Напишите меня

       Утро шелестело бумагами и мерным тиканьем карманных часов. Политика — пожалуй, самый удручающий досуг, с каким только можно было встретить потрясающее ясное утро. Небывало теплое. Минхо оставалось благодарить мирских богов за то, что возникла неурядица только в цифрах, что, хоть и доставило немало хлопот, впрочем, было безобидной ошибкой с поправимыми последствиями. После пошли разборы вопросов по поставкам и бесконечные аудиенции, на которых присутствовать слуге — человеку простому и без должного статуса — не имело смысла. Он был уверен, будь у Кристофера возможность, тот бы задержал камердинера, но тогда бы уже встал вопрос среди прочих любопытных напудренных носов — чинных и в простецких платьях и батистах.        У Минхо были и свои обязанности, выполнение которых порядком задержалось в его личном расписании. Любые отклонения и отставания от графика мужчина не то, чтобы не любил, скорее даже не терпел.        Следовало организовать деловую поездку, собрать саквояж для господина, который из своих обязанностей не выберется и под утром, и оформить всю необходимую бумажную волокиту. К Минхо постучались ровно в тот момент, когда он, тяжело вдыхая спертый воздух, с трудом продуваемый слегка приоткрытым васисдасом, битый час ломал голову над письмом. Огласили обед. Минхо нервировало все: от не поспевания за временем до голода, который крал драгоценные минуты прямо у него из-под носа. Он отмахнулся, предупредил, что задержится. Дверь скрипнула, спертый воздух вновь застрял поперек горла.       Нет, так не пойдет.       Минхо непременно сегодня был рассеянным. Трижды пересчитывал выписки, перечитывал письма по десятку раз и вот теперь спутал коридоры. Мягкий ковролин невесомо проседал под туфлями, сглаживая грузную походку — эмоции держать в себе не пристало, тем более наедине с самим собой. Тем более когда он вынужден сохранять хладнокровие при сторонних.       Сначала ему подумалось, что показалось. А после он прислушался, весь подобрался, замирая на месте, словно бесшумная мягкая поступь могла воспрепятствовать бессовестному подслушиванию. Оказалось, слух не изменял — музыка хмельно разливалась по зале, сочилась из приоткрытых ее дверей и вот теперь ласкал его слух. Должно быть, то практиковалась Ханна. Удивительно только, как ее, девицу крайне своенравную, задержали и во время трапезы.       Минхо подкрался, заглянул в приоткрытые двери. На другом конце просторного помещения по паркету тихо шаркали каблучки и шелестели платья, хрустел кринолин. Фрейлины не было видно — неужели сумели отыскать подход, и танцы прямо во время обеда были инициативой самой юной леди? Минхо, не скрывая любопытства, заглянул чуть глубже в залу.       Из-за угла — слепого пятна с импровизированной смотровой зоны камердинера — выпорхнула тень. Каблучки скрипнули, в унисон зазвучали, сливаясь воедино. По трепыханию смольных волос, туго собранных в хвост атласной мраморной лентой на затылке, Минхо узнал в ведущем кавалере печально известного художника. Что-то было не так.       Слуга вновь осмотрел залу — никого боле в комнате не было.       Минхо сегодня был, пожалуй, слишком рассеянным. Не успел даже подумать, как уверенно скользнул вовнутрь залы, привлекая внимание к своей персоне грузной походкой, что теперь не заглушал ковролин, и усталость вперемешку с раздражением разносил звонкой молвой паркет.       Танцующая пара удивленно застыла в не завершенном квадрате вальса. Ханна зарделась, точно пойманная на чем-то весьма постыдном. Хенджин лишь непонимающе хмурился, не решаясь выпустить из рук хрупкий стан леди, обтянутый корсетом.       —Мне казалось, созывали на ужин. —Поинтересовался Минхо. Ханна, наконец, отмерла и отпрыгнула от кавалера.       —Ничего страшного, если задержимся. Мы почти разучили прием. —Сдержанно вежливо ответил Хенджин.       Минхо выдержал долгую многозначительную паузу. Устало посмотрел на юную графиню. Чуть менее почтенно одарил взглядом художника.       —В таком случае, объясню на более понятном языке, —откашлялся камердинер и скользнул ближе, смерив гостя неприязненным взглядом, —приезжий гость, юный джентльмен, задержавшийся в поместье, внезапно пропадает с юной графиней, которая еще даже не удостоилась дебюта. —Он старался говорить сдержанно, но усталость давала о себе знать, и выходило несколько злобно: он наверняка окажется съеденным совестью заживо в одну из привычно бессонных ночей. —А после узнается, что приезжий джентльмен без титула и незамужняя леди, почетная графиня, и вовсе оказываются наедине.       Взгляд Минхо ненароком скользнул на Ханну, красноречиво давая понять, что пристыдить сим поступком желает даже не столько Хенджина — что взять с пустоголового юноши, в голове которого гуляют ветер и написание обнаженных тел, — сколько саму леди, которую, в отличие от художника, обучали всем прелестям и нюансам дворянской жизни. Кому как не Ханне должно знать, что значит иметь титул и честь.       Девушка же то бледнела, то багровела. Выглядела неоднозначно — с секунду на накрахмаленном лице с тонной румян, которые, впрочем, мало спасали всю палитру девичьей экспрессии, перелилось сотни эмоций. Минхо не успел поймать и пару из них — столь быстро они скакали из крайности в крайность.       —Впредь прошу понимать, что Ваше поведение — моветон. —Сказал он, прожигая взглядом Хенджина, молчаливо поджавшего губы. Лицо того тоже было мало читаемым, но Минхо отчаянно хотелось бы верить, что то, что он считал с юношеского лика, было именно стыдом. В противном случае, ему стало бы тошно. От самого себя даже больше. —А Вам, миледи, желаю не растерять честь прежде, чем Вы успеете ее кому-либо предоставить.       И за мгновенье Ханна взорвалась — наконец, ее теряющийся лик избрал главенствующую эмоцию. Она алела от негодования и, казалось, обиды. Минхо не мог спутать — он наблюдал это в юной графине всю ее жизнь, что вырос с ее семьей.       —Ты обещал составить мне партию в учениях! —Позабыв о формальностях, завопила она, крепко сжимая парчу на платье меж пальцев. —Смеешь выказывать неуважение? Растеряю честь? Я потому и нарекла тебя в кавалеры, —грозно хмурилась она, заблестев глазами; Минхо стало не по себе, стыд тотчас же обуял его, точно облил хладной водой в горячку, —чтобы избежать казусов! Если уж и пойдет молва о моей бесчестности, то можешь не сомневаться, я дам понять, кто пустил корни.       Она зацокала каблучками прочь из залы. Минхо с пощечиной из осуждения и собственной бездумности безмолвно сжимал кулаки. Хенджин несмело дернулся было вперед, застыл на мгновенье, а после обронил:       —Едва нашел к Ее Сиятельству подход. —Неожиданно мягко, без излишней наигранности или даже намека на осуждение и потеху. —Для всякой титулованной леди дебют — едва ли не жизненная цель, ей необходимо было практиковаться. Никого из слуг не подпускала, дожидалась Вас.       Минхо от слов поддержки — или на их претензию — неожиданно почувствовал себя даже хуже, чем если бы его осмеяли за необдуманные слова. Казалось, будто его жалеют. Ненавистное чувство. Скребло в грудине.       —Я заметил сразу, все метался в сомнениях, поведать ли Вам, но.. — Хенджин стих, смерив Минхо неоднозначным взглядом. —Вижу, Вы и сами все прекрасно знаете.       Он тихо хмыкнул — конечно, он знал. Чувства юной графини к обычному слуге не видел разве что слепец. То были непозволительные чувства, которые не имели право не то, что на существование, — на саму даже мысль, как нечто эфемерное или предполагаемое. Но, что самое главное, — даже при большом желании Минхо не смог бы ответить на чувства девушки. Не потому, что не позволяла разница в социальных статусах. Ханна была юна, хороша собой, с хорошим приданным и титулом. С любящей семьей, которая не вверила бы девушку подлецу и недостойному мужчине, а потому сумела бы найти лазейки к кавалеру сердца любимицы. Да и к личному слуге старшего из сыновей всегда было особое отношение, сколько бы сам сир Ли этого ни отрицал. Однако Минхо воспринимал девушку исключительно сестрой, ровно как и Кристофера — братом.       Важнейшим же нюансом во всей сложившейся ситуации было самоощущение Минхо, кардинально отличающееся от того, что было принято считать нормой. Оно было потаенным, погребенным в недрах самокопаний и запертое в сердце на множество замков. Оно было таким же непозволительным, как брак дворянки со слугой. Оно было унизительным. То, что ощущал Минхо на протяжении долгих лет, стремительно топя в себе разгорающийся запал при виде видимых его катализаторах, привычно высмеивалось. Кое-где — сулило казнью. И повсеместно каралось страшнейшим ярлыком.       Оно иногда приходило ему в кошмарах, всякий раз служа напоминанием, что любые поползновения в сторону несут за собой кровавые, поистине страшные последствия. У Минхо все было слишком хорошо для того, чтобы как-либо рушить эту гармонию, впервые собранную за долгие годы работы над собой.       Ладонь аккуратно легла на его плечо, и Минхо, выдернутый из собственных кошмаров, отреагировал слишком необдуманно. Вновь. Он резко дернул плечом, отклоняя предложение поддержки. Хенджин зажевал пухлую губу. Молочная кожа посерела.       —Вы не обедали? —Зачем-то поинтересовался камердинер. Хенджин медленно качнул головой, вскидывая участливый взгляд на мужчину. —Боюсь, стол стынет.       Он развернулся на пятках и тоже ринулся прочь из залы. Чуть успокоился, заслышав трель каблуков за спиной, следующих за ним.       Обедали они лишь вдвоем — все остальные давно покончили с трапезой и вернулись к привычному быту. Обедали молча. Минхо видел пару раз, как Хенджин предпринимал попытки заговорить, но спешно топил в себе всякий энтузиазм. Слуга старался не подавать виду и игнорировать.       Он медленно глотал похлебку, пока совесть стремительно жевала его изнутри. Камердинер вздохнул, понимая, что и кусок в горло не лезет в такой обстановке.       —Прошу простить за мое поведение прежде. —Наконец, решился он.       Хенджин тихо звякнул ложкой о край тарелки. Отложил прибор, скрестил руки на груди. Задумчиво склонил голову набок, постукивая пальцем по подбородку. Минхо сразу приготовился, отчего-то заведомо уверенный, что ничем хорошим от языка тела гостя не сквозит.       —За что конкретно? —Уточнил с легчайшей улыбкой на устах, прищурив лисьи глаза. Родинка под одним из них приветливо припечатала взгляд Минхо к себе. Слуга с трудом отдернул свое внимание от чарующей изюминки Хенджина, возвращая его обратно в свой суп.       —Вы и сами прекрасно осведомлены. —Раздражение язвенно юркнуло наружу. Минхо тотчас же прикусил губу, на мгновение зажмурившись, стараясь вернуть себе былое самообладание.       Хенджин терпеливо выжидал. Минхо, остыв, попробовал вновь:       —За мои грубые речи. —Выдавил, наконец, очень неуверенно.       Молочное лицо напротив заискрилось. Минхо стерпел и подавил желание закатить глаза.       —Это за которые? —Невинно хлопнул ресницами, вытянул вперед руку и принялся зажимать пальцы: —За первую встречу в моей квартире, когда Вы оклеветали меня развратником? —Тонкий длинный палец прижался к ладони. Раз. —За вторую встречу на прежнем месте, когда Вы препирались и отказывались признавать очевидное, оказывая неуважение? —Второй палец сомкнулся с первым. Два. —Или за то, что произошло сегодня в зале? —Три.       Минхо сгреб в руках ложку. Пришлось отговорить себя от желания запустить прибор в самодовольную улыбку. Хенджин подался вперед, с локтями взбираясь на лазурную скатерть, уложив острый подбородок в длинные изящные ладони. Минхо удалось пойти на сделку с собственной злостью, делая скидку юноше за неисчерпаемый запас терпения. С Кристофером они поначалу дрались по причине и без. Виновником перепалок и рукоприкладства обычно выступал Минхо. Так что он прекрасно знал, что он за человек и как с ним бывает сложно. Удивительно, как они с юношей не сцепились сразу же.       Минхо откинулся на спинку стула, отзеркаливая движение собеседника и скрещивая на груди руки. Натянул на себя самую неубедительную улыбку и, в шутливой манере вторя приемам оппонента, захлопал глазами.       —Сойдемся на всех трех случаях?       —Вздор. —Покачал головой Хенджин. —Я был оскорблен трижды, а спрошен о прощении лишь единожды.       Минхо вздохнул. Потер виски. И чего он рисуется перед ребенком?       —Прошу простить за свое поведение в нашу первую встречу, —сдался он, —за пренебрежение во вторую и за неуместную подозрительность сегодня.       Хенджин даже замолк на мгновение. Камердинер по лицу понял: тот ожидал, что просидит тут по меньшей мере до сумерек. Юноша медленно кивнул, ухватился за прибор и вернулся к трапезе.       —Здорово, —просто и емко поделился художник, —спасибо.       Минхо, ожидавший издевок, даже опешил. Вида, конечно, не подал. Таким уязвимым он уже давно себя не чувствовал. Возможно, Хенджин — лис — прочувствовал. Как-то ощутил, узнал, выведал. Проникся. —Спасибо. —Тихо повторил Минхо, игнорируя испытующий взгляд.       Остаток совместной трапезы они провели в неожиданно уютной тишине.

***

      С пережитым стрессом и скорым его устранением — пускай даже более неожиданным, чем его появление — он совсем позабыл о работе. Так и пропал с головой в бумагах. Вынырнуть пришлось ближе к ужину, когда пришлось возыметь дело с архивным учетом.       Смена обстановки была очень кстати: терпеть спертый воздух было уже невыносимо, хотелось размяться и немного отвлечься.       Библиотека хранила в себе архивы выписок, бесконечные знания и легкую свежесть. Минхо прошелся вдоль нужных документов, выудил парочку и, вдыхая аромат старости и типографии, двинулся к столам.       Помимо всего прочего библиотека хранила секреты. И спящую макушку на деревянном столе с растрепавшимися смольными волосами. Минхо заозирался — вообще-то сюда нельзя абы кому. Тем более гостю.       Он подошел ближе, вчитался в раскрытую где-то посередине книгу, выцепил взглядом академические наброски и латынь. Смягчился, поняв, что юноша зачитался медицинской литературы. Выходит, и впрямь интересуется анатомией?       Минхо сел рядом. Еле удержал себя от того, чтобы не разбудить и не начать читать нравоучения касательно того, кому можно — а ему нельзя — бывать в личной библиотеке графской семьи.       Сперва шумно уронил фолиант на столешницу. Раздался гулкий хлопок, поднялась пыль, чуть покружилась в свете канделябров. Спешно осела, унося с собой и отскочившее от резкого звука эхо. Вновь тишина.       Язычки рапсового света невпопад запрыгали по юношескому лицу, окрашивая молочную кожу в рыжеватый. Заплясали на впалых щеках и подрагивающих веках. Лизнули в смольные волосы, выбивая прядь из растрепавшейся прически и небрежно роняя ее на лицо. Угольный локон заструился по позолоту кожи и невесомо упал на аккуратный нос. Хенджин забавно поморщился, сдувая прядь, и та, наконец, слетела на деревянное покрытие стола, обвив умиротворенное лицо поперек отбрасываемыми тенями. Родинка под глазом тоже укрылась в них, точно в одеяло.       Минхо понял, что засмотрелся дольше положенного, — существовало ли вообще это самое «положенное»? — когда по канделябру в руках заструился горячий воск и в злорадстве лизнул пальцы жаром. Камердинер зашипел, спешно отставляя подсвечник в сторону. Выудил платок и аккуратно снял мигом застывший на коже воск.       Внутри все рокотало и скреблось. Минхо предпочел сетовать на незначительный ожог — притом, что по жизни получал и больше, оставаясь принципиально равнодушным. Однако нечто внутри струилось по нему, выливаясь с нахлынувшим жаром, струилось с тусклым светом свечей на канделябре и не покидало его дум.       В недолгой схватке с самим собой он-таки позволил себе еще один взгляд. Хенджин тихонько сопел, волосы от мирного дыхания чуть подрагивали. С силой пришлось оторвать взор и вновь окунуться в свои обязанности.       Благо, он годами научен отдаваться делу с головой, невзирая на какие-то либо сторонние раздражители. Даже если иногда приходилось очень постараться.       Минхо устало вчитывался в выписки и цифры, разбирал кипу писем, направленных юному графу, складывал по срочности и на некоторые — как одаренный сим правом лично Кристофером — старательно выписывал ответы, полные привычных стандартных фраз. Свет колосился от любого дуновения ветра и порядком утомлял глаза. Отложив перо, Минхо устало потер виски, вытер лицо пыльными ладонями и неожиданно вспомнил о компании. Перевел взгляд.       Хенджин хмурился во сне. Кусал нервно губы, едва заметно дергал головой и безостановочно хмурился. Ресницы неспокойно дрожали, желваки заиграли на щеках. Снится кошмар?       Минхо пригляделся, насторожился. Стал вслушиваться в дыхание — сбивчивое. Видеть Хенджина таким непривычно. Признаться, всякая доселе неизведанная эмоция на художнике порядком сбивала с толку. Он не был глупцом и осознавал, что так или иначе он предвзят по отношению к гостю, а значит, и здраво оценивать юношу не имеет никоего права. Однако страх — или что бы то ни было — все равно не к лицу привычно лисьей изящности художника, полного грациозного самодовольства. Самобытности.       Минхо и сам страдал от пугающих сновидений: то время службы, то семья, то его потаенное и чудовищное «я». Знал, каково неприятное пробуждение. Он слегка замешкался. Обтер палец платком, стирая с него пыль и чернила. Неуверенно протянул к лицу Хенджина и аккуратным, бережным движением расправил складку меж бровей. Юноша на это недовольно поупрямился, а после стих. Успокоился. Минхо вслушался в дыхание — все еще чуток сбивчивое. Ресницы тоже дергались, отбрасывая слезливые тени на впалые щеки. Рука камердинера скользнула чуть выше — ей отдан был приказ немедленно вернуться в покои тела слуги, но та, вопреки воле хозяина, невесомо легла на макушку, легонько пригладив смольные волосы. Минхо большим пальцем пересчитывал скачущие тени, затерявшиеся в волосах на виске.       Он снова вслушался. Хенджин дышал гораздо спокойнее. Минхо — лишь бы не глазеть столь беспардонно — принялся за изучение фолиантов по медицине, коими заинтересовался юный художник. Под толстым стертым переплетом выглядывал уголок бумаги. Пальцы художника — взгляд бегал, точно зачарованный, — вновь перепачканы сангиной и, кажется, чернилами. Прилежный ученик, кто бы мог подумать.       И вот, наконец, взор его вновь прикован к юноше. Тот порядком притих, теперь уже точно успокоился. Минхо взглянул на карманные часы: прошло безобразно много времени. Рука медленно отлепилась от мягких смольных волос. Он тихонько скрипнул стулом, стянул с себя фрак и, помешкав с секунду, все-таки покрыл им плечи Хенджина. Фолиант был вверен обратно во владения бурлящих знаниями, неподвластных времени полок.       Минхо спешно ретировался из библиотеки.