Ты отдохни.

Они бежали. Пожарная лестница была узкой, тёмной и бесконечной — пролёт за пролётом, ступенька за ступенькой, и каждый шаг отдавался болью в затёкших мышцах. Кай бежал первым, всё ещё прижимая к себе первого мальчика, который то ли уснул, то ли потерял сознание — он не шевелился, только тихо, прерывисто дышал, уткнувшись лицом в плечо Кая. За ним, тяжело топая, поднимался Зейн с подростком на руках — парень на удивление молчал, вцепившись в кофту Ллойда, которая была ему велика на несколько размеров, и только иногда шмыгал носом. Джею приходилось труднее всех: девочка на его руках была лёгкой, но он тащил на себе ещё и два баллона с водой, перекинутых через плечо, и с каждым пролётом его дыхание становилось всё более хриплым. Полицейские, Рик и Майлз, замыкали шествие, волоча оставшиеся баллоны, и Майлз, несмотря на усталость, умудрялся на каждом втором пролёте поскальзываться и тихо материться. — Коул, — прохрипел Джей, нажимая кнопку рации на плече и даже не пытаясь скрыть отчаяние в голосе. — Коул, мать твою, ты где?! У нас тут дети, вода и полная задница! Ллойд остался внизу, он там один против орды, а мы бежим уже хрен знает сколько, и у меня, кажется, сейчас лёгкие выплюнутся через рот! Рация зашипела, и сквозь помехи пробился спокойный, сосредоточенный голос Коула: — Я на пятьдесят восьмом. Спускаюсь к вам. На основных пролётах пусто — все монстры ушли вниз, на Ллойда. Слышите? Все. Так что не ори, а беги. Я вас встречу. — Все? — переспросил Кай, и в его голосе прозвучала смесь облегчения и ужаса. — Все ушли на него?! — Абсолютно. Я прошёл десять этажей и не встретил ни одной твари. Даже гнёзда пустые. Так что хватит болтать — двигайте быстрее. — Слышал? — Джей обернулся к Каю, но тот уже и так ускорился, перепрыгивая через две ступеньки так, будто у него открылось второе дыхание. — Если все монстры ушли на него, — прорычал Кай, не оборачиваясь, — значит, у него ещё меньше времени, чем мы думали. Зейн, сколько он продержится? — При текущей плотности атакующих и уровне усталости Ллойда — около восьми минут, — ответил ниндройд, и его голос прозвучал непривычно тихо. — Но я исхожу из оптимистичных расчётов. — А пессимистичные? — Шесть. — Отлично! — рявкнул Кай. — Просто замечательно! Значит, у нас есть шесть минут, чтобы добежать до верха, сдать детей и воду, а потом я спускаюсь обратно и либо спасаю его, либо убиваю за то, что он опять полез один! — Я с тобой, — твёрдо сказал Джей. — Я тоже, — добавил Зейн. — И я полагаю, Коул не откажется. — Коул уже в пути, — подтвердила шипящая рация. — И да, я в деле. Так что давайте быстрее. У нас тут один безбашенный лидер, которого нужно спасать. — И надрать ему задницу, — добавил Кай. — Само собой. И они побежали дальше — быстрее, чем раньше, потому что теперь у них была цель. Спасти детей. Доставить воду. А потом — вернуться за своим лидером. Потому что ниндзя своих не бросают. Никогда. *** Ллойда зажимали. Он отступал шаг за шагом, пока спина не упёрлась в холодную стену бойлерной. Перед ним, заполняя всё пространство от стены до стены, клубилась орда — десятки серых, костлявых тел, покрытых чёрной кровью и слизью. Их пустые глазницы смотрели на него не мигая. Их когти скрежетали по бетону, по металлу, по трубам. Они не нападали — пока. Они ждали. Словно кто-то отдал им приказ остановиться. Ллойд тяжело дышал, привалившись спиной к стене. Его катана, всё ещё зажатая в правой руке, подрагивала от напряжения — мышцы сводило судорогой после десятков ударов. Левая рука была вытянута вперёд, и с ладони, пульсируя, исходил изумрудный щит — мерцающий, полупрозрачный, но пока ещё крепкий. Он сдерживал монстров, не давая им приблизиться, но каждая секунда поддержания щита высасывала из него силы, как насос высасывает воду из колодца. Чёрная кровь заливала его лицо, стекала по маске, капала с подбородка на грудь. Плечо, по которому пришёлся удар когтистой лапы, горело огнём, и он чувствовал, как по рукаву расползается влажное тепло — своё, не чужое. В висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна, но он не опускал руку. Не гасил щит. — Я хочу поговорить с вашим лидером! — крикнул он, и его голос, усиленный акустикой бойлерной, разнёсся под сводами, отражаясь от труб и бетонных стен. Монстры не шелохнулись, но по их рядам прошла лёгкая дрожь. — Вы слышите?! Я знаю, что у вас есть командиры, которые разговаривают! Я видел такого в лаборатории! Он говорил со мной! Говорил про хозяина! Тишина. Только глухой, ритмичный гул — дыхание десятков тварей, стоящих плечом к плечу. — Да блять! — Ллойд ударил кулаком свободной руки по стене, и бетон пошёл трещинами. — Я не собираюсь с вами воевать! Я просто хочу поговорить! С Ангелом Смерти! С вашим хозяином! С кем угодно, кто может ответить! Вы меня понимаете?! Я Зелёный ниндзя! У меня его метка! Я часть его чёртовой игры! Так дайте мне поговорить с игроком! Он перевёл дыхание, чувствуя, как щит начинает мерцать чаще — прерывисто, тревожно. — Я знаю, что вы разумны! — продолжил он, и его голос стал тише, но твёрже. — Я видел, как вы строите гнёзда. Как вы проводите ритуалы. Как вы сортируете людей. Вы не просто животные. У вас есть иерархия. У вас есть командиры. У вас есть цель. Я хочу знать, какая. Я хочу поговорить с тем, кто может мне это объяснить. Не как враг с врагом. Как игрок с игроком. Он сглотнул, чувствуя металлический привкус крови во рту, и закончил — почти шёпотом, но в этом шёпоте была сила: — Я Ллойд Монтгомери Гармадон. Я ношу его метку. Я не убегаю. Я здесь. И я жду ответа. Щит мигнул в последний раз и погас. Ллойд опустил руку, безоружный, и посмотрел прямо в пустые глазницы ближайшего монстра. — Ну? — тихо спросил он. — Кто-нибудь из вас умеет говорить? И орда расступилась. Не хаотично, не в панике — а организованно, слаженно, словно по невидимой команде. Серые тела раздвинулись в стороны, образуя широкий проход от центра бойлерной до самой двери, и в этом проходе, в колеблющемся багровом свете умирающих гнёзд, показался он. Самый огромный монстр, которого Ллойд когда-либо видел. Он был выше остальных почти на две головы. Его плечи, широкие и угловатые, почти касались труб под потолком. Конечности — длинные, неестественно вывернутые в суставах — заканчивались когтями, каждый из которых был размером с предплечье Ллойда. Его шкура была не просто серой — она была иссиня-чёрной, испещрённой глубокими, пульсирующими багровым светом трещинами, словно по телу расползалась сеть раскалённых вен. Грудная клетка, петушиная и выпуклая, вздымалась медленно, ритмично, и при каждом вдохе из трещин вырывались тонкие струйки едкого дыма. Но самым страшным было лицо. Вернее, то, что должно было быть лицом. У этого существа было две головы. Одна — такая же треугольная, с пустыми чёрными глазницами, как у всех остальных. Вторая — меньше, уродливее, смещённая к плечу, с одной открытой пастью, полной игольчатых зубов, и одним-единственным глазом, который смотрел прямо на Ллойда. И этот глаз не был пустым. Он был багровым. Живым. Разумным. Ллойд вздрогнул. Непроизвольно. До дрожи в пальцах, до холодка, пробежавшего по позвоночнику и заставившего волосы на затылке встать дыбом. Он выставил катану вперёд, и лезвие, всё ещё светящееся зелёным, чуть подрагивало в его руке. Он ненавидел это чувство — этот животный, первобытный страх, который не имел ничего общего с разумом, с тактикой, с опытом. Страх, который шёл откуда-то из глубин подсознания, из тех древних времён, когда люди ещё боялись темноты и чудовищ под кроватью. — Так… — пробормотал он, делая крошечный шаг в сторону, к выходу. Его спина всё ещё болела от удара о стену, плечо горело, а ноги были ватными, но он заставлял себя двигаться. Медленно. Плавно. Не показывая страха. — Ты… говоришь? Гигантская тварь наклонила голову — ту, что с глазом, — и из её пасти, той, что на основной голове, вырвался звук. Не рык. Не шипение. Голос. Низкий, рокочущий, как далёкий гром, проходящий сквозь толщу земли. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он не привык использовать голосовые связки для чего-то, кроме рёва, но это были именно слова. Членораздельные. Чёткие. Пугающе осмысленные. — Зелё-ё-ёный ниндзя-я-я… — протянул он, и его голос заполнил бойлерную, отражаясь от труб, от стен, от пола. — Ты-ы-ы… хочешь говори-и-ить… Ллойд сглотнул. Его пальцы крепче сжали рукоять катаны. — Да, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал почти ровно. — Я хочу говорить. С тобой. Или с тем, кто отдаёт тебе приказы. С Ангелом Смерти. Монстр медленно, очень медленно наклонился вперёд, приближая свою основную голову к Ллойду так, что их разделяло не больше метра. Его пустые глазницы оказались на одном уровне с зелёными глазами ниндзя, и Ллойд почувствовал запах — не гнили, не крови, а чего-то древнего, как земля после дождя, как камни в глубине пещеры. — Хозя-я-яин… — прогудел громадный монстр, и в этом слове было что-то похожее на благоговение. — …говори-и-ит с то-о-обой. Через меня-я-я. Сейчас. Багровый глаз на второй голове монстра загорелся ярче. Зрачок сузился, фокусируясь на лице Ллойда, и в этом взгляде не было ни злобы, ни голода — только интерес. Холодный, изучающий, почти научный. Так смотрят на подопытную мышь, которая вдруг заговорила человеческим голосом. Ллойд выдержал этот взгляд, не отводя глаз. — Тогда говори, — сказал он. — Я слушаю. — Я... — Ллойд запнулся, глядя прямо в багровый глаз, который, казалось, прожигал его насквозь. Мысли, ещё секунду назад чёткие и выстроенные, рассыпались, как карточный домик, и в голове воцарилась звенящая пустота. Он сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне. Рука, сжимавшая катану, дрогнула. «Соберись. Соберись, Гармадон. Ты вел переговоры с императорами. С повелителями змей. С собственным отцом, в конце концов. Неужели какая-то гигантская костлявая тварь с двумя головами заставит тебя забыть всё, чему ты научился?» Он сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Мысли начали собираться — медленно, как осколки разбитого стекла, стягиваемые к центру невидимой силой. Страх не ушёл, но отодвинулся, уступая место холодной, расчётливой концентрации. Ллойд сбросил капюшон — резким, почти злым движением. Светлые волосы, влажные от пота и чужой крови, рассыпались по плечам. Он выставил катану вперёд, направив остриё точно в грудь монстра, туда, где пульсировали багровые трещины. — Во-первых, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление твёрдо. Как на брифинге перед операцией. Как на допросе особо опасного преступника. Так, как его учили — полиция, бюрократия, миллионы отчётов и бесконечные часы дипломатических переговоров. — Не подходить ко мне. Ни тебе, ни твоим... подчинённым. Держи дистанцию. Монстр не двинулся с места. Его багровый глаз следил за каждым движением Ллойда с тем же холодным, изучающим интересом. — Во-вторых, — Ллойд чуть сместил катану, указывая на гнёзда позади, — тебе самому интересно вот так? Серьёзно? Это же битва на истощение. Мы прячемся, вы ищете, мы отбиваемся, вы наступаете, мы бежим, вы догоняете. И так по кругу. Прятки! Ха! Ты назвал это игрой, но это даже не игра — это марафон на выживание. Где правила? Где стратегия? Где, чёрт возьми, азарт?! Он перевёл дыхание, чувствуя, как адреналин понемногу вытесняет страх. — В-третьих. Твои монстры — они зажали нас в клещи на лестнице. Они чуть не разорвали мою команду. Но ты мог бы убить нас ещё в первую ночь, когда мы только вошли в башню. Ты мог бы приказать им атаковать нас всех разом, всей ордой, и мы бы не выстояли. Но ты этого не сделал. Почему? Ллойд шагнул вперёд — самую малость, но достаточно, чтобы показать: он не боится. Или, по крайней мере, не показывает страха. — Ты играешь с нами. Ты ставишь метки, ты даёшь нам время, ты позволяешь нам бегать по этажам, находить воду, спасать заложников. Зачем? Какой в этом смысл? Мы нужны тебе живыми или мёртвыми? Он замолчал, переводя дыхание. В бойлерной повисла тишина — тяжёлая, густая, как та самая чёрная слизь, что покрывала гнёзда. Монстр не двигался. Его основная голова чуть склонилась набок, и жест этот был почти... человеческим. А потом багровый глаз на второй голове загорелся ярче, и из пасти гигантской твари вырвался звук. Но это был не её голос. Вернее, её — но сквозь него, как радиосигнал сквозь помехи, пробивался другой. Детский. Звонкий. Узнаваемый до дрожи. Голос Ангела Смерти. — О-о-о, — протянул он, и в этом протяжном «о» было столько искреннего, почти детского восторга, что у Ллойда по спине пробежали мурашки. — Ты всё-таки захотел поговорить! Я знал! Я знал, что ты придёшь! Ты не такой, как все остальные, Ллойд Гармадон. Ты думаешь. Ты задаёшь вопросы. Ты чертовски сильно интересный! Гигантский монстр выпрямился во весь рост, и его трещины засияли ярче, вторя ритму слов. — Тебе правда интересно, зачем я это делаю? — пропел Ангел Смерти голосом монстра, и в этом контрасте — детский смех из пасти чудовища — было что-то глубоко неправильное, выворачивающее наизнанку. — Ты прав! Я мог бы убить вас всех в первую ночь. Но это было бы ску-у-учно. Разве ты не понимаешь? Игра — это не просто победа. Игра — это процесс. Это ожидание. Это страх в твоих глазах, когда ты понимаешь, что загнан в угол. Это надежда, которая вспыхивает, когда ты находишь выход. Это отчаяние, когда выход оказывается ловушкой. Вот что такое игра, Ллойд. Не цель. Путь. Монстр, служащий лишь передатчиком, медленно поднял когтистую лапу и указал на грудь Ллойда — туда, где под пропитанной кровью тканью кимоно пульсировала паучья лилия. — А насчёт того, живыми или мёртвыми... — Ангел Смерти рассмеялся, и смех этот был похож на звон разбивающегося стекла. Блондин прикусил щеку изнутри. — Живыми, конечно! Что за глупый вопрос! Мёртвые не могут играть. Мёртвые не могут бояться. Мёртвые не могут... выбирать. А мне нужен твой выбор, Ллойд. Твой и твоей команды. Потому что игра ещё не закончена. И ты сам решишь, чем она кончится. Багровый глаз погас на мгновение, и монстр пошатнулся, будто невидимая рука, державшая его, ослабила хватку. Но голос, слабеющий, всё ещё звучал: — Продолжай играть, Зелёный ниндзя. Ты хорошо справляешься. Даже лучше, чем я ожидал. Особенно... с детьми. Это было неожиданно. Приятно неожиданно. Я люблю сюрпризы. И глаз погас окончательно. Гигантский монстр замер, его голова опустилась, и он стал похож на статую — огромную, костлявую, безмолвную. Ллойд стоял, не опуская катаны, и переваривал услышанное. Игра. Выбор. Сюрпризы. Ангел Смерти не просто играл с ними — он наблюдал за каждым их шагом. Знал о детях. Знал о воде. Знал обо всём. И ему это нравилось. — Но... Стой! Есть ещё вопросы! — Ллойд опустил маску, позволяя ткани свободно болтаться на шее, и шагнул вперёд, забыв о дистанции, забыв о страхе, забыв обо всём, кроме жгучего, невыносимого желания получить ответы. Его глаза горели изумрудным огнём, а катана в руке ходила ходуном, рассекая воздух в такт его словам. — Понятно, что будет, если игра закончится твоей победой! Мы все умрём или станем твоими марионетками, это я ещё в участке понял! Но что насчёт нас?! Как нам победить?! Он размахивал руками — в одной катана, вторая сжата в кулак, — и выглядел сейчас не как грозный лидер ниндзя, а как отчаянный, загнанный в угол мальчишка, требующий ответов у несправедливого мира. — Уничтожив всех монстров?! Их сотни! Тысячи, если считать ещё не вылупившиеся гнёзда! Это не победа — это бесконечная война! Или тебя найти?! Ты вообще где?! На каком этаже?! В какой башне?! В каком измерении?! Ты вообще ещё в этом здании, или управляешь всем через эти штуки?! — он ткнул пальцем в гигантского монстра, который стоял неподвижно, как изваяние. — Или что?! Какие условия победы?! Ты назвал это игрой — значит, должны быть правила! Должен быть финал! Должен быть способ выиграть! Он перевёл дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и выпалил последний вопрос — тот, что мучил его с того самого момента, как Джей доложил о пустых гнёздах: — А про то, как размножаются монстры?! Мы видели гнёзда! Мы видели, что в одних вылупляются твои твари, а в других — люди! Дети! Ты сортируешь людей — одних в инкубаторы для монстров, других в резерв, третьих в жертву гнёздам! Это часть твоей игры?! Или это просто... просто фабрика?! Ты превратил башню Борга в ферму по производству солдат и даже не считаешь это важным?! Глаза чудовища зажглись — резко, ярко, багровым пламенем, которое отразилось в трещинах на его шкуре, заставив их пульсировать в такт. И сквозь низкий, рокочущий голос монстра снова пробился детский смех. На этот раз — громкий, искренний, почти радостный. Так смеются дети, когда им дарят долгожданную игрушку. Так смеются, когда сюрприз удался. — О-о-о, Ллойд Гармадон! — пропел Ангел Смерти, и в его голосе звенело неподдельное удовольствие. — Ты задаёшь правильные вопросы! Я ждал этого! Я так долго ждал, когда же ты начнёшь думать не как солдат, а как игрок! Монстр чуть наклонился вперёд, и его багровый глаз оказался вровень с лицом Ллойда. — Ты хочешь знать условия победы? — прошептал детский голос, и в этом шёпоте было что-то интимное, заговорщицкое, словно они двое были соучастниками одного секрета. — Хорошо. Я скажу. Потому что ты, вообще-то, мой любимый игрок. Победить можно двумя способами. Он выдержал паузу — театральную, смакуя момент. — Способ первый: уничтожить всех моих детей. Всех до единого. Каждое гнездо, каждую особь, каждую личинку, которая ещё не вылупилась. Но ты уже понял, что это безнадёжно, верно? Пока вы бегаете по этажам, гнёзда зреют. Пока вы спите — они вылупляются. Пока вы сражаетесь с одной волной — вторая уже ползёт по стенам. Это гонка, которую вы не можете выиграть. Истощение неизбежно. Ллойд стиснул зубы, но промолчал. Потому что Ангел Смерти был прав. Именно это они и обсуждали наверху. — А второй? — спросил он. Детский голос рассмеялся снова — на этот раз тише, мягче, почти ласково. — Способ второй: загнать меня в угол. Найти меня — не просто физически, а в игре. Поймать момент, когда я ошибусь. Заставить меня сделать неверный ход. Но для этого ты должен понять правила до конца. А ты их ещё не понял. Он замолчал, и тишина продлилась ровно столько, сколько нужно, чтобы слова достигли цели. — А про гнёзда... — голос стал задумчивым, почти мечтательным. — Ты прав. Это и есть фабрика. Но не просто фабрика солдат. Это, так-то, произведение искусства. Мои дети — не просто куски мяса с когтями. Они — мои творения. Мои эксперименты. Я создаю их из того, что даёт мне этот мир. Из людей, которые слишком слабы, чтобы сопротивляться. Из тех, кто всё равно умер бы — от голода, от страха, от одиночества. Я даю им новую жизнь. Новую цель. — А дети? — глухо спросил Ллойд. — А дети... — вздохнул Ангел Смерти, и в этом вздохе прозвучало что-то, что можно было принять за сожаление, если бы Ллойд не знал, с кем говорит. — Дети — это особый материал. Они более... пластичны. Их легче изменить. Но иногда они нужны не для изменения. Иногда они просто... резерв. На чёрный день. — Ты чудовище, — сказал Ллойд без выражения. — Я знаю, — весело согласился голос. — Но я честное чудовище. Я отвечаю на твои вопросы. Разве этого не достаточно для продолжения игры? — Хорошо, — Ллойд пробормотал, опуская катану и потирая переносицу свободной рукой. Его мысли неслись галопом, сталкиваясь друг с другом и разлетаясь в разные стороны. — Значит. Либо уничтожить всех — это невозможно. Определённо. Тем более приказ императора, — он поморщился так, словно у него внезапно заболел зуб и постучал пальцем по рукоятке катаны, раздасованно качая головой. — «Образцы», чтоб их. Либо найти тебя. Он замолчал, переваривая услышанное, а потом его глаза загорелись новым, почти детским любопытством, и он снова вскинул голову, глядя на гигантского монстра. — Слушай, а в игре бывают там... таумайты? Ну, такие штуки, которые дают дополнительные очки или открывают секретные уровни? А наш восемьдесят первый этаж — это домик? Ну, в прятках всегда есть домик, где можно отдышаться и где тебя не могут схватить, это же классика! И да — что там ещё по играм? Есть ли ловушки, которые мы ещё не нашли? Спрятанные бонусы? Секретные проходы? Есть ли способ выиграть время, кроме как бегать и молиться?! Повисла пауза. Монстр, передававший слова своего хозяина, медленно моргнул своим единственным багровым глазом. И сквозь его голос пробился детский смех Ангела Смерти — на этот раз не торжествующий, не насмешливый, а... удивлённый. — Ты не знаешь игр? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное изумление. Так ребёнок удивляется, узнав, что кто-то никогда не пробовал мороженого. — Совсем? Вообще? Ни в прятки, ни в догонялки, ни в настолки, ни в... ни во что?! — Слушай, — Ллойд взвинченно взмахнул рукой, и катана, которую он всё ещё держал, описала в воздухе опасную дугу, заставив ближайших монстров попятиться, — у меня не было детства! Я его проскочил из-за «Завтрашнего чая»! Я там тренировался, с отцом сражался, мир спасал, в тюрьме сидел, потом опять тренировался, потом опять мир спасал — в общем, некогда мне было в игры играть! Он перевёл дыхание и уже спокойнее добавил: — Я хочу узнать все правила. По порядку. От начала до конца. Без уловок, без двусмысленностей, без театральных пауз. Мне нужна ручка и блокнот. Сейчас... Он сунул руку в один карман — достал смятый энергетический батончик. Во второй — выпала упаковка пластырей. В третий — та самая злосчастная пачка презервативов выскользнула из пальцев и упала на пол, но Ллойд, даже не взглянув на неё, затолкал её обратно и продолжил поиски. — Новое кимоно, — пробормотал он себе под нос, — слишком много карманов, я ещё не запомнил, где что лежит... Наконец, после второй попытки, он извлёк на свет помятый, но вполне рабочий блокнот и короткий карандаш — трофеи из канцелярского шкафа на одном из верхних этажей. Он огляделся, нашёл относительно чистый участок пола, не залитый чёрной кровью, и с тяжёлым вздохом опустился на бетон, скрестив ноги в позу лотоса — ту самую, в которой он обычно медитировал. Блокнот лёг на колени. Карандаш замер в пальцах. Ллойд поднял глаза на гигантского монстра — на его две головы, на багровый глаз, на десятки серых тварей, стоящих вокруг неподвижной стеной, — и кивнул. Совершенно серьёзно. Как прилежный ученик, приготовившийся записывать лекцию. — Я слушаю. Монстр моргнул. Второй раз за этот разговор — медленно, почти комично, его огромное веко опустилось и поднялось, и в этом движении было столько нечеловеческого недоумения, что Ллойд на мгновение почувствовал укол мрачного удовлетворения. Даже чудовище не ожидало такого поворота. А потом Ангел Смерти расхохотался. Не злорадно. Не издевательски. А искренне, от души, тем самым звонким детским смехом, от которого мурашки бежали по коже, но в котором — Ллойд мог бы поклясться — прозвучала нотка настоящего, почти забытого счастья. — Ллойд Гармадон! — воскликнул он, и голос монстра зазвенел, как колокольчик. — Ты невероятен! Ты сидишь посреди бойлерной, окружённый моими детьми, в луже собственной крови и чёрной слизи, с дырой в плече и катаной под рукой — и ты хочешь записывать правила игры?! В блокнот?! Как на уроке?! — А что такого? — Ллойд пожал плечами, не опуская карандаша. — Ты сам сказал: я должен понять правила. Чтобы понять, их нужно выучить. Чтобы выучить — записать. Логично? — Логично! — с восторгом подтвердил Ангел Смерти. — О, как же это логично! Ты первый взрослый, который попросил у меня правила! Все остальные просто кричат, плачут или пытаются убить! А ты... Ты записываешь! Я в восторге! Абсолютном, полном, совершеннейшем восторге! Монстр выпрямился во весь рост, его трещины засияли ярче, и когда он заговорил снова, в его голосе появилась та самая напевная, почти учительская интонация, с которой объясняют правила любимой настольной игры. — Тогда слушай, Зелёный ниндзя. Я расскажу тебе всё. По порядку. От начала до конца. Потому что ты заслужил. Потому что это — лучший ход за всю игру. *** И он стал рассказывать. Гигантский монстр замер напротив Ллойда, его багровый глаз горел ровным, пульсирующим светом, а из пасти лился детский голос — звонкий, увлечённый, с теми самыми интонациями, с какими ребёнок объясняет правила придуманной им самим игры. И правил этих оказалось много. Гораздо больше, чем Ллойд ожидал. Ангел Смерти говорил, а Ллойд писал, и карандаш в его пальцах летал по бумаге с такой скоростью, что блокнот нагрелся. * Первое правило: метка — ключ. Без метки нельзя войти в игру, нельзя выйти из игры, нельзя взаимодействовать с игровым полем. Метка связывает носителя с хозяином. Позволяет чувствовать границы. Позволяет слышать зов. Позволяет быть услышанным. * Второе правило: игра — это прятки. Хозяин игры прячется. Игроки ищут. Если игроки находят хозяина и касаются его — игра заканчивается. Касание означает победу. Но хозяина защищают его дети. Дети — это монстры. Монстры — это те, кто проиграл в прошлых играх или те, кого хозяин создал сам. * Третье правило: у игры есть уровни. Каждый этаж башни — это новый уровень. Чем ниже этаж, тем сложнее. Чем выше — тем безопаснее. Верхние этажи — это «домик», где можно восстановить силы. Но домик не вечен: каждые три дня его границы сужаются на один этаж. Хозяин не может нарушать границы домика, пока они активны. * Четвёртое правило: ресурсы. Вода, еда, оружие, медикаменты — всё это разбросано по этажам. Некоторые ресурсы спрятаны. Некоторые охраняются. Некоторые заражены. Игроки должны проверять всё. Ллойд писал и писал, иногда прерываясь, чтобы потрясти затёкшей рукой, и тогда карандаш выпадал, и он, тихо ругаясь, поднимал его с пола. — Пятое правило: жертвоприношение. Если игрок хочет получить подсказку или дополнительное время в домике, он может принести жертву. Жертва должна быть добровольной. Жертва не может быть игроком с меткой. Жертва становится частью игры — либо ресурсом для гнёзд, либо новым монстром, либо... — Ллойд поднял глаза, ожидая окончания фразы. — ...либо остаётся в резерве. Как те дети. Они — резерв. На случай, если понадобятся новые игроки. * Шестое правило касалось гнёзд — и Ллойд исписал три страницы, пытаясь уместить в блокнот всё, что Ангел Смерти рассказывал о их типах, цветах, стадиях созревания и способах отличить один кокон от другого. Оказалось, что чёрные гнёзда с багровыми прожилками — это инкубаторы для монстров. Тёмно-серые — для превращения людей в новых тварей. А светлые, почти белёсые — те самые, что они нашли в бойлерной — для сохранения. В них люди не умирали и не превращались. Они ждали. Но были и другие. И Ллойд записывал. * Седьмое правило: финал. Игра заканчивается, когда либо все игроки теряют свои метки — добровольно или вместе с жизнью, либо один из игроков находит хозяина и касается его, либо хозяин сам решает закончить игру. Но последнее случается редко. — А можно уточнить? — спросил Ллойд, поднимая руку, как прилежный ученик, и осёкся, поняв, насколько нелепо это выглядит. Но Ангел Смерти, казалось, был в восторге. — Да-да, спрашивай! — Если метка — это ключ, а я свою первую метку вырезал... почему это сработало? Разве она не должна была остаться в крови? — О-о-о! — детский голос зазвенел от удовольствия. — Отличный вопрос! Первая версия метки была поверхностной. Она привязывалась к коже, к тканям, но не к сути. Ты вырезал её — и связь прервалась, потому что носитель ключа был уничтожен. Но вторая версия... Я учёл ошибку. Теперь метка не просто на коже. Она в крови. В костном мозге. В клетках. Ты не сможешь вырезать её снова, Ллойд. Даже если очень захочешь. — А как тогда снять метку? — тихо спросил Ллойд, и его пальцы, державшие карандаш, побелели от напряжения. — Никак, — просто ответил Ангел Смерти с фырканьем. — Метка снимается только со смертью носителя. Или с окончанием игры. Если ты победишь — метка исчезнет сама. Если проиграешь — останется навсегда. Или пока ты не умрёшь. Ллойд медленно выдохнул и записал это. Рука дрогнула, но он не остановился. Потому что это было важно. Потому что это было знание. А знание — единственное оружие, которое у них оставалось. — Ещё вопрос, — Ллойд нахмурился, и его карандаш замер над блокнотом. Он перечитал последнюю запись, обвёл слово «добровольная» в рамочку и поднял глаза на монстра. — Про жертвоприношение. Ты сказал: жертва должна быть добровольной. Но тут есть нюанс. Он чуть склонил голову набок, и в его зелёных глазах зажёгся тот самый опасный огонёк, который обычно предшествовал либо гениальной тактической находке, либо очередному безрассудному поступку. — У нас тут все с метками. Все учёные — с метками. Все полицейские — с метками. Все ниндзя — тоже с метками. Кроме, разве что, Зейна, но он вообще не человек и твоя метка на нём не работает, так что он, наверное, не считается. Итого: жертву приносить некому. Мы не можем жертвовать собой — мы игроки. Мы не можем жертвовать друг другом — все под метками. Значит, опция жертвоприношения для нас закрыта? Он сделал паузу, перелистнул страницу блокнота и продолжил, уже более оживлённо, явно углубляясь в тему: — Но тут есть один интересный момент. Коул — это наш мастер земли, такой широкоплечий брюнет, ты должен его знать, доложил мне, что на шестьдесят восьмом этаже твои дети приносили в жертву гнезду своего же собрата. Упитанного такого. Он был живой, не сопротивлялся, и его аккуратно разобрали и вложили в гнездо. То есть... они приносят в жертву друг друга. И это работает. Гнездо приняло подношение. Ллойд отложил карандаш и посмотрел прямо в багровый глаз. — Отсюда вопрос: если мы свяжем одного из твоих монстров и притащим его к гнезду — это будет считаться добровольной жертвой? Ну, в том смысле, что твои дети явно не возражают, когда их приносят в жертву. Может, у них это вообще честь — быть выбранными? Может, для них «добровольно» означает не «я согласен», а «я не сопротивляюсь»? Потому что если так, то у нас открывается целое окно возможностей. Он замолчал, ожидая ответа, и выражение его лица было предельно серьёзным — как у студента на экзамене, который только что задал профессору вопрос, на который у того может не найтись ответа. — Ой... — Голос Ангела Смерти осёкся. Впервые за весь разговор в нём не было ни напевной радости, ни снисходительной насмешки, ни театрального восторга. Только растерянность. — Об этом я... Как-то... И пошло неясное бормотание — обрывки фраз, которые гигантский монстр, служивший передатчиком, воспроизводил с той же искажённой, рокочущей интонацией, но в них явственно слышалась заминка. Ангел Смерти, судя по всему, никогда не рассматривал своих собственных созданий как потенциальных добровольцев для жертвоприношения. Сама мысль об этом, похоже, застала его врасплох. Ллойд не стал дожидаться, пока он соберётся с мыслями. У него назревали новые вопросы — десятки вопросов, которые роились в голове, как потревоженные пчёлы, и требовали немедленного вылета. Он перелистнул страницу блокнота и, не давая собеседнику опомниться, перешёл в наступление: — Ладно, с жертвами позже разберёмся. У меня следующий вопрос. Пленники. Те, кого вы держите в резерве — дети, взрослые, неважно. Чем вы их кормите? Мы нашли троих детей в коконах. Они были без сознания, но живые. Не истощённые — значит, их чем-то питали. Коконы сами по себе обеспечивают питание? Слизь усваивается через кожу? Или есть какой-то другой механизм? Потому что если мы собираемся спасать остальных заложников, я должен знать, сколько у нас времени до того, как они начнут умирать от голода и обезвоживания. Он даже не сверялся с записями — вопросы лились потоком, перескакивая с темы на тему, но в каждой новой теме была своя жестокая логика. Ангел Смерти попытался что-то ответить, но Ллойд уже поднял руку, прерывая его: — Вопрос номер два. Ты сказал, игра заканчивается, когда мы находим тебя. Но ты не сказал, сколько она длится максимум. У любой игры должен быть таймер. В прятках водящий считает до определённого числа. В шахматах есть контроль времени. Даже в войне на истощение есть точка невозврата, после которой одна из сторон просто разваливается. Сколько длится эта игра? День? Неделя? Месяц? Она бесконечна, пока кто-то не победит? Что будет, если мы просто запрёмся на восемьдесят первом этаже и будем сидеть там, пока не закончится еда? Ты объявишь ничью? Придёшь за нами сам? Или это считается проигрышем? И снова, не дожидаясь ответа, он перешёл к следующему пункту: — Вопрос номер три. Отдых. Ты сказал, что каждые три дня границы домика сужаются на один этаж. Но ты не сказал, есть ли между этими циклами передышка. Хотя бы день, когда мы можем не выходить из домика и не бояться нападения? Потому что люди — не машины. Мы устаём. Нам нужен сон. Еда. Время на обработку ран. Время на то, чтобы просто посидеть и не думать о том, что за дверью орда монстров. Если такого времени нет, то это не игра, а пытка. А ты вроде как хотел именно играть. Он на мгновение замолчал, переводя дыхание, и — не удержался. Следующий вопрос вырвался сам собой, потому что он слишком долго его сдерживал: — И ещё. Про домик. Ты сказал, его границы сужаются каждые три дня на один этаж. Но у нас ситуация ровно противоположная! Мы начинали на восемьдесят первом, а сейчас наш домик продвинулся уже на одиннадцать этажей вниз! Дети, которых мы спасли — они же не могут идти в бой. Они сидят на семьдесят втором, мы забаррикадировали там целый сектор. И это теперь тоже наш домик? Или он считается частью игровой зоны? Потому что если домик может только сужаться, то как мы вообще смогли его расширить? Мы нарушили правила или это тоже часть игры? Он замолчал, чувствуя, как горло пересохло от долгой речи, и посмотрел на монстра. Багровый глаз часто-часто моргал, и в его пульсации читалось что-то, что Ллойд затруднился бы назвать иначе, чем паника. Ангел Смерти явно не ожидал допроса с пристрастием. Ллойд хмыкнул про себя. Бюрократия и полицейские допросы всё-таки научили его кое-чему полезному. — Гармадон, чёрт тебя дери, — пробормотал монстр голосом Ангела Смерти, и в этом голосе не было ни злобы, ни угрозы. Только что-то среднее между восхищением и растерянностью. Как у ребёнка, который придумал игру, а потом столкнулся с тем, что другой игрок знает правила лучше него самого. Ллойд почему-то покраснел. Не от смущения — от неловкости. От абсурдности всей ситуации: он, Зелёный ниндзя, сидит в позе лотоса посреди бойлерной, окружённый ордой монстров, и допрашивает их хозяина по блокноту, как следователь на особо важном допросе. А хозяин — древнее, могущественное существо, назвавшее себя Ангелом Смерти, — отвечает ему детским голосом и, кажется, сам не ожидал, что кто-то будет настолько дотошным. Но ребёнок ответил. На все вопросы. * Сначала про жертвоприношение. Оказалось, что добровольность для монстров действительно работает иначе. Они не имеют индивидуальной воли в человеческом понимании — они часть роя. Если рой решает, что особь должна быть принесена в жертву, особь не сопротивляется. Более того, монстры воспринимают это как высшую форму служения. Так что да, связанный монстр, притащенный к гнезду, будет считаться добровольной жертвой. Ллойд записал это с особым удовлетворением и даже подчеркнул дважды. * Потом про пленников. Коконы действительно питают своих пленников — слизь, в которую они погружены, насыщена питательными веществами и всасывается через кожу. Человек в коконе может находиться в стазисе до двух недель без еды и воды. После извлечения из кокона ему требуется обычная пища и питьё. Ллойд записал и это, мысленно прикидывая, сколько ещё заложников может быть разбросано по этажам и сколько у них времени. * Про длительность игры. Оказалось, что формального таймера нет — игра длится до победы одной из сторон. Но есть скрытое условие: если домик сужается до одного этажа и игроки не могут его покинуть, игра считается проигранной. Ангел Смерти тогда приходит сам — и забирает всех. Ллойд записал это, чувствуя, как по спине пробежал холодок. * Про отдых. Да, между циклами сужения домика есть передышка. Не день, но шесть часов. Шесть часов тишины, когда монстры не атакуют, гнёзда не вылупляются, а границы домика не двигаются. Это время даётся игрокам на восстановление. Но оно не суммируется — если не использовать его, оно сгорает. Ллойд записал и это, обведя в жирную рамку. * И наконец, про расширение домика. Оказалось, что Ллойд и его команда случайно нашли лазейку в правилах, о которой Ангел Смерти сам не подумал. Когда игроки отвоёвывают этажи — не просто проходят через них, а зачищают, баррикадируют и удерживают, — они расширяют границы домика. Это не нарушение. Это тоже часть игры. Просто никто раньше этого не делал. Все предыдущие жертвы просто прятались и ждали смерти. А ниндзя пошли в наступление. Ллойд остервенело писал. Карандаш скрипел по бумаге, строчки прыгали, буквы наезжали друг на друга, но он не останавливался. Он записывал всё: правила, исключения, лазейки, двусмысленности, которые можно будет использовать. Он записывал до тех пор, пока блокнот не закончился, а потом перевернул его и начал писать на обороте последней страницы, потому что информация была слишком важной, чтобы упустить хоть слово. И когда Ангел Смерти закончил отвечать, в бойлерной повисла тишина — но теперь это была не давящая, гнетущая тишина противостояния, а скорее тишина затишья. Как после долгого разговора двух достойных противников, которые наконец поняли правила и готовы играть по-настоящему. — Значит, наш следующий отдых когда? — спросил Ллойд, деловито тыкая карандашом в блокнот. Кончик грифеля оставил на бумаге маленькую чёрную точку. — И какой график между игрой и... отдыхом? Ну, типа... Сколько часов длится игровая фаза и сколько — передышка? Это фиксированный цикл или ты объявляешь перерыв когда захочешь? И ещё... — он на мгновение замялся, но любопытство пересилило, — мне интересно. Ты чем вообще питаешься? Ты же человек? В смысле, ты выглядишь как человек, говоришь как человек, мыслишь как человек. Тебе нужна еда? Вода? Сон? Или ты существуешь исключительно на магии, энергии стихий и детском смехе? Ллойд тараторил, пытаясь замаскировать самый важный вопрос под ворохом менее важных — старый приём, которому его научил ещё мастер Ву, когда учил вести допросы: если хочешь узнать что-то действительно ценное, спрячь это среди рутины. Но Ангел Смерти был хоть и ребёнком, но далеко не глупым. Он расхохотался — звонко, заливисто, и даже огромный монстр, служивший ему голосом, чуть качнулся вперёд. — Ая-яй, Ллойд Гармадон! — пропел он, и в его голосе прозвучала та самая снисходительная насмешка, с которой старший брат журит младшего за попытку стащить печенье. — Ты пытаешься выудить из меня информацию! Хитришь! Прикрываешь важные вопросы неважными, чтобы я не заметил! Он погрозил Ллойду пальцем — вернее, монстр поднял свою огромную когтистую лапу и воспроизвёл этот жест с такой точностью, что Ллойд на мгновение увидел перед собой не чудовище, а того самого беловолосого мальчишку с голубыми глазами. — Прости, — буркнул Ллойд, чувствуя, как уши снова краснеют. Он не привык, чтобы его ловили на подобном. Обычно его допросы работали. Монстр рассмеялся снова, и на этот раз смех был другим — не насмешливым, а почти тёплым. У Ллойда пробежали мурашки по спине. Он не хотел, чтобы Ангел Смерти смеялся так. Ему было гораздо проще, когда тот злобствовал или угрожал. С угрозами он знал, как обращаться. С почти человеческим теплом — нет. Но Ангел Смерти ответил. Про график — игра длится двенадцать часов, отдых — шесть. Цикл фиксированный, но хозяин может сдвинуть его в начале каждого нового цикла, если сочтёт нужным. Следующий отдых начнётся через три часа, если Ллойд и его команда доживут. Ллойд записал это, стараясь не думать о том, что «если доживут» прозвучало буднично, как «если не будет дождя». А потом он ответил про себя. Ангел Смерти был человеком. Ему было девятнадцать лет. Девятнадцать. На два года младше Ллойда. Ллойд медленно отложил карандаш и поднял глаза на монстра. На его лице — перепачканном чёрной кровью, покрытом испариной, с тёмными кругами под глазами от недосыпа — медленно проступило выражение, которое Кай про себя называл «режимом оскорблённого сенсея». Его губы сжались, брови сошлись к переносице, а нос наморщился, будто он учуял что-то неприятное. — Девятнадцать, — повторил он тусклым голосом. — То есть я тут сижу, записываю правила, рискую жизнью, тащу на себе трёх детей, получаю когтями по плечу, не сплю которую ночь подряд, ем холодные консервы, пью растворимый кофе — и всё это устроил мне девятнадцатилетний пацан, который младше меня?! Он скуксился. Именно скуксился — как ребёнок, которому только что сказали, что Дед Мороз — это переодетый сосед, а подарки покупают родители. Это было настолько нелепо, настолько не вязалось с образом грозного лидера ниндзя, что даже монстры, стоявшие вокруг, кажется, ощутили неловкость момента. — Я думал, тебе хотя бы сто лет, — пробормотал Ллойд. — Как всем нормальным злодеям. У Они — тысячелетия за плечами. У Оверлорда — вообще вечность. У моего отца — столетия. А тебе... девятнадцать. Ты младше меня. Я думал, что сражаюсь с древним воплощением тьмы, а ты... ты... Ты даже алкоголь не можешь легально купить! Ты ещё даже не совершеннолетний в некоторых странах! — Вообще-то в Ниндзяго совершеннолетие с восемнадцати! — обиженно возразил Ангел Смерти. — Это не делает ситуацию лучше! Ангел Смерти смеялся. Искренне, от души, как смеются над удачной шуткой. И Ллойд, несмотря на всю абсурдность происходящего, вдруг почувствовал, как напряжение, державшее его в тисках последние несколько часов, немного ослабло. Они всё ещё были врагами. Они всё ещё играли в смертельную игру. Но на мгновение — всего на одно короткое мгновение — они были просто двумя парнями, которые спорили о возрасте. И это было почти нормально. — Ну смотри, — сказал Ллойд, и его голос стал чуть тише, чуть мягче, но в нём всё ещё звенела та самая непреклонная логика, которой он изводил бюрократов в полицейском управлении. — Мы так-то семь дней без передышки. Семь. Дней. Ты сказал, что цикл — двенадцать часов игры и шесть отдыха. Но у нас не было ни одного перерыва с того момента, как мы вошли в башню. Ни единого. Мы бегали, сражались, спасали людей, разбирались с гнёздами, искали воду — и всё это без остановки. Ты нарушил собственные правила. Он захлопнул блокнот, для убедительности хлопнув им по колену. — Я требую перерыв. Прямо сейчас. На шесть часов. По твоим же правилам. Это не просьба, это даже не требование игрока — это констатация факта. Ты объявил игру. Ты установил правила. Ты сам сказал, что хочешь играть честно. Так вот: честная игра подразумевает соблюдение правил обеими сторонами. Если ты не даёшь нам отдых, ты жульничаешь. А какой смысл играть с жуликом? Он замолчал, глядя на гигантского монстра, и его взгляд был твёрдым. Ни тени страха. Ни капли сомнения. Только холодная, расчётливая уверенность человека, который нашёл дыру в контракте и готов использовать её на полную. — Так что, — Ллойд чуть склонил голову набок, молясь всем богам, — может, сейчас время... перерыва на шесть часов? А? Прямо сейчас? Пока моя команда наверху, пока дети в безопасности, пока вода у нас, пока я ещё не истёк кровью и могу дойти до домика на своих ногах? Дай нам эти шесть часов — и мы вернёмся в игру отдохнувшими. Это же в твоих интересах. Уставший противник — скучный противник. Ты сам так сказал. Я помню, я записал. Хочешь, процитирую? — И про шесть часов я наврал, — тихо пробормотал Ангел Смерти, и в его детском голосе проскользнула та самая интонация, с которой ребёнок признаётся, что не до конца выучил урок. Ллойд нахмурился. Его пальцы, всё ещё сжимавшие карандаш, напряглись, а брови сошлись к переносице. — В смысле — наврал? — Ну... — голос замялся, и гигантский монстр, служивший передатчиком, издал низкий, вибрирующий звук, отдалённо напоминающий вздох. — Я не думал, что кто-то будет задавать такие вопросы. Обычно все просто бегают, кричат и умирают. Никто не спрашивал про график. Я придумал цифру на ходу. Шесть часов звучало... эффектно. Символично. Как число зверя, только без трёх шестёрок. — Ты... — начал Ллойд, но осёкся, потому что не знал, злиться ему или смеяться. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, досчитав до пяти. — Ты придумал правила игры, в которую играешь с живыми людьми, на ходу? Импровизируешь? Серьёзно?! — Не все правила! — обиженно возразил Ангел Смерти. — Только некоторые. Мелкие. Я не думал, что они будут важны. — Мелкие?! — Ллойд всё-таки повысил голос. — Время отдыха — это не мелкое правило! Это вопрос жизни и смерти! От него зависит, выживем мы или рухнем от истощения! — Ну вот поэтому я и решил... — Ангел Смерти снова замялся, и в его голосе прорезалось что-то, почти похожее на смущение. — Пусть будет девять. Девять часов отдыха. Не шесть. Девять — хорошее число. Трижды три. Магическое. И за шесть ты даже не выспишься, а я вижу ваши травмы. У тебя плечо кровоточит, у твоего огненного парня — царапина на скуле, у рыжего — нервный тик, у мастера земли — фантомные боли в ноге, у титанового — перерасход энергии. Я всё вижу. Я слежу за вами. И... — он на мгновение замолчал, и в его голосе прорезалась та самая детская, почти невинная радость, — особенно мне нравится ваш рыжий! Как он кричит! «БЛЯТЬ, СТРАШНО!» — передразнил он Джея со слишком пугающей точностью. — Или: «ШМЯК! Я БУДУ СЛЫШАТЬ ЭТОТ ЗВУК ДО КОНЦА ЖИЗНИ!» Это так смешно! Мне очень нравится! Он мой любимый игрок после тебя! Ллойд потёр переносицу, чувствуя, как накатывает головная боль совершенно нового типа — не от ран, не от усталости, а от общения с существом, которое сочетало в себе мощь древнего божества и капризы избалованного ребёнка. — Девять часов, — повторил он. — Хорошо. Мы согласны. С этого момента — девять часов перерыва. — С этого момента, — подтвердил Ангел Смерти. Ллойд поднялся на ноги — медленно, опираясь на катану как на трость, потому что колени затекли от долгого сидения в позе лотоса. Он убрал блокнот и карандаш в нагрудный карман, поправил маску на шее и уже повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился и бросил через плечо: — И на будущее. Правила надо рассказывать в начале игры. До её начала. Не на седьмой день. Не когда одна из сторон уже на грани истощения. Это базовый принцип любой игры — от шахмат до пряток. Ты же любишь игры? Вот и играй по правилам. Всегда. А не только когда тебя поймали на вранье. — Вы были напуганы, — тихо ответил Ангел Смерти, и в его голосе не было ни насмешки, ни злорадства. Только простая констатация факта. — Когда вы вошли, вы были слишком напуганы, чтобы слушать правила. Вы бы всё равно их не запомнили. Страх заглушает разум — ты же знаешь. Я ждал, пока кто-нибудь из вас будет готов услышать. И ты услышал. Ллойд замер на мгновение, переваривая эти слова. Потом коротко кивнул — то ли соглашаясь, то ли просто принимая к сведению, — и пошёл к двери запасного выхода. Монстры расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Ни один не попытался напасть. Ни один не протянул когтистую лапу. Приказ хозяина был ясен: перерыв начался, и Ллойд шёл сквозь орду, как сквозь строй почётного караула — израненный, уставший, но с блокнотом, полным правил, и с девятью часами отдыха в запасе. *** Дверь запасного выхода закрылась за Ллойдом с тихим, почти ласковым щелчком. Он сделал шаг в темноту пожарной лестницы, ещё один — и остановился. Прислонился спиной к холодной бетонной стене, чувствуя, как дрожат колени. — Выдохни, — прошептал он сам себе. — Просто выдохни. Он попытался. Воздух вышел из лёгких прерывистым, сдавленным толчком, и вместе с ним ушло напряжение, державшее его на ногах последние полчаса. Катана выпала из ослабевших пальцев и со звоном покатилась по ступенькам. Колени подогнулись, и Ллойд медленно, словно в замедленной съёмке, сполз по стене на пол. Он не потерял сознание — просто тело отказалось подчиняться. Ноги стали ватными. Руки — пудовыми. Перед глазами плыли цветные круги, и он моргнул, пытаясь сфокусироваться, но веки были слишком тяжёлыми. Плечо горело. Старая рана на ноге ныла. Спина, ещё не оправившаяся после вчерашней ночи, протестующе гудела. Но он был жив. Он был жив, и у него было девять часов отдыха, и где-то там, наверху, его ждали. — Кай, — прошептал он, даже не осознавая этого, и провалился в серую, вязкую пустоту где-то на грани между сном и обмороком.