Ты отдохни.

А тем временем внизу, у подножия башни Борга, всё было взято под контроль. Периметр оцепили полицейскими машинами, выставили кордоны, натянули жёлтую ленту, за которую гражданским вход был строго воспрещён. Прожекторы заливали площадь холодным белым светом, и в этом свете башня казалась не просто зданием, а гигантским надгробием, уходящим шпилем в низкие осенние облака. Где-то там, наверху, уже неделю шла война, о которой внизу почти ничего не знали. Но народ всё равно пробивался. Каждый день. Каждую ночь. Родственники пропавших, журналисты, просто неравнодушные — они приходили к полицейским шатрам, требовали новостей, умоляли, угрожали, плакали. Полицейские устали от этого не меньше, чем от самой осады. Они повторяли одно и то же: «Информации нет. Ведутся работы. Ждите официальных заявлений». Но люди не хотели ждать. Одной из таких стала Гейл Госсип. Звезда «New Ninjago TV», самая известная, самая скандальная, самая вездесущая журналистка Ниндзяго — она пробилась туда, куда не мог пробиться никто. Не потому что у неё был пропуск. Не потому что её кто-то пригласил. А потому что Гейл Госсип имела нюх на сенсации и абсолютное, непробиваемое бесстыдство. Когда она вошла в штабную палатку, где шло собрание комиссаров, в помещении на мгновение повисла тишина. Трое мужчин в форме — комиссар главного управления, его заместитель и начальник оперативного отдела — замерли над картой башни с красными отметками. Они подняли головы и уставились на незваную гостью с тем самым выражением, с каким смотрят на стихийное бедствие, которое невозможно предотвратить, но можно попытаться пережить. — Добрый вечер, господа, — произнесла Гейл, поправляя микрофон на лацкане безупречно сидящего жакета. Её улыбка была ослепительной и совершенно не предвещала ничего хорошего. — Надеюсь, я не помешала? У меня есть несколько вопросов к тем, кто, как говорят, контролирует ситуацию. — Гейл Госсип, — полицейский взвыл, и в этом звуке смешались все возможные оттенки отчаяния, какие только способен издать человек, застигнутый врасплох самой известной журналисткой Ниндзяго. Он схватился за голову и посмотрел на коллег в поисках поддержки, но те лишь отвели глаза, делая вид, что очень заняты изучением карты. Никто не хотел связываться с Гейл Госсип. Это было всё равно что добровольно сунуть голову в пасть дракону. — Запись не ведётся, — сообщила Гейл, нежно и невинно поправляя микрофон на лацкане. — Пока. — Она сделала паузу, и это «пока» повисло в воздухе, как дамоклов меч. — Но вопросы у меня есть. И лучше на них ответить честно. Она обвела взглядом собравшихся — каждого по очереди, — и под её пристальным взором даже самые закалённые офицеры почувствовали себя школьниками, не выучившими урок. — Заключим сделку? — продолжила Гейл, и её улыбка стала чуть шире, чуть опаснее. — Я получаю полную, стопроцентную информацию — всё, что вы знаете о ситуации в башне. Без купюр. Без «мы не можем это комментировать». Без «это засекречено». А в обмен… — она картинно приложила руку к груди, — …я, если понадобится, сглаживаю углы в репортажах. Люди хотят правды, господа. И если они не получат её от вас — они получат её от меня. Но уже без всяких «сглаживаний». Комиссары переглянулись. В палатке повисла тишина, нарушаемая только приглушённым гулом генераторов снаружи и отдалёнными голосами толпы. — Это шантаж, — тихо сказал заместитель. — Это журналистика, — поправила Гейл, не переставая улыбаться. — Так что скажете, господа? Сделка? Или мне включить запись и начать задавать вопросы в прямом эфире? У меня как раз через пятнадцать минут выход в студию. — Сделки не будет! — отрезал главный комиссар, ударяя ладонью по столу. Карты подпрыгнули, кружки с остывшим кофе звякнули, а Гейл Госсип лишь приподняла бровь, ничуть не впечатлённая этой вспышкой.

И в этот момент полог шатра откинулся.

— О, нет-нет, — раздался голос, спокойный, но со стальными нотками. В шатёр заглянула брюнетка. Она не просила разрешения войти. Не извинялась за вторжение. Она просто стояла в проёме, и в её руке лениво подбрасывались саи. Оружие прокручивалось в воздухе — раз, другой, третий, — и каждый раз она ловила его, не глядя, кончиками пальцев. Движения были плавными, почти скучающими, но в этой скуке было что-то опасное. Что-то, что заставило всех присутствующих замереть. — Вы обязаны, комиссары, — продолжила она, переступая порог и давая пологу упасть за спиной. — Хотя бы мне. Гейл Госсип, которая до этого держала в напряжении весь штаб, на мгновение потеряла дар речи. Она смотрела на вошедшую с тем самым выражением, с каким акула смотрит на другую акулу, заплывшую на её территорию. — Мы, наверное, не знакомы? — спросила журналистка, прищурившись. — Ваше лицо кажется мне смутно знакомым… — О, это легко исправить, — брюнетка улыбнулась — холодно, остро, как лезвие её саев. — Я Ния Уокер. Жена Джея Уокера. А ещё — ниндзя воды. Мастер стихии. И, — она перевела взгляд на комиссаров, и те непроизвольно отступили на полшага, — я очень, очень хочу знать, что происходит в этой башне. Потому что там мой муж. Мой брат. Мои друзья. Моя семья. И я ждала неделю. Неделю, господа. Моего терпения больше нет. *** Тем временем группа наверху двигалась к своей цели с той скоростью, которую позволяли усталые ноги, трое спасённых детей и несколько баллонов с водой. Этаж за этажом, пролёт за пролётом — каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Джей, тащивший на себе девочку и два баллона, начал сдавать первым. Его дыхание стало хриплым, ноги заплетались, а лицо приобрело цвет старой бумаги. На сорок четвёртом этаже их встретил Коул. Он спускался сверху — спокойный, широкоплечий, как скала, которая никогда не сдвинется с места. Его появление было настолько обыденным, будто он вышел на утреннюю пробежку, а не спускался через полздания, кишащее монстрами. Впрочем, все монстры были внизу, с Ллойдом. — Я за вами, — коротко сказал он, оценивая обстановку. Его взгляд скользнул по запыхавшемуся Джею, по бледному Каю с мальчиком на руках, по Зейну с подростком, по полицейским, едва волочащим баллоны с водой. — Давайте сюда ребёнка. И воду. Вы на ладан дышите. Джей без единого слова возражения — что само по себе было тревожным знаком, потому что Джей всегда находил силы спорить, — передал девочку в руки Коула. Мастер земли принял её бережно, как величайшую драгоценность, и девочка, всё ещё дрожащая, но уже не плачущая, доверчиво прижалась к его широкой груди. — Откуда она? — тихо спросил Коул, хотя по рации уже слышал обрывки разговора. — И второй? И третий? Вы что, детский сад нашли? — В гнёздах, — выдохнул Джей, передавая ему ещё и пару баллонов с водой. Коул молча закинул их на плечо, будто те ничего не весили. — Они были в гнёздах, Коул. Не все гнёзда для монстров. Некоторые — для людей. Ллойд вскрыл одно и чуть не зарубил мальчика. Потом мы нашли ещё двоих. Они… они просто дети. Их похитили и засунули в коконы. Коул нахмурился, переводя взгляд на Кая, который как раз передавал первого мальчика подоспевшему Дэвису — тот, к чести своей, уже отдышался в безопасном домике, оставил там свою ношу и спустился обратно, чтобы помочь. — Дэвис, — коротко сказал Кай, и полицейский кивнул, принимая спящего мальчика на руки. — Я донесу, мастер Кай. Отдыхайте пока. — Я в порядке, — отрезал Кай, но его голос звучал глухо, а руки, освободившись от ноши, мелко дрожали. — Ага, конечно, — фыркнул Джей, перебрасывая руку через плечо Коула и наваливаясь на него всем весом. — Мы все в порядке. Просто замечательно. Лучше не бывает. Знаешь, Коул, я тут подумал: если мы выживем, я напишу книгу. «Как не сойти с ума в осаждённой башне: практическое руководство для чайников». Глава первая: если слышишь шмяк — не смотри вниз. Глава вторая: если твой лидер лезет вперёд — дёрни его за шиворот. Глава третья… — Джей, — перебил Коул, поправляя девочку на руках и начиная размеренное движение вверх по лестнице. — Ты несёшь чушь. Это хорошо. — Почему это хорошо?! — возмутился синий ниндзя, не делая попытки убрать руку с его плеча. — Потому что когда ты несёшь чушь, ты ещё жив, — резонно ответил Коул. — Когда замолчишь — вот тогда я начну волноваться. — О, — Джей моргнул, переваривая информацию. — Тогда я буду нести чушь всю дорогу. У меня её много. Очень много чуши. Запасы на год вперёд. Хочешь, расскажу про сравнительную анатомию монстров и куриц? Я тут провёл кое-какие параллели… — Не хочу, — хором ответили все, включая Зейна, который до этого молчал. — Зря. Это очень познавательно. Значит так: курицы, как и монстры, имеют свойство размножаться в геометрической прогрессии, и если мы не найдём способ остановить этот процесс, через месяц Ниндзяго будет оккупировано не только монстрами, но и одичавшими курицами, которые… — Джей, — снова перебил Коул, но теперь в его голосе слышалась тень улыбки. — М? — Я рад, что ты жив. Джей замолчал на мгновение, а потом его лицо, всё ещё бледное и перемазанное грязью, озарилось слабой, но искренней улыбкой. — Я тоже рад, что я жив. И что ты жив. И что вы все живы. Кроме монстров. Их я не рад. Но Ллойд… — он осёкся, и улыбка быстро, как закат, померкла. — Ллойд там один. — Он справится, — твёрдо сказал Кай, и его голос прозвучал так уверенно, что никто не осмелился возразить. Но про себя он добавил, так тихо, что никто не услышал: «Пожалуйста, справься. Пожалуйста, вернись». И они пошли дальше — наверх, к восемьдесят первому этажу, к домику, к безопасности. Впереди был отдых. Заслуженный, выстраданный, выторгованный их лидером. Оставалось только дойти и дождаться его возвращения. *** Кай посмотрел на Зейна. Они уже были на семидесятом этаже, почти в безопасности, почти в домике, который начинался с семьдесят второго — там, где за баррикадами ждали спасённые дети, учёные, полицейские. Ещё два этажа — и они на месте. Ещё два этажа — и можно будет рухнуть на пол. Но Кай не мог ждать. — Зейн, — его голос прозвучал резко, требовательно. Он остановился посреди лестничного пролёта, и мальчик на руках Дэвиса, который шёл следом, испуганно вздрогнул, но сразу уткнулся куда-то ему в плечо. — Сколько Ллойд уже там? Десять минут давно вышли, да?! Да?! Он не ждал ответа. Он уже знал ответ. Десять минут прошли. Прошли, пока они бежали, пока передавали детей, пока Коул спускался к ним навстречу, пока Джей ныл о курицах. Десять минут давно истекли, и Ллойд не появился. Не вышел на связь. Не дал о себе знать. — Боже, что я наделал, — прошептал Кай, и его лицо исказила гримаса такой боли, что Коул, стоявший рядом, инстинктивно шагнул ближе. — Он там один. Один против всей орды. Я должен был остаться! Я должен был настоять! Почему я его послушал?! Почему я всегда его слушаю, когда он говорит мне уходить?! Он схватился за голову обеими руками, сминая волосы, и его дыхание стало прерывистым, частым — на грани панической атаки. — Кай, — тихо и спокойно произнёс Зейн. — Я сканирую лестничные пролёты. Подожди. — Я не могу ждать! Скажи мне, что ты видишь его тепловую сигнатуру! Он идёт?! Он на лестнице?! Зейн молчал ровно три секунды — для его процессора это была вечность, — а потом его лицо озарилось тем самым едва уловимым выражением, которое можно было принять за облегчение. — Я фиксирую тепловую сигнатуру мастера Ллойда. Он находится на тридцать девятом этаже. Он не идёт. Он лежит. — Лежит?! — голос Кая сорвался на крик. — Его сердце бьётся. Дыхание ровное. Судя по показаниям, он либо спит, либо потерял сознание от истощения. Признаков активного кровотечения нет. Угрозы жизни… нет. Я повторяю: угрозы жизни нет. Он жив, Кай. Просто выдохся. Кай замер. Его руки, всё ещё сжимавшие волосы, медленно опустились. Грудь вздымалась и опускалась рывками, но в глазах, только что полных паники, начало проступать что-то похожее на надежду. — Он жив, — повторил он шёпотом, будто пробуя эти слова на вкус. — Он жив. Он просто… лежит. — И судя по тому, что тепловая сигнатура неподвижна уже несколько минут, а монстры не проявляют агрессии, — добавил Зейн, — я могу предположить, что ему удалось договориться о перемирии. Или, что более вероятно, он каким-то образом выторговал у Ангела Смерти передышку. В любом случае, ближайшие часы нам ничего не угрожает. — Я иду за ним, — отрезал Кай, разворачиваясь к лестнице. — Нет, — твёрдо сказал Коул, преграждая ему путь. — Ты идёшь наверх. Ты еле на ногах стоишь. Если ты спустишься туда, к нему, и по дороге потеряешь сознание от истощения, он мне этого не простит. А я не прощу себе. Дэвис, забери у него оружие. — Что?! — возмутился Кай. — Дэвис! Полицейский, всё ещё державший на руках спящего мальчика, беспомощно посмотрел на Коула, потом на Кая, потом снова на Коула — и не двинулся с места. Они еще спорили, но в итоге Кай победил. — Ладно, — сдался Коул, хотя каждый мускул его тела кричал о том, чтобы бежать вниз, к Ллойду. — Но мы идём вниз. Все вместе. Спускаемся до ближайшего этажа над ним и ждём. Я не пойду на этаж, пока он не будет со мной. Я не брошу его там одного. — Вот это правильное решение, — кивнул Смит, вздыхая и капюшон колыхнулся. — Зейн, какой этаж? — Тепловая сигнатура мастера Ллойда находится на тридцать девятом этаже. Рекомендую спуститься на сороковой и дожидаться его пробуждения там. Мы можем организовать временный пост и при необходимости быстро оказать помощь. — Отлично, — Кай уже разворачивался, готовый бежать вниз. — Дэвис. Передашь детям, что мы скоро вернёмся. Рик, Майлз — вы тоже оставайтесь. Вода у вас, дети у вас. Мы скоро. — Принято, — хором ответили полицейские и, не сговариваясь, двинулись вверх по лестнице. А Кай, Коул, Зейн и Джей — потому что Джей, несмотря на всю свою усталость, даже не подумал остаться, — побежали вниз. Туда, где на холодном бетонном полу тридцать девятого этажа лежал их лидер, их друг, их семья. Ллойд. Который выторговал им девять часов мира. Который заслужил, чтобы его встретили не пустые стены, а родные лица. *** — А мы его не донесём? — спросил Коул, перепрыгивая через ступеньку с той же невозмутимостью, с какой обычно спрашивал, что сегодня на ужин. — Ллойд вроде лёгкий. Не тяжёлый. Поднимем без проблем. Все, не переставая бежать, синхронно повернули головы и посмотрели на Коула. В лестничном пролёте повисла та самая, особенная тишина, которая бывает только тогда, когда кто-то сболтнул лишнего и ещё не осознал этого. Кай кашлянул. Его щёки, всё ещё бледные после недавней паники, медленно начали наливаться краской. — Ты откуда это знаешь? — Я… — Коул осёкся и чуть не споткнулся о ступеньку. Его лицо, обычно невозмутимое, как горный утёс, приобрело оттенок, подозрительно близкий к цвету его кимоно. — Ну… Я его как-то тащил на спине. Один раз. Может быть, два. Во время тренировок. Когда он вырубался от усталости. Я его относил в комнату. — И как часто это случалось? — прищурился Джей, и в его голосе зазвенело то самое любопытство, которое не могла заглушить даже смертельная усталость. — Достаточно часто, чтобы я запомнил его вес на себе, — буркнул Коул, ускоряя шаг и стараясь смотреть строго вперёд. — Он лёгкий. Килограмм шестьдесят пять, может, семьдесят с экипировкой. Я могу поднять его одной рукой. — Ты поднимал нашего лидера одной рукой? — уточнил Джей, наслаждаясь моментом. — Как мешок с картошкой? — Как драгоценный мешок с картошкой! — огрызнулся Коул. — И хватит об этом! Мы вообще-то спасать его идём, а не обсуждать мои отношения с его весом! — Я это запомню, — тихо сказал Кай, и в его голосе не было ни ревности, ни злости. Только странная, тёплая, облегчённая благодарность. — Спасибо, Коул. За то, что присматривал за ним тогда. И сейчас. Коул только фыркнул что-то неразборчивое, но его плечи расслабились, а шаг стал чуть легче. И они продолжили спуск. — Только весит он примерно шестьдесят четыре, — пробормотал Кай, и его губы дрогнули в лёгкой, едва заметной усмешке. — Прекрасный вес. Серьёзно. Когда я впервые его… ну, когда мы только начали… — он осёкся, понимая, что сболтнул лишнего, но отступать было поздно. Кай потрепал свои волосы. — В общем, я думал, честно думал, что он будет весить ну… семьдесят пять. Или больше. Ну, знаете, лидер, Зелёный ниндзя, сражался с Оверлордом, должен быть тяжёлым и мощным, как танк. А он… лёгкий. Как птица. Когда я впервые его поднял, я чуть не подбросил его до потолка, потому что ожидал совсем другого сопротивления. Он замолчал, глядя на пролёты, мелькающие перед глазами, и на его лице появилось то самое выражение, которое Коул про себя называл «режимом влюблённого идиота» — смесь нежности, смущения и гордости. Джей, который бежал чуть позади, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, но под суровым взглядом Коула мгновенно превратил его в кашель. Зейн, однако, не счёл нужным скрывать свои наблюдения. — Это логично, — заметил он ровным голосом. — Мышечная масса мастера Ллойда оптимизирована для скорости и гибкости, а не для грубой силы. Кроме того, его костная структура, унаследованная от Они, имеет повышенную прочность при пониженной плотности. Он весит меньше, чем выглядит, и бьёт сильнее, чем кажется. Это делает его идеальным бойцом ближнего боя. Коул, который до этого молчал, вдруг поднял голову и посмотрел на стену с отсутствующим выражением лица, как делал всегда, когда погружался в воспоминания. — Я помню, как нёс его в первый раз, — тихо сказал он. — Это был трудный месяц. Бесконечные миссии, отчёты, он почти не спал. А потом просто вырубился прямо на тренировке — стоял, стоял и упал. Я поймал его до того, как он ударился головой об пол. И понёс в комнату. И… Ну… — Коул запнулся, его голос стал ниже, глубже, — он был таким лёгким. Слишком лёгким для того, кто нёс на себе весь мир. Я тогда подумал — как же так? Как этот маленький, лёгкий человек тащит на себе всё? Нас всех? Всю ответственность? И в тот момент я понял, что никогда не смогу быть лидером. Потому что для этого нужна не сила. Нужно что-то другое. Что-то, чего у меня нет. Повисла тишина, нарушаемая только топотом ног по бетонным ступеням. Даже Джей не нашёлся с шуткой. Кай посмотрел на Коула долгим взглядом, и в его карих глазах было что-то, чего Коул не ожидал увидеть — не ревность, не соперничество, а понимание. — Знаешь, Коул, — тихо сказал Кай, — если бы Ллойд тебя сейчас слышал, он бы сказал, что ты один из лучших людей, которых он знает. И что без тебя он бы не справился. Он вообще без нас всех не справляется. Просто он единственный, кто этого не понимает. — Поэтому мы и идём за ним, — закончил Зейн, пожимая плечами. — Потому что он лидер, которому нужна команда. И мы — команда, которой нужен лидер. — И мы идём за ним, потому что он лёгкий и мы можем дотащить его до кровати, когда он снова вырубится, — резюмировал Джей, фыркая. — Что, судя по всему, происходит прямо сейчас. Так что давайте поторопимся. *** А после Кай первым влетел на площадку тридцать девятого этажа и замер, увидев блондина. Тот лежал на холодном бетонном полу, прислонившись спиной к стене, в неестественной, сломанной позе — так, как упал, когда силы окончательно покинули его тело. Катана валялась в нескольких шагах от безвольно разжавшейся ладони. Светлые волосы разметались по лицу, слипшиеся от пота и чужой чёрной крови. Маска, сорванная с лица, болталась на шее. Глаза были закрыты, губы чуть приоткрыты, дыхание — поверхностное и неровное. Плечо, по которому пришёлся удар когтистой лапы, всё ещё сочилось кровью, пропитывая ткань кимоно темнеющим пятном. Кай опустился перед ним на корточки одним слитным, текучим движением. Его пальцы, ещё минуту назад дрожавшие от паники, теперь были твёрдыми и уверенными. Он осторожно взял Ллойда за плечи, разворачивая к себе, прижал два пальца к сонной артерии — туда, где под бледной кожей бился пульс, — и замер, считая. Раз. Два. Три. Четыре. Живой. Ровный, устойчивый пульс. Дыхание есть. Кровотечение — поверхностное, не артериальное. Он просто выдохся. Просто упал. Просто уснул там, где стоял. Кай выдохнул — долгим, прерывистым выдохом, в котором смешались облегчение, страх, ярость, любовь и ещё миллион чувств, которым он не мог подобрать названия. А потом поднял Ллойда на руки. Легко. Без усилий. Тренировки, будь они тогда неладны, давали о себе знать: он мог бы пронести его так через всю башню и даже не запыхаться. От Ллойда пахло кровью, дымом, потом и чем-то острым, но под всем этим Кай чувствовал тот самый, родной, знакомый до дрожи запах, который не спутал бы ни с чем. Запах его зелёнки. — Я тебя забрал, — прошептал он, прижимая Ллойда к груди. — Всё. Ты в безопасности. Я тебя забрал. Парень не ответил — он был слишком глубоко в отключке, — но его голова сама собой склонилась к плечу Кая, и он тихо, едва слышно вздохнул во сне. Джей тем временем наклонился и подобрал с пола блокнот, выпавший из кармана Ллойда при падении. Он открыл его — просто чтобы проверить, не пострадал ли, — и присвистнул. Громко. С чувством. Так, как присвистывают, когда видят что-то совершенно неожиданное. — Нифига себе! — выдохнул он, перелистывая страницы. — Вы только посмотрите на это! Тут всё! Все правила! Про метки, про гнёзда, про жертвоприношения, про циклы, про отдых! И даже про возраст Ангела Смерти! Ему девятнадцать, парни! Девятнадцать! Этот всемогущий повелитель монстров — малолетка! — Дай сюда, — Коул протянул руку и взял блокнот. Он пробежал глазами по записям, и его брови поползли вверх. — Здесь всё, что нам нужно. Чёрт, Ллойд, ты серьёзно? Ты устроил ему допрос с пристрастием? Посреди бойлерной? В окружении орды? — Он покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то среднее между восхищением и недоверием. — Ты псих, Гармадон. Клинический псих. Но гениальный псих. — Девять часов, — прочитал он вслух и поднял глаза на остальных. — У нас есть девять часов отдыха. Это официально. С этого момента. Так что двигаем наверх, в домик, укладываем его в кровать и спим. Все. Без возражений. — Я не устал, — автоматически сказал Кай, хотя его руки, державшие Ллойда, заметно дрожали. — Врёшь, — хором ответили Джей, Коул и Зейн. — Заткнитесь. — Идём. И они пошли наверх: Кай с Ллойдом на руках, Джей с блокнотом, прижатым к груди как величайшее сокровище, Коул — прикрывающий тыл и готовый подхватить любого, кто начнёт падать, и Зейн — сканирующий пространство и отсчитывающий этажи до дома. *** Ния продолжила. Её голос звучал ровно, почти буднично, но в нём было что-то такое, от чего даже Гейл Госсип — сама Гейл Госсип, которая не боялась ни бога, ни чёрта, ни прямого эфира — предпочла сделать шаг назад и не вмешиваться. — Мне не давали связаться с собственным мужем, братом и командой. С лидером! — Она чуть повысила голос на последнем слове, и саи в её руке перестали вращаться. Теперь она держала их крепко, по одному в каждой руке, и холодный металл поблёскивал в свете ламп. — А я, между прочим, тоже ресурс. Я мастер воды. Я самурай. Я сражалась с Они, с пиратами, с захватчиками из других миров. И этот ресурс, — она обвела лезвием сая дугу, указывая на полицейских, на комиссаров, на карты и сводки, — сейчас находится в крайне нестабильном состоянии. Комиссар дёрнулся было что-то сказать, но Ния не дала ему и рта открыть. — Без лидерского вмешательства, — продолжила она, и её голос стал тише, но от этого только опаснее, — я могу натворить… всякого. Например, случайно заморозить все компьютеры в этом шатре. Или устроить локальный потоп. Или, — она сделала шаг вперёд, и лезвие сая оказалось в опасной близости от груди ближайшего офицера, — что-нибудь более… личное. Но только мне за это ничего не будет. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которую Кай называл «улыбкой айсберга»: красиво, холодно и смертельно опасно для всего, что окажется слишком близко. — Меня признают как действовавшую в состоянии аффекта. Неделя без связи с семьёй, беременность, гормоны, стресс — любой адвокат размажет обвинение в лепёшку. Да и… — она пожала плечами с деланым безразличием, — я ниндзя. Сотню раз спасала этот город. Думаю, что меня смогут прикрыть. А вот вас, господа… Вас никто не прикроет, если я сейчас выйду отсюда и расскажу прессе, что вы скрываете информацию от семей заложников. Гейл Госсип, которая всё это время молча стояла в углу и наблюдала за происходящим с выражением человека, получившего неожиданный подарок на Рождество, тихо присвистнула. — Мне нравится эта женщина, — тихо пробормотала она себе под нос. Улыбнулась весело. — Определённо нравится. *** Учёные засуетились мгновенно — так, словно только и ждали момента, когда смогут быть по-настоящему полезными. Доктор Араш раздавал команды тихим, но твёрдым голосом, и его коллеги, ещё вчера дрожавшие от каждого шороха, теперь действовали чётко и слаженно. За неделю, проведённую в осаждённой башне, они научились не только бояться, но и работать под давлением. Женщина-учёный, та самая, что когда-то слишком навязчиво флиртовала с Ллойдом, теперь склонилась над Коулом, который наконец позволил себе сесть и вытянуть затёкшие ноги. Его рана на ноге, старая, но всё ещё дававшая о себе знать, требовала перевязки. Девушка — медсестра обрабатывала ссадины на лице Джея — тот сидел смирно, что было на него совершенно не похоже, и только тихо шипел, когда антисептик попадал на открытую кожу. Зейну, который нуждался не столько в медицинской помощи, сколько в энергосбережении, предложили подключиться к резервному генератору, и ниндройд, коротко кивнув в знак благодарности, замер у стены, погружаясь в режим подзарядки. А Кай сидел на корточках рядом с диваном, на котором лежал Ллойд, и сосредоточенно рылся в его многочисленных карманах. Его пальцы нащупывали то одно, то другое, и с каждой новой находкой его лицо выражало всё более глубокое недоумение. — Что. У него. В карманах? — пробормотал он, вытаскивая на свет смятый энергетический батончик. — Это что, батончик? Почему он лежит отдельно от остальной еды? Он что, прятал его? От кого? Он сунул батончик обратно и полез в следующий карман. Его пальцы нащупали что-то скользкое, квадратное, и Кай, не глядя, вытащил это на свет. Презерватив. В яркой, красно-золотой упаковке. Кай замер. Его уши начали медленно, но верно наливаться краской. Он быстро сунул находку обратно, надеясь, что никто не заметил. Но Джей заметил. — О-о-о! — протянул он, не обращая внимания на медсестру, которая как раз проверяла его раны, которых не было. — Опять?! Он что, весь вагон ими закупил?! — Заткнись, Джей, — прошипел Кай, но его собственные губы уже дёргались в предательской улыбке. Он цокал недовольно — потому что в карманах царил хаос, достойный поля боя после сражения. Обрывки бинтов, смятые бумажки с какими-то заметками, огрызок карандаша, пустая упаковка от пластырей, ещё один презерватив (на этот раз в синей упаковке — Кай закатил глаза и молча сунул его обратно), горсть сюрикенов, которые каким-то образом оказались в одном кармане с энергетическим батончиком, и пробирки. Те самые. Три штуки, вакуумные, с завинчивающимися крышками. Внутри каждой пульсировала багровым чёрная, вязкая слизь — образцы из гнезда, которые Ллойд собирал, пока остальные набирали воду. Кай осторожно, двумя пальцами, вытащил пробирки и поднял их так, чтобы доктор Араш, который как раз закончил перевязку плеча Ллойда, мог их увидеть. — Доктор, — позвал он, и его голос прозвучал устало, но гордо. — Это вам. Ллойд просил передать. Образцы из гнезда. Слизь. Он сказал, что вы будете в восторге. Араш замер. Его глаза, уставшие и покрасневшие от недосыпа, медленно расширились. Он смотрел на пробирки так, как ребёнок смотрит на самый желанный подарок в праздничное утро. — Это… — он запнулся, не в силах подобрать слова. — Это именно то, что нам нужно! Живой образец слизи гнезда! С багровой пульсацией! Господи, Кай, вы даже не представляете, что вы нам принесли! Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! Он схватил пробирки, прижал их к груди и убежал в сторону лаборатории, даже забыв попрощаться. Кай проводил его взглядом, потом перевёл глаза на спящего Ллойда и тихо усмехнулся. — Ты невыносим, — прошептал он, убирая прядь волос с его бледного лба. — Даже в отключке ты умудряешься делать свою работу. И, наклонившись, осторожно поцеловал его в висок — туда, где пульсировала тонкая голубая жилка, подтверждавшая, что сердце всё ещё бьётся, что он всё ещё здесь, что они все всё ещё вместе. *** Кай дождался. Это было долго — мучительно, бесконечно долго, — но он дождался. Сначала в душ ушли полицейские: Рик, Майлз и Дэвис, которые всё ещё чувствовали себя неловко после всего пережитого и отчаянно нуждались в том, чтобы смыть с себя запах страха. Потом — Джей, который провёл в душе ровно две минуты и двенадцать секунд (Зейн засёк) и всё это время что-то оживлённо рассказывал сам себе. Потом — Коул, который молча принял свою порцию горячей воды и вышел оттуда с таким выражением лица, будто только что посетил спа-салон. Зейн, не нуждавшийся в душе, подключился к генератору и ушёл в режим подзарядки. Учёные и полицейские постепенно разбрелись по своим углам, оставив комнату отдыха в распоряжении ниндзя. К тому времени Ллойд проснулся. Он лежал на диване, укрытый чьей-то курткой, и морщился от боли в плече, которую приглушили обезболивающим, но не убрали полностью. Его глаза были мутными, расфокусированными, и он медленно обвёл комнату взглядом, пытаясь понять, где находится. Увидел Коула, сидящего в массажном кресле с закрытыми глазами. Увидел Джея, который, замотанный в полотенце, что-то тихо обсуждал с Зейном. Увидел только ниндзя. Значит, они были в своей комнате — той самой, где стояли диваны, музыкальный автомат и бильярдный стол. Их убежище. Их домик. Кай, заметивший, что Ллойд открыл глаза, немедленно оказался рядом. Он не сказал ни слова — просто наклонился, подхватил Ллойда на руки и усмехнулся, глядя на его нахмуренное лицо. — Это сон? — пробормотал Ллойд, сонно и вяло моргая. Его голос был хриплым, сонным, дезориентированным. — Поставь на ноги. Я сам могу… — Тебя надо помыть, — спокойно ответил Кай, уже направляясь в сторону душевой. Ллойд застонал, всё ещё не до конца понимая, что происходит. Он морщился, пытался устроиться удобнее, но его тело, измученное битвой, отказывалось сотрудничать. А потом слова дошли. Медленно, как вода сквозь трещину в плотине. Помыть. Тебя. Надо. Он дёрнулся так резко, что Кай чуть не выронил его. — КАЙ! КАКОЙ — МЫТЬ?! МЕНЯ?! ТЫ?! С УМА СОШЁЛ? Поставь! Меня! — Тише, зелёнка. Ты весь в крови. Своей и чужой. Пахнешь дымом, потом и бог знает чем ещё. Ты не можешь лечь спать в таком состоянии. Это антисанитария. — Я сам! Я могу сам! Я взрослый человек! Я лидер! Я… — Ты ранен, — оборвал его Кай, и в его голосе прозвучала та самая непреклонность, против которой у Ллойда не было аргументов. — У тебя плечо разодрано, ты еле на ногах стоишь, и если ты сейчас попытаешься мыться самостоятельно, ты упадёшь, ударишься головой и снова потеряешь сознание. Я этого не допущу. Так что выбор у тебя простой: либо я помогаю тебе помыться, либо мы идём к Арашу и ты объясняешь ему, почему отказался от помощи. Ллойд открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что, чёрт возьми, Кай был прав. Он ненавидел, когда тот был прав. — Я могу хотя бы сам раздеться? — буркнул он, чувствуя, как щёки наливаются предательским румянцем. — Раздевайся, — разрешил Кай, опуская его на ноги перед дверью душевой. — Но если я увижу, что ты теряешь равновесие, я вмешаюсь. Понял? — Понял, — пробормотал Ллойд, отводя глаза. И, уже тише, почти шёпотом: — Спасибо. — За что? — За то, что пришёл. За то, что ждал. За то, что… не бросил. Кай ничего не ответил. Он просто шагнул ближе, осторожно поцеловал Ллойда в лоб и открыл дверь душевой. — Давай. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим твой позор. — Ты невыносим, — прошептал Ллойд, но в его голосе не было ни капли злости. Только усталость, благодарность и бесконечная, всепоглощающая любовь. И они зашли в душевую вместе. *** Джей заулыбался, фыркая в кулак и поправляя полотенце, которое то и дело сползало с плеча. Он проводил взглядом закрывшуюся за Каем и Ллойдом дверь душевой, и его улыбка стала шире — та самая, хитрая, с ямочками на щеках, которая обычно предвещала очередную порцию подколок. — Ну вот, Кай уже действует, — протянул он, откидываясь на спинку дивана и закидывая ноги на журнальный столик. — Удивительно, да? Ещё вчера он тут сидел и ныл нам в коридоре: «Мы вроде встречаемся, а как будто и нет». А сегодня — бац! — и уже тащит его в душ на руках. Прогресс налицо. — Джей, — предупреждающе произнёс Коул, не открывая глаз. Он всё ещё сидел в массажном кресле, и его голос звучал расслабленно, но в нём слышалась привычная нотка старшего брата, который знает, что сейчас будет что-то, о чём потом пожалеют все. — А что «Джей»? Я просто констатирую факты! — возмутился синий ниндзя, разводя руками. — Ещё пару дней назад наш доблестный лидер краснел от одного слова «смазка» и пытался спрятаться в собственный капюшон. А сегодня он позволяет Каю мыть себя в душе. В душе, Коул! Ты понимаешь, какой это уровень доверия? Это не просто отношения. Это уровень «я разрешаю тебе тереться мочалкой о мою спину». Это практически брачный обет! — Вообще-то, — подал голос Зейн из своего угла, не открывая глаз и не отсоединяясь от генератора, но явно находясь в сознании, — совместное принятие душа не является юридически обязывающим ритуалом ни в одном из известных мне законодательств Ниндзяго. Однако в некоторых культурах акт омовения другого человека действительно считается жестом высшего доверия и интимности. — Вот! — Джей торжествующе ткнул пальцем в сторону Зейна. — Даже Зейн подтверждает! Высшее доверие! Интимность! Наш маленький Ллойд растёт! — Джей, — Коул наконец открыл глаза и посмотрел на друга с тем самым выражением, которое обычно предшествовало подзатыльнику, — если ты сейчас же не заткнёшься, я лично расскажу Ллойду, кто именно предложил использовать вазелин для дверных петель. Джей мгновенно изменился в лице. Его улыбка померкла, а глаза расширились. — Ты не посмеешь. Это было конфиденциально! Братский совет! Тайна исповеди! — Посмотрим, — философски отозвался Коул и снова закрыл глаза. Джей надулся, но ненадолго. Из душевой донёсся приглушённый плеск воды и возмущённый голос их лидера — слов было не разобрать, но интонация явно указывала на то, что процесс идёт полным ходом и лидер всё ещё сопротивляется. Джей хихикнул, но, встретившись взглядом с Коулом, который приоткрыл один глаз, сразу же сделал серьёзное лицо и уставился в потолок, насвистывая что-то совершенно невинное. — Я молчу, — сказал он. — Я вообще ничего не говорил. Я сплю. — Вот и спи, — кивнул Коул, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только отдалённым шумом воды из душевой и тихим, механическим гудением генератора, к которому всё ещё был подключён Зейн. *** Ллойд сидел на шаткой пластиковой табуретке, которую Кай притащил откуда-то из подсобки, и отчаянно пытался прикрыться руками. Всеми. Одной он прижимал к груди сорванное кимоно, второй пытался заслонить плечо, но получалось плохо — руки дрожали от усталости, а тело, израненное и измученное, отказывалось слушаться. Он весь покраснел — от кончиков ушей, которые пылали как два маленьких маяка, до груди, покрытой ссадинами и синяками. Даже колени, кажется, порозовели. — Кай… — пробормотал он, глядя куда-то в угол душевой, где на кафельной стене медленно сползала вниз капля конденсата. Он смотрел на неё так сосредоточенно, будто это была самая важная вещь во вселенной. Всё что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с парнем. — Что — Кай? — шатен стоял перед ним, закатав рукава, с мочалкой в одной руке и флаконом жидкого мыла в другой. Его голос звучал спокойно, даже буднично, но в уголках губ пряталась та самая улыбка, которую Ллойд не видел, но прекрасно чувствовал. Блондин нахохлился — иначе это нельзя было назвать. Он втянул голову в плечи, сгорбился, сделался маленьким и колючим, как промокший воробей. Его светлые волосы, всё ещё влажные от пота, торчали во все стороны, придавая ему совершенно нелепый вид. — Это… унизительно, — буркнул он наконец, не поднимая глаз. — Я лидер. Я должен быть… ну… не знаю. Внушать уважение. Вести за собой. А я сижу тут, как провинившийся ребёнок, и ты собираешься меня мыть. Как маленького. — Во-первых, — спокойно ответил Кай, включая воду и проверяя температуру локтем, — ты не перестаёшь быть лидером только потому, что тебе нужна помощь. Во-вторых, ты не провинившийся ребёнок. Ты раненый взрослый, который героически спас всю команду и выторговал девять часов отдыха. В-третьих… — он наклонился, сокращая расстояние между ними, и его голос стал тише, интимнее, — ты мой. И я имею полное право заботиться о тебе. В том числе — мыть. Так что расслабься и дай мне сделать свою работу. Ллойд что-то неразборчиво пробурчал, но руки, прижимавшие кимоно к груди, медленно, очень медленно опустились. Кимоно, которое Ллойд так отчаянно прижимал к груди, всё-таки соскользнуло на мокрый кафельный пол с тихим, влажным шлепком. Он дёрнулся было поднять, но Кай уже перехватил его запястье — здоровое, не раненое, — и аккуратно, но настойчиво поднял вверх, намыливая мочалкой бледную, покрытую синяками и мелкими порезами кожу. Мыльная пена стекала по локтю, капала на колени, и Ллойд смотрел на это с таким выражением лица, будто происходящее было одновременно величайшим унижением и величайшим проявлением заботы в его жизни. Он скуксился и начал говорить. Не потому что хотел что-то сказать — а просто чтобы заполнить тишину, чтобы заглушить смущение, которое пульсировало где-то в горле и мешало дышать. — Между прочим, я там, в бойлерной, вообще-то… — он перевёл дыхание, пытаясь найти достойную тему для разговора, но в голову, как назло, лезло только одно. — Сражался. С ордой. Один. И договорился о перемирии. И допросил их главного. С блокнотом. Это было… весьма впечатляюще. Да. Я горжусь собой. Он сводил колени вместе, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость скромности, но одновременно его плечи расправлялись, а подбородок задирался вверх — потому что, чёрт возьми, он действительно гордился собой. Он действительно сделал всё это. И он имел право. Кай вздохнул. Тяжело. С той самой интонацией, которая обычно означала, что сейчас последует нечто, что Ллойду не понравится. — Ллойд, — сказал он, отжимая мочалку и переходя к мытью шеи. — Я уже там всё видел. Везде. Каждую часть тебя. Ночью. Ты помнишь? Ллойд осёкся. Краска, которая только-только начала отступать от его щёк, вернулась с новой силой. — Это было… — он запнулся, подбирая слово, и в итоге выпалил первое, что пришло в голову, — ночью! А сейчас… свет! Яркий! И вообще… всё по-другому! Ночью было темно и… и атмосфера! А сейчас ты стоишь тут с мочалкой и смотришь на меня, как на… как на… — Как на что? — Кай приподнял бровь, и в его голосе проскользнула та самая тёплая, поддразнивающая нотка. — Как на экспонат! — выпалил Ллойд, отворачиваясь. — И это неловко! Кай на мгновение замер, а потом произнёс — просто, без тени насмешки: — Я тоже парень, Ллойд. — И что?! — взвился блондин, поворачиваясь к нему и чуть не поскользнувшись на мокрой табуретке. Кай придержал его за плечо, не дав упасть. — И то, что у меня там тоже всё есть, — терпеливо объяснил он. — И я знаю, как это выглядит. И меня это не шокирует. И не смущает. И не заставляет думать о тебе хуже. Вообще. Ни капли. Ты понял? Ллойд замолчал — то ли потому что не нашёлся с ответом, то ли потому что тёплая губка вдруг коснулась его спины, и прикосновение было настолько мягким, бережным, почти невесомым, что все возражения застряли в горле. Он только тихо вздохнул, опуская плечи, и позволил себе расслабиться. Кай пытался не смеяться. Честно пытался. Он закусывал губу, отводил взгляд, делал глубокие вдохи через нос — ничего не помогало. Уголки его губ предательски ползли вверх, а в карих глазах плясали те самые озорные искорки, которые Ллойд обычно видел перед тем, как Кай отпускал какую-нибудь особенно ехидную шутку. Но сейчас он молчал. Просто смотрел. И это было почти невыносимо. Потому что Ллойд перед ним был… такой. Нахохленный, взлохмаченный, чумазый — на скуле до сих пор темнело пятно засохшей чёрной крови, которую он пропустил, умываясь. Светлые волосы, мокрые и спутанные, торчали во все стороны, придавая ему сходство с рассерженным одуванчиком. Щёки пылали, грудь и шея тоже пошли красными пятнами, а глаза — огромные, зелёные, возмущённые до глубины души — метались между лицом Кая, потолком, стенами и собственными коленями. Он был смущён, взвинчен, возмущён и при этом совершенно, абсолютно беззащитен. Кай впервые видел его таким. Даже ночью, когда они впервые были вместе, Ллойд был другим — напряжённым, сосредоточенным, решительным, собирающим всю свою волю в кулак, чтобы преодолеть страх. А сейчас… сейчас он был просто Ллойдом. Уставшим, капризным, ворчливым, смущающимся Ллойдом, который не мог спрятаться за маской лидера, потому что маска осталась где-то на полу бойлерной вместе с капюшоном. Кай нежно провёл мочалкой по его плечам, смывая остатки мыльной пены. Вода стекала по бледной коже, собираясь в капельки на ключицах, и он осторожно, почти благоговейно смахивал их ладонью. Он мыл Ллойда так, как моют самую драгоценную вещь в мире — без спешки, без грубости, без тени неловкости.

С любовью.

А потом он добрался до паха. Ллойд замер. Его дыхание сбилось, пальцы вцепились в края табуретки, и он весь подобрался, как перед прыжком. — Ллойд, — спокойно произнёс Кай, присаживаясь перед ним на корточки. — Ноги. — Что?! Ноги?! — голос Ллойда взлетел на октаву выше. — Я могу сам! Я прекрасно могу сам! У меня руки работают! Обе! Даже раненая! Я справлюсь, просто дай мне мочалку, и я… Кай не слушал. Он мягко, но уверенно развёл его колени в стороны, и Ллойд осёкся на полуслове, издав сдавленный звук, похожий на писк. Краска залила его лицо до корней волос, спустилась на шею, растеклась по груди. Его губы припухли и покраснели так, будто они только что целовались — хотя они всего лишь сжимались в тонкую линию, а потом приоткрывались для очередного возмущённого возгласа, который так и не прозвучал. — Я… ты… — Ллойд судорожно пытался подобрать слова, но все они куда-то предательски исчезли. — Это… мы… Кай поднял на него глаза — спокойные, тёплые, полные той самой непоколебимой уверенности, которая всегда действовала на Ллойда гипнотически. Он не улыбался. Он не смеялся. Он просто смотрел снизу вверх, стоя на коленях перед своим лидером, и ждал. — Ты мне доверяешь? — спросил он тихо. Ллойд сглотнул. Его плечи, напряжённые до предела, медленно опустились. Пальцы, впивавшиеся в пластик табуретки, разжались. Он выдохнул — длинно, прерывисто, с каким-то почти болезненным облегчением. — Доверяю, — прошептал он. — Но это всё равно неловко. — Я знаю, — мягко ответил Кай. — Потерпи ещё немного. Я быстро. И он продолжил — всё так же нежно, всё так же бережно, и Ллойд, закрыв глаза, откинулся спиной к холодной кафельной стене, позволяя своему парню заботиться о себе. А после шатен стал мыть Ллойду голову. Он отставил мочалку в сторону и потянулся за флаконом шампуня — самого обычного, больничного, с резким запахом ромашки и чего-то химического, что должно было называться «свежесть» или «чистота». Но сейчас, в этой душной, влажной душевой, этот запах казался Ллойду лучшим ароматом в мире. Потому что он означал одно: конец. Конец этому бесконечному дню. Конец битве. Конец страху. Начало отдыха. Кай налил шампунь в ладонь, растёр между пальцами и запустил обе руки в светлые, спутанные волосы Ллойда. Его движения были медленными, круговыми, массажными — он начал с затылка, там, где мышцы всегда были особенно напряжены после долгих часов в маске и капюшоне, и постепенно продвигался выше, к макушке. Пена скапливалась в густую, белую шапку, и Кай осторожно, чтобы не попасть в глаза, распределил её по всей длине волос. Ллойд не выдержал. Он простонал — низко, гортанно, совершенно неприлично — и откинул голову назад, подставляя Каю доступ к вискам, ко лбу, к той чувствительной точке за ушами, о существовании которой он сам не подозревал, пока Кай не коснулся её. — Хорошо… — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, расслабленно, почти сонно. Всё напряжение, копившееся в нём неделями — нет, месяцами, — начало уходить, растворяясь в тёплой воде и нежных прикосновениях. — Боже, как хорошо… Не останавливайся… Пожалуйста… — И не собирался, — тихо ответил Кай, продолжая массировать кожу головы кончиками пальцев. Он видел, как лицо Ллойда разглаживается, как уходит складка между бровями, как приоткрываются губы, как дыхание становится ровным и глубоким. Его зелёнка таял под его руками, как лёд под солнцем, и это было, возможно, самым прекрасным зрелищем за весь этот чёртов день. — Ты знаешь, — пробормотал Ллойд, не открывая глаз, — если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду сидеть на табуретке в душевой осаждённой башни, пока Кай Смит моет мне голову с запахом дешёвой ромашки, и что я буду считать это лучшим моментом в своей жизни… я бы не поверил. — А сейчас? — А сейчас… — Ллойд на мгновение замолчал, наслаждаясь тем, как пальцы Кая скользят по его затылку, — сейчас я думаю, что это действительно лучший момент. И это немного пугает. Потому что если это — лучший момент, то что же тогда будет дальше? — Дальше, — Кай наклонился и поцеловал его в мокрый лоб, пахнущий ромашкой, — будет сон. Долгий, глубокий, тёплый сон. В кровати. Рядом со мной. Девять часов. А потом — завтрак. И новый план. И мы победим. — Ты обещаешь? — Обещаю. Ллойд вздохнул, и в этом вздохе было больше облегчения, чем в любых словах. Кай смыл шампунь тёплой водой, наблюдая, как белая пена стекает по плечам и спине Ллойда, и наконец выключил душ. — Всё, — сказал он, протягивая ему чистое полотенце. — Ты чистый. Ты пахнешь ромашкой. И ты — мой. — Твой, — эхом отозвался Ллойд, заворачиваясь в полотенце и впервые за долгое время улыбаясь — не натянуто, не через силу, а по-настоящему. — Идём спать? — Идём. Я отнесу тебя. — Кай! — Что? Ты ранен. Тебе нельзя напрягать ногу. И спину. И плечо. Ллойд закатил глаза, но спорить не стал. Позволил Каю подхватить себя на руки — уже в который раз за этот день — и прижался щекой к его плечу, чувствуя, как слипаются ресницы. — Погоди! — Ллойд вдруг забарахтал ногами с такой отчаянной энергией, что Кай, уже взявший его на руки и нацелившийся на выход из душевой, чуть не выронил свою ношу. — Я не выйду к ним в одном полотенце! Оно короткое! Оно едва прикрывает то, что должно прикрывать! А там Джей! Ты представляешь, что он скажет?! Он же не заткнётся до конца осады! Кай замер на полпути к двери, глядя на Ллойда сверху вниз. Блондин в его руках был замотан в белое казённое полотенце, которое действительно было коротковато, и его мокрые волосы капали на пол, а щёки всё ещё пылали после душа. — У меня рюкзак! — продолжал Ллойд, активно жестикулируя свободной рукой — вторая была занята тем, что придерживала полотенце на груди. — Там шорты и майка! Чистые! Я специально взял с собой сменную одежду, потому что я предусмотрительный, ты же сам говорил! Принеси! Пожалуйста! Я тут посижу на табуретке. Я не хочу устраивать дефиле перед всей командой в таком виде! Кай открыл рот, чтобы ответить, но Ллойд ещё не закончил. Его глаза прищурились, и он ткнул пальцем Каю в грудь. — И вообще! Ты разве не ревнивый?! Ты же ревнивый! Ты сам говорил! Когда мы шли в участок, и тот полицейский держал меня за руку, ты потом целый час бурчал про «соперников» и про то, что у меня «много поклонников»! А теперь ты готов вынести меня в одном полотенце на всеобщее обозрение?! Кай моргнул. А потом медленно, очень медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ллойда всегда подкашивались колени. — Во-первых, — сказал он, осторожно опуская Ллойда обратно на табуретку, — тот полицейский реально на тебя пялился. А наши — это наши. Они видели тебя в худших состояниях. Включая то, когда ты упал в канаву с отходами в Землях Чена. — Это была не канава! Это был ров! — Это была канава, Ллойд. И от тебя пахло так, что даже Зейн отказался стоять рядом. Ллойд надулся, но Кай уже развернулся к выходу. — Во-вторых, — бросил он через плечо, уже открывая дверь, — я ревнивый. Очень. Поэтому я принесу тебе шорты и майку. И прослежу, чтобы ты надел их до того, как кто-то ещё тебя увидит. Но потом я всё равно вынесу тебя на руках в комнату. Потому что ты мой. И я хочу, чтобы все это знали. Даже если ты в шортах. Ясно? Ллойд, оставшийся сидеть на табуретке в гордом одиночестве, прижимая полотенце к груди, тихо фыркнул. — Ясно, — пробормотал он, но на его губах расцвела совершенно дурацкая, счастливая улыбка. *** Кай вышел из душевой в комнату отдыха с видом человека, который только что провёл сложнейшие переговоры с вражеской армией и теперь ему предстоит не менее сложная миссия — найти что-то в чужих вещах. Он оглядел помещение: Джей, уже переодетый в чистую футболку и тренировочные штаны, полулежал на диване, блаженно жмурясь. Коул всё так же сидел в массажном кресле, и по его лицу блуждала редкая, почти неуловимая улыбка абсолютного покоя. Зейн стоял у стены, подключённый к генератору, и его глаза были закрыты. — Вы не видели рюкзак Ллойда? — спросил Кай, озираясь по сторонам и начиная рыскать по комнате. — Зелёный такой, с драконом на лямке. — Неа, — лениво отозвался Джей, не открывая глаз. — А что, твой парень опять потерял что-то важное? — Мой парень, — проворчал Кай, заглядывая под диван, — сидит в душевой в одном полотенце и отказывается выходить, пока я не принесу ему одежду. Потому что он «не хочет устраивать дефиле». И я не могу его винить, потому что вы все здесь. — О-о-о, — протянул Джей, и его глаза наконец открылись, загораясь тем самым опасным блеском, который не предвещал ничего хорошего. — Значит, наш лидер стесняется? После всего, что было? После того, как он съехал по перилам, как мальчишка, и орал на всю лестницу? — Заткнись, Джей, — беззлобно бросил Кай, уже начиная рыться в куче вещей, сваленных в углу. — Лучше помоги найти. — А где он его в последний раз видел? — подал голос Коул, не меняя позы, но приоткрывая один глаз. — Если бы он помнил, я бы его не искал! — Кай выпрямился, уперев руки в бока, и шумно выдохнул. — Он такой… растяпа. Серьёзно. Вы бы видели, что у него в карманах кимоно творится! Я когда искал пробирки для Араша, я нашёл два презерватива, энергетический батончик, смятый в лепёшку, сюрикены вперемешку с пластырями, три огрызка карандаша и отдельно — грифель. Просто грифель. Без карандаша. Зачем ему грифель?! У него есть блокнот и полноценный карандаш! Зачем отдельный грифель?! — Это классика, — усмехнулся Коул. — Я однажды нашёл у него в рюкзаке свиток, который мы искали три недели. Он сказал, что «положил в надёжное место и забыл». И оказывается… Надёжным местом оказался карман для бутылки с водой. — А я помню, — оживился Джей, поднимая палец вверх, — как он потерял свой нож в монастыре, и мы искали его всем составом четыре часа. Нашли в холодильнике. Он сказал, что «резал сыр и отвлёкся». — А однажды, — добавил Зейн, не открывая глаз, но явно участвуя в разговоре, — я обнаружил его катану в стиральной машине. Он объяснил это тем, что «она была грязная, и он хотел её помыть, но забыл вытащить до начала стирки». Катана пережила стирку. Кимоно — нет. — Вот именно! — Кай всплеснул руками. — И вечно вещи закидывает куда-то, а потом не может найти! Помните, как он посеял свой коммуникатор? Мы прочёсывали весь монастырь, а он лежал в цветочном горшке! В горшке, Карл! С геранью! — Кстати, о потерянных вещах, — Джей прищурился и оглядел комнату. — А вон он. — Где? — На двери. Висит за твоей курткой. Кай резко обернулся и уставился на входную дверь. Там, на крючке, скрытый за чёрной курткой Кая, висел зелёный рюкзак с драконом на лямке. Он висел там всё это время. На самом виду. Просто никто не заметил. — Ты издеваешься, — пробормотал Кай, подходя к двери и снимая рюкзак. — Всё это время он висел здесь. На двери. Прямо у входа. — Ну, — философски заметил Коул, — зато теперь мы знаем, что Ллойд Гармадон — гениальный тактик, великий лидер и абсолютный чемпион по закидыванию вещей в самые неожиданные места. Кай только вздохнул, расстегнул рюкзак и достал оттуда чистые шорты и майку. — Я передам ему, что вы его обсуждаете, — бросил он, уже направляясь обратно к душевой. — Передай, что мы его любим! — крикнул Джей вслед. — Даже если он растяпа! — Обязательно, — буркнул Кай и скрылся за дверью. *** Одевание Ллойда заняло чуть больше времени, чем планировалось — потому что тот всё ещё пытался сохранять остатки достоинства и отказывался принимать помощь в натягивании майки через больное плечо, пока Кай не пригрозил позвать Зейна для фиксации его конечностей. После этого Ллойд сдался и позволил аккуратно просунуть свою голову в ворот, а руки — в рукава, тихо шипя от боли, но не жалуясь. А потом Кай начал раздеваться сам. Ллойд, который уже был полностью одет в чистые шорты и свободную майку, прикусил губу. Его щёки, только-только начавшие обретать нормальный оттенок, снова вспыхнули, и он резко отвернулся к стене, изучая трещины в кафеле так внимательно, будто это была карта с планом эвакуации. — Ты… ты мог бы сначала меня вынести, а потом уже мыться, — пробормотал он, не оборачиваясь. Его голос звучал сдавленно, а пальцы нервно теребили край майки. — Я бы подождал. На диване. С остальными. Это было бы логично. — И замарать тебя снова? — спросил Кай, стягивая футболку через голову. Его голос звучал буднично, даже слегка насмешливо, но в нём была та самая тёплая нотка, от которой у Ллойда всегда подкашивались колени. — Ты только что стал чистым. От тебя пахнет ромашкой. Я не собираюсь прижимать тебя к себе, пока я весь в грязи, поту и чужой крови. Это перечеркнуло бы все наши усилия. Ллойд что-то неразборчиво буркнул в ответ, но не обернулся. По крайней мере, не полностью. Он сидел на табуретке, повернув голову ровно настолько, чтобы краем глаза видеть отражение в хромированной панели душевой кабины. Шатен стоял к нему спиной, и Ллойд видел, как двигаются мышцы на его плечах, когда он снимает штаны. Видел татуировку змеи на ключице — ту самую, парную, ту самую, которую Кай набил ради него. Видел, как вода из душа — уже прохладная, потому что Кай не был неженкой, — стекает по смуглой коже, огибая рельеф мышц. Он прикусил губу. Сильно. До боли. До красных следов на и без того припухших губах. Его пальцы вцепились в край табуретки, а глаза — огромные, зелёные, полные какого-то голодного, почти отчаянного восхищения — следили за каждым движением Кая. За тем, как тот запрокидывает голову, подставляя лицо под струи воды. За тем, как его руки скользят по телу, размазывая мыло. За тем, как капли собираются на ресницах и срываются вниз. Ллойд сглотнул. В горле пересохло. Он знал, что должен отвернуться — дать Каю приватность, проявить уважение, не пялиться так откровенно. Но не мог. Просто не мог. Потому что это был Кай. Его Кай. И он был… ну… он был Каем. А Ллойд был всего лишь человеком, который слишком долго сдерживал себя, чтобы теперь, когда между ними больше не было стены, отводить взгляд. А Кай заметил. Конечно, заметил — он всегда замечал, когда Ллойд на него смотрел. Даже в бою, даже в темноте, даже когда между ними были десятки монстров и километры коридоров. А сейчас, в маленькой душевой, где не было ни монстров, ни коридоров, ни необходимости притворяться, он чувствовал этот взгляд кожей. Он медленно повернулся — вода всё ещё стекала по его плечам, по груди, по животу, — и встретился глазами с Ллойдом. В его карих глазах плясали те самые опасные искорки, от которых у Ллойда всегда перехватывало дыхание. — Чего, зелёнка, на меня смотришь? — спросил он, и его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по спине Ллойда пробежали мурашки. Ллойд распахнул глаза. Его рот приоткрылся, но слова застряли где-то в горле. Он был пойман с поличным. Абсолютно. Безоговорочно. И отрицать было бессмысленно. — Смотрю, — выпалил он, и его голос прозвучал выше обычного. — Могу не смотреть. Если тебе неприятно. Я не хотел… ну, ты понимаешь. Прости. — Он резко отвернулся к стене, будто это могло скрыть его пылающие щёки. — Я просто… ты красивый. Нет! То есть — да! Ты красивый! Очень! И я… я не специально! Это само собой получилось! Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и приготовился к тому, что Кай сейчас рассмеётся или, что ещё хуже, скажет что-нибудь снисходительное. Но Кай не рассмеялся. — Смотри, — сказал он просто, и его голос звучал тепло, интимно, без тени насмешки. Без тени чего-либо. — Я не запрещаю. Мне нравится, когда ты смотришь. Ллойд медленно, очень медленно повернул голову обратно. Его глаза всё ещё были широко распахнуты, а ладонь всё ещё прикрывала рот, но он смотрел. Кай стоял перед ним — мокрый, расслабленный, совершенно не стесняющийся своей наготы, — и на его губах играла та самая улыбка, которая означала, что он абсолютно точно знает, что делает. — Нахал, — прошептал Ллойд, но ладонь от лица убрал. И стал смотреть. Откровенно. Изучающе. Так, как не позволял себе раньше — даже ночью, даже в темноте, даже когда они были ближе, чем когда-либо. Его взгляд скользил по линиям плеч, по рельефу груди, по тому, как капли воды собираются на ключицах и срываются вниз. Он изучал каждую черточку, каждый мускул, каждую неровность кожи, и его губы то сжимались в тонкую линию, то приоткрывались в беззвучном восхищении. А Кай — о, этот невозможный, самодовольный, великолепный Кай — будто специально мылся не так, как обычно. Не технично, не быстро, не по-солдатски. Он двигался медленнее, плавнее, позволяя воде стекать по телу, позволяя мыльной пене задерживаться на коже чуть дольше необходимого. Он наклонялся, поворачивался, поднимал руки — и всё это с таким видом, будто он один в душевой и просто наслаждается процессом. Но Ллойд знал. Знал по тому, как уголки его губ дёргались в сдерживаемой улыбке. Знал по тому, как он иногда бросал короткие, хитрые взгляды через плечо. Знал, что каждое движение — это игра. Это приглашение. Это вызов. Ллойд надул губы и скрестил руки на груди. Его брови сошлись к переносице, а взгляд стал подозрительным. — Ты пытаешься сделать из меня извращенца, — заявил он, и в его голосе прозвучала смесь возмущения и смущения. — Специально. Мучаешь меня. Провоцируешь. Что ж. У тебя получается. Я смотрю. И мне нравится. Доволен? Кай выключил воду, взял полотенце и медленно, очень медленно обернул его вокруг бёдер. А потом повернулся к Ллойду и одарил его той самой улыбкой, от которой у лидера ниндзя всегда подкашивались колени. — Очень доволен, — сказал он. — И, кстати, я не пытаюсь. Я просто моюсь. А то, что ты смотришь… это твой выбор. Твоя ответственность. Твои… последствия. — Какие ещё последствия? — насторожился Ллойд. — Узнаешь после войны, — пообещал Кай, подходя ближе и потянувшись к ручке двери с явным намерением выйти в коридор. И тут Ллойд нахмурился. Резко. Его брови сошлись к переносице, а зелёные глаза прищурились, сканируя Кая с ног до головы — от мокрых волос до босых ступней, — и в этом взгляде не осталось и следа смущения. Только собственнический, ревнивый огонёк, который Кай редко видел, но каждый раз поражался его интенсивности. — Кай, — произнёс он ледяным тоном и Смит замер. — Футболку напяль. И штаны. Я знаю, что ты их взял. Шатен замер с рукой на дверной ручке и медленно обернулся. — Что? — Ты слышал, — Ллойд скрестил руки на груди, и его поза стала почти угрожающей — настолько, насколько вообще может быть угрожающей поза человека, сидящего на пластиковой табуретке в душевой. — Там, за дверью, Джей. И Коул. И Зейн. И возможно, кто-то из учёных. А ты собираешься выйти в одном полотенце. Полотенце, которое едва прикрывает… — он запнулся, подбирая слово, хмурясь, — …тебя. Ты мой, Кай Смит. И я не позволю тебе разгуливать перед всей командой в таком виде. Это не обсуждается. Кай моргнул. А потом медленно, очень медленно улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала, что он только что получил неожиданный, но очень приятный подарок. — Ты ревнуешь, — сказал он. — Да, — отрезал Ллойд, даже не пытаясь отрицать. — Я ревную. Ужасно. Абсолютно. Футболка. Штаны. Сейчас же. И тот рассмеялся — тихо, тепло, счастливо, — и потянулся к рюкзаку за чистой одеждой. — Как скажешь, зелёнка, — сказал он, натягивая футболку через голову. — Только знай: это работает в обе стороны. — Я в курсе, — буркнул Ллойд, но его губы уже дрогнули в невольной улыбке. — Именно поэтому я и сижу здесь в шортах и майке, а не иду в одном полотенце. Я уважаю твою ревность. Уважай и ты мою. Договорились? — Договорились, — Кай застегнул штаны, наклонился и поцеловал его в лоб. — А теперь — идём спать? Ллойд кивнул, позволяя снова подхватить себя на руки, и на этот раз — когда Кай вышел с ним в комнату отдыха, полностью одетый, — он не протестовал. Только прижался щекой к его плечу и тихо пробормотал: — Вот так-то лучше. *** Проспали они от души. Не просто поспали — выдрыхлись. Именно это слово лучше всего описывало то состояние глубокого, почти коматозного сна, в который провалилась вся команда после душа и перевязок. Девять часов пролетели как один миг — без снов, без кошмаров, без подскакиваний от каждого шороха. Монстры не нападали, сирены не выли, и даже вездесущий запах гнили, казалось, отступил, приглушённый закрытыми дверями и усталостью, которая оказалась сильнее любой вони. Разбудил их Зейн. Не потому что закончилось время отдыха — до конца перемирия оставалось ещё около часа или даже двух, — а потому что он рассчитал, что если они не поедят сейчас, то потом у них не будет времени на нормальный приём пищи до следующей передышки. И он был прав. Абсолютно, неоспоримо прав. Но это не делало его популярнее в глазах разбуженных ниндзя. Джей, которого Зейн легонько потряс за плечо, отбивался подушкой. Буквально. Он даже не открыл глаз — просто вслепую замахнулся и смачно приложил Зейна по лицу, бурча что-то неразборчивое про «ещё пять минут» и «убью, если не перестанешь». Подушка сползла по невозмутимому лицу ниндройда, оставив на нём пыль, и Зейн, ничуть не оскорбившись, просто констатировал: — Завтрак через десять минут. Опоздавшие едят холодные консервы. Без разогрева. Джей сел на диване быстрее, чем когда-либо в жизни. Коул проснулся от звуков борьбы Джея с реальностью и тут же осознал, что его желудок готов переварить самого себя. А потом и соседа. И, возможно, диван. Он встал с массажного кресла, потянулся так, что хрустнули все позвонки, и мрачно объявил, что готов съесть что угодно — включая те самые просроченные йогурты, которые они нашли в холодильнике неделю назад. — Их уже нет, — заметил Зейн. — Мы их выбросили. — Тогда я съем того, кто их выбросил. Зейн предпочёл промолчать. Кай проснулся последним — или, точнее, отказался просыпаться, пока Ллойд не ткнул его локтем в бок и не прошипел, что если он сейчас же не встанет, то вся яичница достанется Коулу. Это подействовало. Кай открыл глаза, оценил обстановку и с грацией голодного тигра направился к импровизированной кухне. Готовка началась стихийно и сразу превратилась в хаос. В хорошем смысле. В том самом смысле, который означает, что все живы, все здоровы (ну, относительно) и все хотят жрать. Зейн, как самый ответственный, взял на себя роль шеф-повара и распределял ресурсы с точностью армейского интенданта. У них были консервированные бобы, несколько банок тушёнки, остатки лапши быстрого приготовления, полпачки риса и — о чудо — целая дюжина яиц, которые кто-то из учёных припрятал в лабораторном холодильнике и теперь, мучимый совестью и голодом, торжественно вручил ниндзя. — Яичница! — провозгласил Джей, потрясая яйцами над головой, как величайшим сокровищем. — Настоящая яичница! Не порошковая! Не сублимированная! С жёлтым желтком и белым белком! — А ты видел яичницу с другими цветами? — хмыкнул Коул, но его глаза тоже загорелись. И тут начались споры. Джей требовал глазунью — «потому что это классика, и макать в желток хлебом — святое». Коул настаивал на болтунье — «потому что её больше, и она сытнее, и вообще, кто придумал глазунью, тот никогда не голодал». Зейн предлагал сварить яйца вкрутую — «это рационально, потому что варёные яйца можно взять с собой на следующую вылазку». Кай хотел омлет с бобами — «потому что бобы дают белок, а омлет — это красиво». Спор набирал обороты, и когда он уже грозил перерасти в полноценную кухонную войну, в разговор вступил Ллойд. Он подошёл к столу, окинул взглядом спорщиков, и его лицо приняло то самое выражение, которое Кай про себя называл «режимом хитрого зелёнки». — Яичницу-болтунью, — заявил он, выхватывая у Джея упаковку яиц. — С бобами и рисом. В одной сковородке. Чтобы всем хватило. — Но глазунья… — начал Джей. — Я младше всех в этой комнате, — перебил его Ллойд, прижимая яйца к груди и надувая губы. — Самый младший. На целых два года младше тебя, Джей. И на четыре — младше Коула. И на шесть — младше… — Я титановый ниндройд, мне хронологически несколько лет, — подсказал Зейн. — Неважно! — отмахнулся Ллойд. — Я младше. Мне нужнее. Растущий организм. Мне нужны калории. И я хочу болтунью. Кто против — тот бессердечный и не уважает потребности младших. Уокер открыл рот, чтобы возразить, но осёкся, потому что блондин смотрел на него с таким выражением лица, будто сейчас либо заплачет, либо применит боевой приём. Баккет, наученный горьким опытом, просто поднял руки в жесте капитуляции. Смит, глядя на эту картину, тихо смеялся, прислонившись к стойке. — Ты пользуешься своим положением, — заметил он, надувая губы. — Я пользуюсь своими преимуществами, — поправил его Ллойд, уже передавая яйца Зейну. — Это разные вещи. — Ты старше Ангела Смерти, между прочим, — подал голос Джей, всё ещё не оправившийся от поражения. — Ему девятнадцать, а тебе двадцать один. — Он не в этой комнате, — парировал Ллойд, не моргнув глазом. — И вообще, он — злодей. Злодеи не считаются. В итоге приготовили болтунью с бобами и рисом. Огромную сковороду, полную дымящейся, ароматной еды. Расселись кто где — на диванах, на стульях, на подлокотниках, даже на полу. Ели быстро, жадно, почти молча — только стук ложек о тарелки и редкие довольные вздохи. Джей всё ещё бурчал насчёт глазуньи, но когда Зейн подложил ему добавки, тут же замолчал и заулыбался. — Знаете, — сказал вдруг Коул, отставляя пустую тарелку, — это лучшая яичница в моей жизни. — Это просто яичница, Коул, — фыркнул Джей. — Нет, — покачал головой мастер земли. — Это яичница, которую мы едим вместе. После того, как выжили. Это делает её лучшей. Все замолчали, переваривая его слова. А потом Ллойд, сидевший рядом с Каем и украдкой тыривший у него с тарелки кусочки белка, тихо добавил: — Согласен. Лучшая. И никто не стал спорить. Когда все наелись — а это произошло далеко не сразу, потому что Коул потребовал добавки, Джей попытался стащить у него кусок шоколада, и завязалась короткая, но яростная борьба, — наступил момент того самого сытого, тёплого покоя, который бывает только после хорошей еды в хорошей компании. Шоколад — тот самый, что Дэвис нашёл на 68-м этаже, — был торжественно разделён на шесть равных частей (Зейн от своей доли отказался в пользу Ллойда, мотивировав это тем, что ему нужна энергия, а не какао-бобы, но Ллойд покраснел и пробормотал что-то про «я не ребёнок»). Дэвис, который каким-то чудом раздобыл у учёных пакетики с травяным чаем, торжественно вручил каждому по кружке с дымящимся напитком, пахнущим мятой и чем-то отдалённо напоминающим ромашку. Расселись уже полукругом: кто на диване, кто на подлокотниках, кто прямо на полу, скрестив ноги. Усталые, но сытые. Потрёпанные, но живые. И в этой тишине, наполненной ароматом чая и шоколада, все взгляды медленно, но верно обратились к Ллойду. — Мы видели блокнот, — сказал Коул, и его голос прозвучал спокойно, но в нём слышался тот самый интерес, который никак невозможно скрыть. — Джею хватило наглости прочитать его, пока ты спал. Извини за это. — Я не читал! — возмутился Джей. — Я просто… пролистывал. С научным интересом. Это разные вещи! — Ты читал вслух, — уточнил Зейн. — Это чтобы всем было слышно! — Джей, — перебил его Кай, и в его голосе не было упрёка, только усталое веселье, он улыбнуся. — Ллойд, — он повернулся к блондину, который сидел рядом с ним, привалившись плечом к его плечу, — пояснишь, откуда ты всё это накопал? Про гнёзда, про метки, про правила, про возраст Ангела Смерти? Мы в шоке. Честно. Ты ушёл задерживать орду, а вернулся с полным блокнотом разведданных. Как это вообще работает? Лидер оживился. Это было заметно сразу — по тому, как он выпрямился, как поджал под себя ногу, как его глаза загорелись тем самым, почти детским азартом, который команда видела нечасто, но каждый раз поражалась его интенсивности. Он поставил кружку с чаем на журнальный столик, чуть не опрокинув её, подхватил блокнот, который лежал рядом, и прижал к груди, как самую большую драгоценность. — Вы не поверите! — начал он, и его голос зазвенел от воодушевления. — Я просто… ну, сначала я их рубил. Много. Очень много. А потом создал щит и крикнул: «Я хочу поговорить с вашим лидером!» И они расступились! Прямо как в кино! И оттуда вышел огромный монстр — вот такого роста, — он поднял руку над головой, пытаясь показать масштаб, чуть не задев Кая по носу, — с двумя головами и багровым глазом! И он говорил! Ну, не он сам, а через него Ангел Смерти. Как рация! Как громкоговоритель! И я такой: «Во-первых, не подходить! Во-вторых…» И Ллойд начал рассказывать. Он тараторил, перескакивал с одной детали на другую, жестикулировал так, что чай в кружках шёл волнами, и его лицо — обычно такое серьёзное, такое сосредоточенное, такое лидерское — сейчас светилось чистой, незамутнённой радостью. Радостью от того, что он узнал что-то новое. Радостью от того, что он может этим поделиться. Радостью от того, что его слушают. — …и он сказал, что игра — это прятки! Настоящие прятки! Мы — ищем, он — прячется! И есть уровни! Каждый этаж — это уровень! И домик сужается каждые три дня, но мы его расширили, потому что мы молодцы! И есть жертвоприношения — но жертва должна быть добровольной, и я спросил, можно ли приносить в жертву монстров, и он завис! Вы бы слышали, как он завис! Он просто не ожидал такого вопроса! И есть циклы — двенадцать часов игры, шесть часов отдыха, — но он наврал про шесть часов, потому что на самом деле он придумал это на ходу, и теперь у нас девять часов! Девять! Я выторговал! И ему девятнадцать лет! Девятнадцать, вы представляете?! Я думал, ему хотя бы сто, а он младше меня! Младше! Он перевёл дыхание, схватил кружку, сделал большой глоток и поморщился — чай уже остыл. Но это его не остановило. — А ещё есть правила про гнёзда! Они различаются по цвету! Чёрные — это инкубаторы для монстров. Тёмно-серые — для превращения людей. Светлые — для сохранения, как те, где были дети. Но есть ещё и другие! Я не успел записать все, потому что блокнот закончился, но я помню! И слизь можно собирать для образцов! И метка теперь в костном мозге, поэтому её нельзя вырезать, но она исчезнет, если мы победим! И… — Ллойд, — мягко перебил его Кай, кладя руку ему на плечо. — Выдохни. Зеленоглазый замер с открытым ртом, осознал, что последние несколько минут говорил без остановки, и медленно выдохнул. Его лицо раскраснелось не от смущения, а от возбуждения — того самого, какое бывает у детей, когда они рассказывают о своём приключении. — Извините, — пробормотал он. — Я увлёкся. — Не извиняйся, — сказал Коул, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — То есть ты стоял посреди бойлерной, окружённый ордой монстров, и допрашивал их хозяина по блокноту? Как следователь? С ручкой? — Ну… — Ллойд чуть смутился. — Да. А что? Это же логично. Чтобы выиграть, нужно знать правила. Чтобы знать правила, нужно их записать. Чтобы записать, нужен блокнот. У меня был блокнот. И карандаш. Ну, два карандаша, но один сломался. И три огрызка. И отдельный грифель, но он мне не пригодился. Джей медленно покачал головой и поднял свою кружку с чаем, как бокал. — Ллойд Гармадон, — торжественно произнёс он. — Ты клинический псих. Но ты наш клинический псих. И я горжусь тем, что служу под твоим началом. Даже если ты пользуешься своим возрастом, чтобы отжать у меня яйца. — Я не отжимал! — возмутился Ллойд. — Я просто… приоритизировал! — Он приоритизировал, — фыркнул Кай, обнимая Ллойда за плечи. — Слышали? Новое слово. Запиши в блокнот. — Не записывай, — хором сказали Коул и Джей. — Уже записал, — пробормотал Ллойд, утыкаясь в блокнот. И все рассмеялись. *** — Кстати, — Ллойд осёкся на полуслове и резко выпрямился, едва не опрокинув кружку с остывшим чаем. Его глаза, ещё секунду назад горевшие азартом рассказчика, стали серьёзными и сосредоточенными. — Дети. Трое. Те, что мы нашли в коконах. Где они? С ними всё в порядке? Их накормили? Они вообще проснулись? И тут, словно в ответ на его вопрос, дверь в комнату отдыха тихо приоткрылась. Сначала в щели показалась чья-то маленькая рука, сжимающая край двери. Потом — вторая. А потом в проёме возникли они.

Все трое.

Уже не бледные, не дрожащие, не покрытые слизью гнёзд. Они были умыты, обработаны — на ноге мальчика, которую Ллойд случайно полоснул катаной, белела аккуратная повязка, — и одеты в то, что удалось найти: мешковатые футболки, закатанные до колен штаны, бесформенные свитера с чужого плеча. Все трое кутались в куртки тех, кто их спас: девочка — в куртку Джея, которая свисала до пола, как мантия, подросток — в кофту Ллойда, из которой он уже успел высунуть руки и теперь она висела на нём, как балахон, а самый младший мальчик — в куртку Кая, которая была ему настолько велика, что он буквально тонул в ней, и только кончики пальцев торчали из рукавов. Они мялись у входа, явно чувствуя себя неловко. Подросток, тот самый двенадцатилетний парень с русыми волосами, который при знакомстве матерился и отплёвывался слизью, теперь молчал и смотрел исподлобья, явно смущённый присутствием героев. Девочка, которую Джей вытащил из кокона последней, держалась за его рукав, но уже не плакала — она с любопытством оглядывала комнату и её обитателей. А самый младший — тот самый, которого Ллойд случайно ранил, вскрывая гнездо — сделал шаг вперёд. И Ллойд наконец разглядел его как следует. Без чёрной слизи, без крови, без тусклого багрового света бойлерной, искажающего черты. Мальчик оказался блондином. Светлые, почти пшеничные волосы — влажные после мытья, но уже начавшие завиваться на концах, — обрамляли маленькое личико с огромными, выразительными глазами. И глаза эти были карими — тёплыми, глубокими, совершенно не вяжущимися со светлыми волосами. — Ого, — выдохнул Джей, подаваясь вперёд. — А я думал, у тебя глаза голубые. Или серые. Что-то светлое. А они… — Карие, — тихо сказал мальчик, и его голос прозвучал тихо, но уже не испуганно. — У меня глаза хамелеоны. Они меняют цвет. Когда я испуган или мне холодно, они светлеют. А когда тепло и спокойно — темнеют. — Ничего себе! — Джей хлопнул себя по колену. — Глаза-хамелеоны! Это же круто! Я таких даже в комиксах не видел! — И волосы, — добавил Коул, прищурившись. — Когда мы его вытащили, они казались тёмными. Я думал, он шатен. — Это слизь, — пояснил Зейн, не открывая глаз, но явно следя за разговором. — Она имела тёмный пигмент и окрасила его волосы. После мытья вернулся натуральный цвет. Блондин. Как мастер Ллойд. Ллойд, который всё это время молча смотрел на мальчика, вдруг осознал, что тот смотрит на него в ответ. Прямо. Внимательно. С тем самым выражением, какое бывает у детей, когда они видят кого-то очень важного и пытаются запомнить каждую чёрточку лица. — Ты… — начал мальчик и запнулся. — Ты меня спас. Там, в темноте. Я помню. Ты разрезал… эту штуку. И потом ты сказал «прости». Ты плакал? В комнате повисла тишина. Ллойд сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Я не плакал, — ответил он хрипло. — Я… просто попал тебе по ноге. Случайно. Я думал, там монстр. Прости. — Ничего, — мальчик улыбнулся — впервые за всё время, — и его карие глаза блеснули нежным теплом. — Ты же не знал. А нога заживёт. Мне доктор Араш сказал. Он хороший. И твоя катана… она красивая. — Спасибо, — прошептал Ллойд. А потом добавил, неожиданно для самого себя: — Как тебя зовут? — Меня зовут Эхо! Э-хо! Понимаете? Как отражение звука! — Эхо, — повторил Джей, пробуя имя на вкус, и его лицо расплылось в одобрительной улыбке. — Неплохое имя. Очень даже неплохое. Загадочное. Со смыслом. Мне нравится! — Да не топчитесь вы на пороге! — вдруг спохватился сенсей, делая приглашающий жест рукой. Он пододвинулся на диване, освобождая место, и чуть не столкнул своего парня на пол. И кончики ушей его зажглись. Будь чёртова эта бледная кожа. — Проходите! Садитесь! Вы голодные небось? Тут ещё есть яичница! И шоколад остался! И чай! Правда, уже остывший, но это поправимо! Дети, всё ещё державшиеся друг за друга, неуверенно переглянулись. Первым шагнул подросток, всё ещё кутающийся в кофту Ллойда. За ним — девочка, не отпускающая рукав парня. И последним, немного замявшись, вошёл маленький Эхо. Он оглядел комнату, потом перевёл взгляд на Ллойда и вдруг остановился, разглядывая его лицо с тем самым детским, бесхитростным любопытством, которое не требовало разрешения. — Ух ты, — выдохнул он, и его карие глаза расширились. — У тебя тоже пшеничные! Как у меня! Только у тебя длиннее. И светлее. Но всё равно похожи! Джей, который как раз наливал чай в чистые кружки, обернулся и, проследив за взглядом мальчика, вдруг расплылся в широчайшей улыбке. — Ллойд! — воскликнул он, тыча пальцем в сторону лидера и мальчика, которые действительно сидели теперь рядом и смотрелись… ну, скажем так, подозрительно гармонично. — Реально парнишка волосами на тебя пошёл! Пшеничные такие! Божечки, вы как братья! Старший и младший! Или… как отец и сын! Ой! Последнее «ой» было вызвано тем, что Кай, сидевший с другой стороны от Ллойда, молча отвесил Джею подзатыльник. Но рыжий, казалось, даже не обиделся — он уже протягивал детям тарелки с разогретой яичницей, шоколад и кружки с чаем, в который предусмотрительный Зейн добавил мёд из неприкосновенного запаса. — Ешьте, — сказал Ллойд, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Вы в безопасности. Мы ниндзя. Мы вас защитим. — Круто, — прошептал Эхо, беря тарелку и устраиваясь на диване между Ллойдом и Каем. Его глаза, всё ещё карие и тёплые, сияли так, будто он только что оказался не в осаждённой башне, а в самой настоящей сказке. И, наверное, для него так оно и было. Другие ниндзя, убедившись, что маленький Эхо устроен, накормлен и больше не дрожит, перевели взгляды на остальных детей. Подросток, который до этого сидел молча, ковыряя яичницу, и девочка, всё ещё прижимавшаяся к рукаву, но уже без прежнего испуга. — А вас как зовут? — спросил черный ниндзя, и его голос прозвучал на удивление мягко для человека, который обычно выражал свои чувства через подзатыльники и ворчание. — Меня Элис, — тихо пробормотала девочка, поднимая глаза. Они у неё были серыми, как грозовое небо, и в них всё ещё стояла тень пережитого страха, но уже где-то глубоко, приглушённая теплом и сытостью. — Лео, — подросток махнул рукой, стараясь выглядеть невозмутимым, но его пальцы, сжимавшие край кофты Ллойда, выдавали волнение. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, а потом вдруг заговорил — тихо, но уверенно, будто слова давно рвались наружу и только ждали подходящего момента. — Честно? Я помню, как началась осада башни. Мой отец работает на Сайруса Борга. Тоже учёный. Я в тот день пришёл к нему на работу после школы. Мне надо было забрать ключи от дома. Мы встретились в холле, и… Он запнулся, сглотнул и продолжил: — Там кричали. Все бежали. Я видел, как эти твари… как они хватали людей. Мой отец успел толкнуть меня в лифт. Сказал: «Беги наверх, не высовывайся!» А сам… — его голос дрогнул, но он тут же встряхнул головой, отгоняя слёзы. — А сам остался там. В холле. Я не знаю, что с ним. Может, он убежал. Может, его тоже… в кокон… или… — Мы найдём его, — твёрдо сказал Ллойд, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мы ищем всех выживших. Если твой отец где-то в башне — мы его найдём. Лео посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалась сложная смесь надежды и недоверия, но в итоге просто кивнул. — Меня похитили, когда я шла домой из школы, — вдруг заговорила Элис, и все взгляды обратились к ней. Она сидела, обхватив кружку с чаем двумя руками, и смотрела на пар, поднимающийся над ней. — Я живу недалеко отсюда. Хожу во второй класс. Я помню, как началась сирена, все побежали, и я тоже побежала, но потом… что-то схватило меня сзади, и я больше ничего не помню. Пока не проснулась здесь, в темноте. В этой… липкой штуке. — Ты очень смелая, — тихо сказал Джей, и в его голосе не было привычной дурашливости. Только тепло. — Знаешь, сколько взрослых на твоём месте уже сдались бы? А ты держалась. И сейчас держишься. Элис подняла на него свои серые глаза и слабо, едва заметно улыбнулась. Эхо тоже хотел что-то сказать, но замялся. — Я не помню, — пробормотал он, и его карие глаза на мгновение стали чуть светлее, будто отражая внутреннюю растерянность. — Я вообще почти ничего не помню. Только темноту. И холод. И потом — твоё лицо, — он посмотрел на Ллойда. — Ты разрезал эту штуку, и стало светло. И больно в ноге. Но светло. Ллойд на слове «больно» скуксился, виновато краснея. Лео, который уже успел уплести свою порцию яичницы и теперь нацелился на добавку, вдруг оживился, будто вспомнив что-то важное. — Я помню, как они нас кормили! Ну, не кормили, а… они приносили какие-то склянки. Там была жидкость. Пахла противно. Они вливали её нам в рот. Раз в день, наверное. Или раз в два дня. Я пытался считать, но сбился. А потом они меня затолкали в этот кокон, и я уснул. — Склянки? — переспросил Зейн, и его глаза загорелись аналитическим интересом. — Ты можешь описать их подробнее? Какого они были цвета? Какой был вкус у жидкости? Солёный, сладкий, горький? — Горький, — сморщился Лео. — Очень горький. И от неё потом кружилась голова. А склянки были тёмные, с красными пробками. Такие… пульсирующие. — Как гнёзда, — тихо сказал Кай. — Они использовали ту же слизь, что и в гнёздах. Только разбавленную. — Они не убивают всех сразу, — задумчиво произнёс Коул. — Они сохраняют. Но зачем? Для чего им столько людей в резерве? — Может быть, для новых гнёзд? — предположил Джей. — Ну, как запасы на чёрный день. Когда монстры наверху закончатся, а им нужно будет создать новых. — Или для ритуалов, — добавил Ллойд, вспоминая рассказ Ангела Смерти. — Он говорил, что жертва должна быть добровольной. Может быть, они держат людей в коконах, пока те не согласятся на что-то? Или пока их воля не ослабнет настолько, что они уже не смогут сопротивляться? — Как долго вы были в коконах? — спросил Зейн, всё ещё анализируя. — Вы чувствовали время? — Я не знаю, — покачала головой Элис. — Там нет времени. Только темнота и сны. Странные сны. Про пауков. И про цветы. — Про лилии, — вдруг тихо добавил Эхо. Он смотрел на свои пальчики. — Красные. Они всё время мне снились. И кто-то пел. Тихим-тихим голосом. В комнате повисла тишина. Все переглянулись. Паучья лилия — та самая, что горела на запястье Ллойда, на шее Кая, на лодыжке Джея, на предплечье Коула. Метка. Дети не были помечены, но они слышали её зов. Значит, коконы были не просто тюрьмой — они были частью сети, частью роя, частью игры. И это открытие не предвещало ничего хорошего. — А вы здесь… — Лео обвел взглядом лица ниндзя, всё ещё сжимая в руках кружку с чаем. Его глаза, по-подростковому дерзкие, но сейчас полные тревоги, остановились на Коуле. На своем кумире. — Сколько времени прошло? Коул, который как раз допивал остатки чая, поперхнулся. Кай, сидевший рядом, замер с протянутой рукой — он как раз собирался стащить кусочек шоколада с тарелки Ллойда, но передумал. Джей, который обычно находил слова для любой ситуации, вдруг затих и принялся изучать узор на своей кружке с преувеличенным интересом. — Э-э-э, — протянул Коул, переглядываясь с Ллойдом в поисках поддержки. Ллойд, который обычно брал на себя все сложные разговоры, сейчас смотрел в стену с выражением лица человека, который очень хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте. — Неделя? Где-то так. Плюс-минус. Мы не считали точно. В комнате повисла тишина. Не та уютная, сытая тишина после завтрака, а совсем другая — звенящая, напряжённая, полная недосказанности. Дети замерли. Элис медленно опустила кружку на стол. Лео застыл с открытым ртом. Даже Эхо, который до этого тихо раскачивался на диване, замер и перестал дышать. — Неделя? — переспросила Элис шёпотом. Её серые глаза расширились, и в них снова промелькнула тень того самого страха, который, казалось, уже отступил. — Мы… мы проспали целую неделю? В этих… штуках? — Получается, так, — пробормотал Лео, и его голос прозвучал глухо. — Я думал, день. Может, два. А это целая неделя. Мои родители, наверное, думают, что я… — он осёкся, не в силах закончить фразу. — Они думают, что ты жив, — твёрдо сказал Джей, отставляя свою кружку и подаваясь вперёд. В его голосе не было привычной дурашливости — только спокойная, уверенная поддержка. — Все, кто снаружи — они ждут. Семьи, полиция, волонтёры. Они знают, что мы здесь, и они верят, что мы вытащим вас. И мы вытащим. Всех. Обязательно. — Но неделя, — прошептала Элис, и её плечи задрожали. — Мама, наверное, плачет. Она всегда плачет, когда я задерживаюсь в школе. А тут… целая неделя. Ллойд вдруг встал — резко, решительно, как делал всегда, когда нужно было переломить ситуацию. Он обошёл стол, опустился на корточки перед детьми и оказался с ними на одном уровне. Его зелёные глаза были серьёзными, но тёплыми. — Слушайте меня, — сказал он, и его голос прозвучал тихо, но веско. — То, что вы проспали неделю — это, как ни странно, хорошая новость. Вы не пострадали. Вас не ранили. Вы не бегали по этажам, прячась от монстров, как мы. Вы просто спали. И теперь проснулись. И вы здесь, с нами, в безопасности. Это главное. А всё остальное — то, что было, то, что будет, то, что думают ваши родители — мы исправим. Мы выберемся отсюда, и вы вернётесь домой. Я обещаю. Эхо, который слушал Ллойда с тем самым выражением абсолютного доверия, какое бывает только у детей, встретивших настоящего героя, вдруг протянул руку и коснулся пальцами его запястья — прямо там, где под бинтом пульсировала паучья лилия. — Ты обещаешь? — спросил он тихо. — Обещаю, — сказал Ллойд, и в его голосе не было ни капли сомнения. — А можно… — Эхо замялся, и его карие глаза на мгновение блеснули янтарным оттенком. — Можно я буду тебя дедой звать? Как дедушку. Только деда — это когда старый, а ты не старый. Деда — это когда добрый. У Ллойда перехватило дыхание. В горле встал комок. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Он просто кивнул, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. — Конечно, — прошептал он наконец. — Зови как хочешь. — Хохо, — начал Джей, и в его голосе зазвенела та самая, хорошо знакомая всем нота предвкушения, которая обычно предшествовала какой-нибудь особенно ехидной шутке про личную жизнь лидера. Он уже открыл рот, чтобы продолжить — наверняка что-то про «деду» и про «папочку», — но Коул, не глядя, методично отвесил ему подзатыльник. Звук получился звонким, но не обидным — так, для профилактики. — Ай! — возмутился Джей, потирая затылок. — Я же ничего не сказал! — Ты собирался, — невозмутимо ответил Коул, даже не поворачивая головы. — Это было видно по твоему лицу. — У меня лицо не виновато! Оно такое, какое есть! — Вот именно. Пока они препирались, Эхо не смог сдержать порыва. Маленький блондин с карими глазами, которые сейчас сияли тёплым, янтарным оттенком, отпустил рукав куртки Кая, в которую кутался, и, подавшись вперёд всем телом, обнял Ллойда. Крепко. Отчаянно. Так, как обнимают самого родного человека, которого боялись потерять и которого наконец нашли. Его тонкие руки обхватили Ллойда за шею, а лицо уткнулось куда-то в плечо, прямо в ткань чистой майки, пахнущей ромашкой. Старший замер. Абсолютно. Его руки — те самые, которые ещё вчера рубили монстров, сжимали катану, держали щит, писали правила игры в блокнот, — сейчас беспомощно повисли в воздухе. Он не знал, куда их девать. Он смотрел поверх светлой макушки Эхо на своих братьев — на Джея, который забыл про подзатыльник и теперь улыбался так широко, что, казалось, у него треснут щёки; на Коула, чьё суровое лицо подозрительно подозрительно смягчилось; на Зейна, который зафиксировал этот момент с явным намерением сохранить в памяти навсегда; на Кая — его карие глаза сияли так, будто он только что получил самый драгоценный подарок. Блондин моргал. Растерянно. Беспомощно. — Э-э-э, — выдал он, всё ещё держа руки в воздухе. И шепча. — Я… что мне делать? Кай! Коул! Кто-нибудь! Что мне делать?! — Обними его в ответ, гений, — фыркнул Кай, и в его голосе смешались нежность и смех. Ллойд осторожно, очень осторожно, будто боясь сломать, опустил руки на спину мальчика. Одна ладонь легла между лопаток, вторая — на затылок, туда, где светлые волосы завивались в мягкие кудри. — Вот так, — прошептал он. — Я здесь. Всё хорошо. — Деда, — пробормотал Эхо, не отрывая лица от его плеча. — Ты тёплый. И пахнешь ромашкой. — Это всё Кай, — честно признался Ллойд. — Его шампунь. — Кай хороший, — заключил Эхо, и Кай, сидевший рядом, вдруг покраснел до корней волос, а Джей всё-таки издал тот самый звук, за который до этого получил подзатыльник — но Коул, кажется, не стал его наказывать повторно. Потому что момент был слишком тёплым, чтобы портить его. — Эм, так, — Ллойд прокашлялся, чувствуя, как горят не только щёки, но и кончики ушей. Эхо всё ещё висел у него на шее, вцепившись маленькими, но на удивление цепкими пальцами в ткань майки, и, кажется, не собирался отпускать его в ближайшее время. — Вам… вам спать надо. Выспаться. По-нормальному. Не в коконах, а в кровати. У вас есть комната? Вам выделили комнату? Наверное, нет. Среди всей этой суматохи… Значит, пойдём искать вам комнату. Он говорил это, стараясь звучать по-деловому, по-лидерски, но его пальцы, всё ещё лежавшие на спине Эхо, чуть подрагивали. Эхо был таким маленьким. Таким лёгким. Когда Ллойд подхватил его на руки, поднимаясь с корточек, он на мгновение замер, ощущая, как детские ручонки доверчиво обхватывают его шею, как тёплая щека прижимается к его плечу, как сердце мальчика бьётся часто-часто, но уже не от страха — от радости. Ниндзя переглянулись. Каждый из них видел: уши Ллойда пылали так, что, казалось, от них можно было прикуривать. Но никто не сказал ни слова. Даже Джей, который открыл было рот, осёкся под тяжёлым взглядом Коула и Кая одновременно. — Он краснеет, — прошептал Джей одними губами, и Кай кивнул, тоже молча. — Я вижу. — Это самое милое, что я видел в жизни. — Заткнись. Элис, которая всё это время сидела рядом с Джеем, медленно сползла с дивана и встала рядом с Ллойдом. Девочка явно не хотела оставаться одна — после всего пережитого, после тёмных коконов и жутких снов о паучьих лилиях, она тянулась к тому, кто обещал безопасность. К тому, кто пах ромашкой и говорил твёрдым голосом. К Ллойду. — Лео? — Ллойд обернулся через плечо и посмотрел на подростка, который всё ещё сидел на диване, скрестив руки на груди. — Я пока останусь, — буркнул Лео, стараясь выглядеть невозмутимым, но его пальцы, вцепившиеся в край кофты, выдавали волнение. — Надо поговорить будет. С… — он бросил быстрый взгляд на Коула и осёкся. — Кое с кем. Коул приподнял бровь, но ничего не сказал — только коротко кивнул. — Хорошо, — Ллойд поправил Эхо на руках, чувствуя, как мальчик уже начинает засыпать, убаюканный теплом и безопасностью. — Зейн, ты не мог бы… ну, присмотреть за ними пока? Проводить до комнаты? И найти, где их разместить — отдельно от учёных, в тихом месте, где их никто не потревожит. — Разумеется, — Зейн плавно поднялся со своего места, и его глаза мягко светились в полумраке. — Я уже просканировал этаж. Свободная комната есть в восточном крыле. Там достаточно места для троих, и она находится в зоне, которую мы контролируем. — Отлично, — Ллойд кивнул и направился к двери, всё ещё прижимая к себе мальчика. Элис шла за ним, держась за край его майки. И когда они уже были в дверях, Ллойд вдруг остановился и бросил через плечо — тихо, но достаточно громко, чтобы все услышали: — Кай. Ты идёшь или как? Кай, который до этого сидел с таким видом, будто ему только что вручили награду «Лучший момент в жизни», мгновенно подскочил. — Иду. Конечно, иду. И он пошёл — за своим парнем, за маленьким Эхо, за Элис, за Зейном. И когда он догнал Ллойда в коридоре, то молча взял его за свободную руку и переплёл их пальцы. Ллойд не отдёрнул руку. Только сжал в ответ — крепко-крепко, до побелевших костяшек. *** Они вместе уложили детей спать. Комната, которую нашёл Зейн, оказалась небольшой, но уютной — бывший кабинет кого-то из менеджеров среднего звена, с широким кожаным диваном, мягким ковром на полу и даже работающей лампой на столе. Кто-то из полицейских уже успел притащить сюда одеяла и подушки, и теперь трое спасённых детей лежали, укутанные по самые носы, в тепле и безопасности. Элис уже почти спала, но боролась с дремотой из последних сил. Эхо, переодетый в чью-то безразмерную футболку, которая доставала ему до колен, сонно моргал и отчаянно пытался не закрывать глаза — будто боялся, что если заснёт, то снова окажется в тёмном коконе. Лео, которого Коул лично проводил до комнаты после их короткого разговора, уже посапывал на соседнем диване, свернувшись калачиком под курткой, которую ему отдал мастер земли. Ллойд поправил одеяло на Эхо, чувствуя, как внутри разливается странное, почти болезненное тепло. Он не планировал этого делать — это вышло само собой. Какой-то порыв, который он не смог сдержать, даже если бы захотел. Он наклонился и поцеловал мальчишку в лоб — легко, почти невесомо. Потом повернулся к Элис и, чуть помедлив, поцеловал в лоб и её тоже. Девочка сонно улыбнулась и прижалась щекой к подушке. — Если что, зовите, — тихо сказал Ллойд, выпрямляясь и чувствуя, как его лицо снова начинает гореть. — Туалет мы показали где. Вода стоит на тумбочке. Если понадоблюсь — я в комнате отдыха, через три двери по коридору. Я Ллойд. Для Эхо — Деда. — Его голос дрогнул на этом слове, и он покраснел так, что даже в полумраке комнаты было заметно. — А это Кай. Кай, который стоял рядом, не смог сдержать улыбки. Она расплылась по его лицу — широкая, тёплая, счастливая. — А вы встречаетесь? — вдруг спросила Элис, приподнимаясь на локте. Её серые глаза, уже почти сонные, смотрели на них с тем самым детским, бесхитростным любопытством, которое не оставляет места для увиливаний. Эхо тут же перестал моргать и уставился на Ллойда и Кая с таким вниманием, будто от ответа зависела судьба вселенной. — Я просто… когда вы меня несли, — продолжила Элис, чуть замявшись, — вы целовались. На лестнице. Я не специально смотрела, просто мне было страшно, и я открыла глаза, и увидела… Вы целовались как мои папа с мамой! Когда они думают, что я не вижу! Ллойд издал сдавленный звук, средний между стоном и писком. Он резко выпрямился, чуть не задев головой свисающий с потолка абажур, и сделал шаг назад. — Мы… Я… Ой! Кай! Кай расплылся в улыбке ещё шире, если это вообще было возможно. Он не выглядел смущённым. Он выглядел так, будто только что получил звание «Лучший парень года» и теперь готов был принимать поздравления. — Да, — сказал он просто, и его голос прозвучал спокойно, тепло, без тени неловкости. — Мы встречаемся. — А вы поженитесь? — тут же спросил Эхо, снова моргая и придвигаясь ближе к краю дивана и любопытно глядя. — Моя мама говорила, что когда люди целуются с языком, они должны пожениться. Это правило такое. Мама всегда права. Ллойд закрыл лицо ладонью. Кай тихо рассмеялся, но в его смехе не было ни капли насмешки — только бесконечная, всепоглощающая нежность. — Мы пока не решили, — ответил он за них обоих, — но когда решим — ты узнаешь первым. — Хорошо, — серьёзно кивнул Эхо и снова уткнулся в подушку. — Спокойной ночи, деда. Спокойной ночи, Кай. — Спокойной ночи, — хором ответили оба ниндзя. И когда они вышли в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь, Ллойд прислонился спиной к стене, закрыл глаза и тихо, почти жалобно, произнёс: — Меня только что допросили двое детей. Двое. И я сдался. Без боя. — Ты был великолепен, — ответил Кай, беря его за руку. — Особенно когда сказал «Ой! Кай!». Это войдёт в историю. — Заткнись. — Ни за что.