажешь... потом. Тебе это нужно. Нам это нужно.       – Можно?.. – Приноровившись, Алине наконец удается поймать то ощущение, когда слышишь тело другого: пальцами, губами, языком. Когда знаешь, что делать дальше, хотя никогда этого не делала. И ошибиться не страшно. Александр даже не направляет ее, чтобы поскорее получить удовольствие или, наоборот, отсрочить. Он ей полностью доверяет.       – Не молчи, говори со мной, пожалуйста, – сбивчиво просит Алина и, будто в качестве извинения за то, что прервалась, принимается ласкать мужа с удвоенным усердием. Скажи, что тебе хорошо. Не то чтобы ей нужны какие-то особые подтверждения. Просто... нравится слышать, как ему приятно. Именно с ней, здесь, сейчас... Да не ревную я! Еще чего.       Сквозь рваные, еле слышные вздохи прорываются пять осмысленных звуков. Самых дорогих, самых желанных. А-ли-на.       Пять звуков. Девять. Больше. До абсурда счастливая, она разучилась считать. Алина. Моя Алина. Только не останавливайся.       За волосы ее хватают лишь под конец, давая шанс отвернуться, но не позволяя уйти. Точно боясь, что она исчезнет.       «Не выдумывай. Куда нам друг без друга?» – в душе не разумеет госпожа Кириган, и этой мысли достаточно. Им обоим приносит освобождение и покой одна и та же, казалось бы, неуместная при таких обстоятельствах вещь. А сны – туфта.       Как мало, на самом деле, надо для эфемерного, противоречащего самой идее эволюции счастья. Так мало и так много.       – Ты же говорила... тебе противно... – Мимолетное удивление сменяется хихиканьем и бесконтрольной дрожью, когда умиротворенная и слегка взмокшая Алина, одержимая идеей не оставить после себя ни капли, совершенно случайно, конечно, проводит кончиком языка по одному из самых чувствительных мест. А потом еще разок. – Перес-с-стань!       – Еще и вкусный, – заключает Алина с блаженной улыбкой и по-кошачьи трется щекой о его правый бок. Укусить бы. – Ну, говорила. И что с того? Бриться мне раньше тоже не хотелось, но ты переубедил. Саш, я... в порядке, честно. А ты?       – Да. Ложись ближе ко мне. – Александр вертит ее, притихшую и послушную, как вздумается, пока не находит удобное положение для обоих. Его ладонь, будто стремясь обнять и малыша тоже, бережно ложится на живот. – Любопытная ты Варвара, ночью надо спать... – Алина тает от этого жеста и на «Варвару» реагирует глубокомысленным «угумом».       Будильник на шесть-пятнадцать, который так и не сработал, канул в забытье. Иронично, что судьба расщедрилась-таки на второй шанс уйти незамеченной, но Алина благополучно его про... тратила, продрыхнув чуть ли не до полудня. Ох!       В кресле выпотрошенным трупом валялся рюкзак, рядом сиротливо приткнулась так и не опустошенная коробка с заначкой. Алина, помнится, собиралась с утра рассовать деньги по карманам и стратегически важным местам, чтобы не рисковать. Ой-ё...       Паническому бегству из супружеской постели помешал свершиться задумчивый хрипловатый голос Киригана:       – Поздно метаться, душа моя. Увы, придется нам снизойти до обыденности и, как нормальные люди, сесть и поговорить спокойно. Пошлость, согласен. – Он поцеловал ее плечо, но, несмотря на стайку взволнованных мурашек, Алине стало ясно.       – Раз ты не злишься, может, сначала поедим?       В животе заурчало. Спасибо, малыш!       – Вот, слышал? Я голодная – жуть...       – Сначала ты игнорируешь просьбы, навещаешь мою мать, доводишь ее до приступа садомазохизма, затем собираешь вещи, молча. Лжешь мне по телефону. Что случилось, Алина? Чем я перед тобой провинился? Будь добра, объяснись.       Алина безотчетно улыбнулась. Похожим тоном ее отчитывали в Балакиреве, напротив холодильника с яйцами.              Не то чтобы она совсем не сопротивлялась, но... Будем объективны: ее шансы на успех в подобном мятеже с самого начала стремились к нулю. Доктор Кириган знал волшебные слова. И нет, «пожалуйста», «спасибо», «каюсь, был неправ, уже ухожу» среди них не затесались. Зато имелось кое-что посерьезнее.       – Сама пойдешь или тебе помочь? – вежливо процедил он сквозь зубы, и Алина, оценив обстановку, согласилась, что самой будет сподручнее. Магазин, как в плохих ужастиках, был пуст, полусонная продавщица в наушниках копошилась у кассы, да и пойманные яички было жалко. Две несушки, как-никак, старались. – Умница. Взяла всё, что хотела?       Вопрос был задан некорректно. Хотела-то она много чего, привыкнув перекусывать в любое время дня и ночи, но баланс на карте настоятельно рекомендовал подумать. Чипсы и кола или серый «Кардинал» с кнопкой и шоколадка? Не отказываться же от своих депрессивных планов на вечер из-за того, что кое-кто свалился с неба и замуж позвал, правильно?       – Сигареты не нужно, – заявил на кассе этот «кое-кто», прежде чем Алина успела рот открыть.       Заклинание «выбирай любого, всё оплачу» было, конечно, мощным, но, блядь, не настолько.       – Эй, недомуж, я вообще-то бросаю курить, а все знают, что резко бросать нельзя! Теть Марин, дайте...       – У нее нет при себе паспорта, – перебил Александр. – Вы не продаете табак юным леди без документов, верно?       Одутловатое лицо продавщицы выдало техническую ошибку, и Алина мысленно пнула Киригана по ноге.       Зараза! И после такого он реально думает, что она пойдет за него? Ни хрена себе самомнение!       – Рад, что ты проявляешь чудеса выдержки и не кидаешься на меня с кулаками, – поддел ее Александр.       – Слишком много свидетелей, – в тон ему откликнулась Алина, – вот зайдем за угол, и тогда...       – Пока мы не зашли за угол, так и быть, обозначу свою позицию. От той дряни, которую ты собираешься отправить в рот, у тебя, максимум, случится изжога и приступ метеоризма. Неприятно, но не смертельно. Ты ешь это не так часто, и твоя юная пищеварительная система успевает компенсировать нанесенный ущерб. Чего, увы, не скажешь об органах дыхания. – Он вздохнул с такой неподдельной тоской, что Старкова даже растерялась. – Мы живем в газовой камере, а ты добровольно подбавляешь туда яды. Признаться, я никогда не понимал этого, даже будучи... младше. Рисковать жизнью, здоровьем, своей целостностью нужно оправданно, у всякого поступка должна быть цель. Какая цель у тебя? Тебе девятнадцать, а ты уже задыхаешься от долгой ходьбы. Что дальше?       К откровенному морализаторству примешивалась толика любопытства, словно ему и впрямь было интересно.       – Если скажешь, что мне еще детей рожать – не стану ждать угла, загрызу прямо здесь, – буркнула Алина.       – При чем тут дети? Мы говорим о тебе. Откуда в вас эта глупая тяга к саморазрушению, мисс Старкова?       Все-таки самые хитрые и коварные люди – это врачи. Они сначала спрашивают, где болит, а потом давят туда.       – Святые, да брошу я, брошу, только отстань! Проще завязать, чем объяснить. И вообще, иди в жопу, ясно?!              Что ни говори, а славные времена были год назад. Беззаботно-упоротые. Столько воды с тех пор утекло, трындец.       – Подожди, про садомазо ты же не всерьез? Метафорически? Я Багре просто мандаринов завезла. Посидели немного, поболтали. Бабуля была бодрячком, даже супом накормила. Даже без грибов... Или все-таки с ними? Саш? Не нагнетай.       Муж демонстративно молчал, вынуждая повернуться. Ох ты ж блин! Похоже, те несколько часов здорового сна прошли мимо него незамеченными. Александр выглядел изможденным, если не сказать больным. Бледный до синевы, черты лица заострились, под глазами залегли тени. Тяжелое дежурство? Поэтому его отпустили раньше? И отпускали ли?       – Батенька, а вы, часом, не упырь? – Чем дольше она всматривалась, тем плачевнее становилась картина. – Семейные ритуалы при полной луне? Кого вызывали на этот раз? – Раненый человек без единого следа на теле, не считая повязки на сгибе левого локтя. Такую обычно накладывают, когда берут... – Кириган, серьезно, ты что, кровь себе откачивал?!       «Спокойно, он врач. Наглухо отбитый, но врач. То есть беспокоиться не о чем? Чушь!» Алина вывернулась из его хватки (особых усилий не потребовалось: придя к какой-то мысли, насупленный Александр дернул подбородком и разжал руки сам) и, не тратя время на одевание, побежала ставить чайник и разогревать мясо. От резкого подъема перед глазами замерцали цветные круги, голова закружилась, но проявления собственной слабости отступили на второй план.       – Так, всё, сначала нормальный обед, – заявила она категорично, – абьюзить меня в хвост и в гриву будешь потом.       В противовес жене, Кириган одевался со всей тщательностью, не забыв о чистых носках. На Алину он подчеркнуто не смотрел. Она занервничала, невольно ощутив себя в его присутствии маленькой и беззащитной, и собиралась прикрыться первым, что попадется под руку, но вместо этого прошла к шкафу и, напевая, зарылась в его недра.       – Прелестно, – вкрадчиво сказал Александр, когда спустя несколько минут его гладко причесанная супруга возникла на пороге ванной в черном кожаном плаще на голое тело и с ярко-алой помадой на упрямых губах. Он оглядел ее с головы до пят. – Собираешься обедать в этом?       – Сказал человек в свитере под горло и с часами. Я просила не давить, но ты решил иначе. Что ж, пусть будет по-твоему.       Его взгляд смягчился, однако часы остались на запястье. Строгий черный свитер еще сильнее подчеркивал бледность.       – Не ищите двойное дно там, где его нет, госпожа Кириган. Я оделся так, как мне удобно. Хотя плащ тебе к лицу.       – Но будет липнуть к голой жопе, я в курсе. – Впервые за полгода Алине нестерпимо хотелось закурить, и она сунула между губ зубочистку, прикусив кончик. – Проблема в том, Александр, что, когда неудобно становится мне, я, во-первых, говорю об этом. Во-вторых, пытаюсь изменить ситуацию, а если изменить не получается, ухожу туда, где удобно. Время терпеть и не выбрасывать на случай «вдруг пригодится» прошло. Но ты не такой, ты сразу берешься ломать ситуацию под себя, причем делаешь это таким извращенным образом... под такими углами всё выгибаешь...       Александр слушал, не меняясь в лице, почти со скукой. Он налил себе красного вина и опустошил бокал в пару глотков.       – Хочешь сказать, что ситуация стала для тебя настолько критической, что перешла в третью стадию, минуя первые две?       – Да нет же! Я не собиралась уходить! В смысле... собиралась, но недалеко и не насовсем. Мне просто нужно время...       – Время! – рассмеялся он. – И для чего оно тебе, Алина? Ты нарушила запрет. Не навещай мою мать в одиночку, помнишь? Разумеется, помнишь. Но ты решила по-своему. Думаешь, я не догадываюсь, что она могла тебе наговорить? О, у этой женщины свои представления о том, что происходит в мире и как должно быть. Но проблема в другом. – Его прямая спина на миг сгорбилась, как у старика. – Багра нашептала тебе на ушко пару обвинений, и вместо того чтобы выслушать обе стороны, ты собрала вещи. Хотела уйти тайком, как преступница, оставить. Меня. Одного...       Александр превосходно владел собой, однако после этих слов длинные пальцы конвульсивно сжались вокруг ножки бокала. Окажись на месте ножки чья-нибудь – абстрактная – шея, той бы не поздоровилось. Беззвучный вдох замер в груди, и Алине захотелось откашляться. А если бы она и впрямь решила уйти?.. Ладонь непроизвольно потерла горло.       – Око за око, – пробормотала Алина, встретив непонимающий взгляд. – Тебе невыносима сама мысль о том, что я буду жить без тебя. Я это знаю. А ты знаешь, что я растворяюсь в тебе, что у меня клыки не выросли кусаться на равных. Слабые места, в которые можно друг друга бить. Один-один... Я просто хотела убедиться, что осталась прежней! Что я могу себе доверять! Что гребаные ч-чувства к тебе не размазали меня окончательно! Но я не могу... когда ты рядом...       – Не можешь что? – Теперь всё его внимание было приковано к ней. Он действительно сомневался, каким будет ответ.       – Убедиться не могу! Я хочу довериться тебе, Александр, хочу... расслабиться, наконец. Хотя бы раз в жизни. Хоть раз! Почувствовать, что меня уважают... и любят, твою мать! А не пытаются всё время использовать, или прогнуть, или посадить на цепь... Я не хочу искать двойное дно!!! Но у тебя их десять, Александр. Я так не могу.       В носу защипало. Алина выплюнула зубочистку и бессильно шлепнула ладонью по столешнице, понимая, что битва со слезами проиграна. Серьезный разговор, к которому по-хорошему стоило готовиться не один день и точно не здесь, безнадежно запорот.       Он потянулся обнять ее, но она отшатнулась, запрокинула голову. Нет, это ловушка. Знак ее безоговорочной капитуляции.       Когда тебя обнимает Кириган, ты закрываешь глаза. Буквально – и на всё. Видит небо, насколько Алине этого хотелось.       – Я люблю тебя, как умею, – повел плечами муж, никак не прокомментировав отказ. – Разве ты со мной несчастлива?       – Тебе нравятся мои картины? Только честно. Я знаю, что я не художник, и не обижусь, если ты...       – Они неидеальны, – признался Кириган осторожно, как человек, ступивший на тонкий лед, – при желании там есть к чему придраться. Но мне нравится на них смотреть, особенно когда они только родились. Твои картины... живые, в них есть душа. Не у всех людей она есть. Ты художник, Алина. Ты знаешь, о чем пишешь, а я могу это прочесть. – Он дрогнул уголком рта. – Ты ни разу не спросила, красиво ли то, что я вижу. Ты спрашиваешь, нравится ли мне. Ответ: да. Жаль, что приходится складировать их за шкафом. Ты не говорила, что хочешь выставляться, а меня, признаться, раздирают два абсолютно противоречащих друг другу желания: чтобы их увидело как можно больше людей, но чтобы это оставалось только между нами. Твой талант, твои идеи. Ты. Я очень жаден до эксклюзивных прав на тебя, мой свет.       Это прозвучало искренне. По крайней мере, он верил в то, что говорит... Алина переступила с одной дрожащей ноги на другую, переживая, что те подкосятся. Она снова услышала слова, о которых не смела мечтать. Волшебные. Пробирающие до костей. Никаких «прекрасно», «гениально», «великолепно», «непревзойденно». Пусть все увидят. Не факт, что признают. Но прочтут.       – Насчет выставки ты не п-прикалываешься? Выставлять особо нечего... Так, две калеки... Нет, глупости всё это.       – Можем открыть художественную галерею. Будешь выставляться сама и привечать другие скромные таланты. Заведешь полезные знакомства, расширишь кругозор. Поймешь, хочешь ли ты этим заниматься. Благотворительность, опять же. Согласна?       «Ё-к-л-м-н», – пульсировали сосуды в мозгу, пока взбесившееся сердце металось по тесной грудной клетке, натыкаясь на ребра, как ошалевший от радости псих на мягкие стены. Кожаный плащ противно лип к взмокшей спине.       Галерея! Алина никогда не рассматривала такой вариант. Не всерьез. Не применительно к себе. Хотя Кириган намекал на это и раньше, когда вымогал руку и сердце, поклявшись быть не только мужем, но и другом... Она шмыгнула носом.       – А ты? Если я увязну в искусстве, кто будет сидеть с детьми? Тебе же проще, когда босая, беременная и на кухне, нет?       Только выпалив всю фразу до конца, она поняла фатальность своей оговорки. Похуй! Александр вроде не заме... Угу.       – Независимо от числа наших будущих детей, я хочу, чтобы ты была счастлива со мной, Алина. Пусть и непросто, но...       – Саш, ты закусывай, пожалуйста, – спохватилась Алина, заметив, что в бокал подливают еще. – Я сейчас разогрею.       Он все-таки поймал ее, когда она отвернулась к холодильнику. Подкравшись сзади, крепко ухватил за подбородок, большим пальцем грубо стирая помаду с губ и размазывая по щеке. Другая рука потянула за пояс плаща, но едва ли Александра интересовало то, что под ним, скорее Алине собирались указать ее место. И здесь она не ошиблась.       – Приятно видеть, что, независимо от идей, роящихся в твоей гениальной голове, дорогая, в глубине души ты остаешься моей заботливой женушкой. Это нетрудно, правда? Думать о ком-то, кроме себя. Дело в практике, Алина, но ты научишься. Такая способная ученица. Знай, я не откажу тебе ни в чем, если усвоишь правило: от меня нельзя уйти.       Обиду пришлось проглотить вместе с комом в горле. Пора уже привыкнуть, что твои старания во благо других не особо замечаются, а ценятся и того меньше. Хуже, когда их начинают воспринимать как должное – и искренне изумляются, если ты, жена и мать, вдруг посмела не отдать больше, чем у тебя есть. Домашние обязанности, супружеский долг. Разве ты ждала от брака чего-то другого? Забота. Кириган был по-своему прав, но опять вывернул эту правду так...       – Я уже сказала, Александр, – куснув его за наглый палец, шепнула она в ответ, – что не хочу уходить.       – Ты не уйдешь, даже если захочешь. Не пытайся, где бы ты ни спряталась, я найду тебя. Сердце подскажет.       На саднящих губах Алины проступила ухмылка, наверняка способная навести на мысль о клоунах-психопатах. Ледяная ярость, от которой она в уютном гнездышке почти отвыкла, влепила пощечину бестолковому ребенку, в которого, прикрываясь заботой, методично превращал ее Кириган: жалкому, напуганному созданию, готовому на всё, лишь бы хвалили и не бросали. «Если я буду хорошим, меня не ударят, и мы пойдем в зоопарк». Нет, нет, это так не работает!       – Тогда и ты, заюш, кое-что уясни, – процедила она, не оборачиваясь. – Если я действительно чего-то захочу, никто меня не остановит, даже ты. Так что опустим арию «Спор отважной сиротки и темного пластилина» и перейдем к сути. Тебе хреново. Ты злишься на мою выходку, ночью нормально не спал, видимо, из-за Багры, зачем-то налакался на пустой желудок – я всё это понимаю, правда. И мне очень жаль. – Почувствовав, что он замер, она приободрилась, молясь об одном: не переусердствовать, с раскаянием и лаской в том числе. – Позволь мне помочь, Александр. Исполнить священный долг жены, если угодно. Просто не выебывайся, хорошо? Твоя раненая гордость не пострадает, слово даю.       Алина прикрыла глаза. Будить в себе разумное и хладнокровное начало с каждым разом становилось всё труднее.       «Святые, насколько проще живется доверчивым дурам! Обманулись, поплакали, покакали, и в новый омут бултых».       Ее время доверчивой дурости придет совсем скоро, когда один из них сменит тактику, а другая таки отдастся на волю случая, праздника и гормонов. Безоблачное счастье будет сменяться периодами взаимных упреков, но кто безгрешен? В конце концов, доктор Кириган умеет быть по-настоящему любящим мужем, если не наступать ему на любимые мозоли.       – Багра намекнула, что от скуки ты решил перепробовать все древние профессии, включая самую-самую. Это же не так?       Чашка сладкого чая в руках Александра даже не дрогнула. Странно, что слова и поступки матери, какими бы дикими те ни были, его не удивляли. В отличие от слов и поступков Алины. Потому, наверное, что с Багрой он знался чуть дольше.       – «Не так» – это «не пробовал самую-самую» или «не пробовал от скуки»? – любезно уточнил он, откинувшись в кресле.       Алина, которая успела умыться и переодеться в домашнее, любезность не оценила. Съеденное попросилось наружу.       – Сразу избавлю тебя от моральных терзаний, – усмехнулся Кириган. – Багра, если ты заметила, относится к этому миру с глубочайшим презрением. Она далека от него, а значит, он ей по умолчанию противен и неинтересен. Ей невдомек, что проституция и эскорт не есть суть одно, хотя формально и то, и другое подразумевает под собой торговлю телом. Представительно одетым, галантным и хорошо образованным телом, способным поддержать светскую беседу и не вытирающим руки о скатерть. Я не горжусь этой страницей своей биографии, любовь моя, однако сексом за деньги я не занимался.       – То есть со своими... клиентами ты не спал? – она произнесла это чересчур поспешно, плохо скрыв то, что стоило бы скрыть.       К счастью, устраивать спектакль и тянуть жилы Александр был не в настроении.       – Только с теми, кого выбирал сам. Разумеется, на моих условиях и не в рамках договора об услугах ценного мальчика. Я не монах, Алина, но этот бизнес, при всей его грязи и битом стекле, усеивающем золотой песок, имеет как недостатки, так и преимущества. Любопытные встречаются экземпляры, особенно среди желающих появиться в обществе под ручку с равкианским дипломатом из позапрошлого столетия. Андрей Гильровин, возможно, ты о нем слышала, – Кириган небрежно махнул в сторону книжных полок. – Есть мнение, что я отдаленно на него похож, если снять очки.       – Последний канцлер Равканской империи? – проснулась в Алине недоотличница, которой было не суждено отбросить приставку «недо» благодаря Ане Куе и стихосложению. – Который одним письмом заставил полмира присесть на очко?       – Безобиднейшим циркуляром, прошу заметить. «Равка не дует губы, а собирается с мыслями», – процитировал муж на витиеватом языке дипломатии того времени, который Алина знала поверхностно, и его улыбка стала скептической. – В слове «сосредотачивается» каждый узрел ровно то, что хотел видеть. До сих пор не перестаю... А впрочем, пустое.       Выбор между коллекционным изданием и маленьким экраном для Алины был очевиден. Она зашуршала страницами.       С единственного сохранившегося портрета чрезвычайного посланника и полномочного министра при Гьельском дворе на Алину смотрел человек, привыкший держаться со спокойным достоинством и хранить невозмутимость, однако его огромная внутренняя сила была очевидна. Хм, красивый, а так сразу и не скажешь.       – Не считая очков и залысин, вылитый ты. Нет, я не издеваюсь! У вас с ним взгляд просто один в один. Ого, столько войн предотвратил... Джерхольмский конгресс, Кобунские соглашения... Удостоен высочайших почестей, ля-ля-ля, возглавлял Министерию иностранных дел более двадцати лет... Женился на вдове, приобретя таким образом падчерицу и трех пасынков. Собрал одну из лучших в Ос Керво коллекций живописи, после революции его собрание почти полностью вошло в состав Государственного музея... Ха! Имея жалование сорок тысяч серебром, на строительство храма Санкт-Лукина, святого покровителя политиков, пожертвовал четыре сотни. Интернет помнит всё, – пробормотала Алина без осуждения. Деньги из своего кошелька она и сама доставала с неохотой. – Андрей Гильровин пропал при загадочных обстоятельствах в окрестностях Гефвалле, признан погибшим, хотя тело так и не обнаружили... И чего вас туда понесло-то на старости лет, господин отставной министр? – обратилась она к портрету. – Нет, подожди-и-и! Мне интересно. Эй!       Александр попробовал забрать фолиант, называя Алину своим маленьким книжным червем. В притворной борьбе она случайно задела его левый локоть, и Кириган дернулся от боли. Повязка! Дежурство... Багра? Алина виновато засопела.       – Ты так и не рассказал, что было ночью, – мягко напомнила она, прижимая к себе книгу. – Саш, что с тобой случилось?       Он гипнотизировал свою руку, скрытую под одеждой. Уже не такое бледное, но усталое лицо не выражало никаких чувств.       – Царапина. Багра вцепилась, когда я пытался помочь, у нее иногда бывают помутнения. Она потеряла много...       – Крови, – закончила Алина, когда он прервался, казалось, раздумывая, стоит ли продолжать. – Вены резала? Святые.       «Длинные прямые рукава на пуговицах, под ними удобно прятать шрамы. Неприязнь и отвращение к миру, тяжелое прошлое в секте. Я напомнила о чем-то болезненном? Она психанула, и... Нет, ерунда, бабуля не из тех, кто станет выпиливаться по первому психу. Проблема не во мне! Хотя с чего я взяла, что она собиралась покончить с собой? Некоторые режут себя, чтобы стало легче. Может, Багра не смогла вовремя остановиться? Или кровавые ритуалы всё же не стоит сбрасывать со счетов? Учитывая гениальные вопросы, которые мне перед этим задавали... У Александра редкая группа крови, у его матери наверняка тоже. Вот и ответ, куда он мог экстренно слить свою».       Алина рассуждала отстраненно, умом понимая, что для человека, узнавшего печальную новость, она ведет себя неправильно. Смирившись со своими куда более сильными эмоциями в куда менее драматичные минуты, волей-неволей будешь ожидать другого: растерянности, злости, жалости, неверия, что такое, блядь, вообще могло с ними произойти. Но, пока логика тыкала ее, как нашкодившего кота, носом в факты, интуиция шипела и сопротивлялась.       – Ужасно. Ты отвез ее в больницу? – цинизм собственных умозаключений физически требовал нормальной реакции. – Как она?       Кириган опустился обратно в кресло и допил чай, выразительным движением бровей посетовав на то, что чай остыл.       – Угрозы для жизни нет. Восхищаюсь твоим умением из любых подручных материалов состряпать логичную версию.       – Предпочитаешь ту, где есть демоны, выброс темных энергий и проклятье, дарующее бессмертие? – съязвила Алина.       – Признаться, мне больше по душе та, где ты не являешься к Багре с гостинцами и расспросами без моего ведома.       – Саш, но это же ненормально! Если ты видишь, что у нее проблемы, почему не пытаешься что-нибудь предпринять?       – Потому что это ни к чему не приведет. Что бы я ни сделал, Алина, ситуация не изменится, – резко сказал он. – Моя мать не буйная, опасности для окружающих не представляет, поскольку ей на них плевать. Она не безумна и отчет себе в том, что творит, отдает прекрасно. Невозможно заставить лечиться человека, который не считает себя больным. И что, по-твоему, я должен предпринять?! Молчишь... вот и правильно. Единственное доброе дело, которое можешь сделать ты лично – не провоцировать ее. Не поощрять, не лезть, куда не просят, оставить скелет в шкафу. Договорились?       В какой-нибудь «Любовной любви», подумала Алина, именно в такой момент главную героиню впервые толкнули бы изнутри миллипиздрической пяткой, чтобы она, пустив слезу в объятиях любимого, осознала важность «здесь и сейчас».       Хорошо, что Гоблин, как самый нормальный в семье, не собирался нарушать порядок вещей и опережать события ради дешевых эффектов.       – Ладно, – так и не дождавшись пинка ни изнутри, ни снаружи, кивнула она. – Если по-другому не получится, то ладно. Я обещаю.       Благополучно призванный демон... простите, доктор Лапочка рыл копытом землю, готовый причинять жене добро и наносить счастье. В этом нуждалась не только она, и Алина уступила. Скелеты остались в шкафу. Кириганы торжественно разобрали рюкзак, сыграли короткую партию в шахматы и решили пройтись до ближайшего сквера, чтобы поискать там свежий воздух. Кеттердам в предвкушении праздников и притока туристов потихоньку начинал прихорашиваться, наряжая серые улицы. Посветлевший Александр рассуждал о дурных снах, мягко подталкивая свою спутницу к откровенности, и не отпускал ее руку. Через этот жест ответственного взрослого нет-нет да проглядывал беспокойный маленький мальчик, который прежде уже терялся.       Всякий раз, когда Алина не-Старкова думала, что жизнь не может стать еще более странной, именно это и происходило.