Напишите меня

      Если кто-то спросит у Минхо, что самое ненавистное для него в его должности камердинера, он всенепременно ответит — деловые поездки. Обычно кто-то его статуса, напротив, остается следить за покоями господина, отвечать на письма в его отсутствие и сохранять убранство, но доверенность Кристофера к своему верному слуге, к счастью или к сожалению, была немыслимо велика. Настолько, что комфортнее было обязать сим незамысловатым бытом обычного батлера, чем оставлять доверенное лицо на столь утомительный рок. То ли дело разъезжать сутками по имениям и городам — великая удача, если то будет сосед, разделяющий с ними границу. Самое досадное, что Минхо во время этих самых деловых поездок связан по рукам и ногам — таскать саквояж да и только. Иными словами, потеха для одного и наказание да муки другого.       Кроме того, поездка обещала быть утомительно долгой. Это означало сразу несколько вытекающих, первое из которых заключалось в том, что личные тренировки камердинера откладываются в долгий ящик, а второе — Хван Хенджин. Как оказалось здесь сие недоразумение? Все просто — написание картины вновь затягивалось, что удручало графиню, раздражало Кристофера, которому рисоваться не престало от слова совсем; и нервировало Минхо. Почему? Он бы и сам хотел знать. Возможно по той простой причине, что Хенджин оставался в имении все то время, что не был занят рабочей рутиной. А теперь еще и оставался без присмотра — в прошлый раз это едва не обернулось осквернением юной леди. Даже если из «осквернения» там сплошное — решенное, к слову, — недопонимание.       В общем, Минхо просто пришелся не по душе факт задержки юноши в графских гостях.       Возможно, выпади ему «утомительный рок», сии раздумья не околачивались в черепной коробке, вызывая мигрени. Но ввиду того, что он битые сутки только и делал, что бередил онемевшие колени и спину в крайне неудобном экипаже, свободного времени по его душу выпало немало.       Впрочем, к моменту, когда договоренность была заключена, а все дела улажены, прошло около шести дней. Минхо паковал саквояж, пока его патрон расслаблялся в ресторации на первом этаже постоялого двора, где они остановились. Предложение выпить вместе спешно отверг — выпивать он в принципе не горазд, не умеет и не ценит сей досуг. Возможно, свою роль сыграло понимание того, что он, как бы близок ни был с Кристофером, все еще его слуга, и даже при разрешении господина выпивать и расслабляться подобно ему ощущалось как нечто крайне неправильное.       Постоялый двор остро нуждался в ремонте и вряд ли подразумевал визиты дворянства — проседали половицы, из окна поддувало, перина была набита камнями, не иначе. Битое у деревянной окантовки зеркало отразило усталый лик Минхо. Осунувшийся, исхудавший. Обросший. Минхо запустил в шевелюру у затылка пальцы, досадно вздохнул — цирюльника перед отъездом навестить не успел, а в дороге до того и времени не было.       Он принялся искать в залежах своих вещей клинок — некогда подарок Кристофера, хранимый с величайшим трепетом, как настоящая драгоценность. Иной раз, как сейчас, брал в поездки. Суеверным себя считать он не привык, но почему-то так всегда было многим спокойнее.       Минхо, разумеется, знал о всех тонкостях брадобреев и процесса бритья и стрижки — не единожды все-таки бывал в цирюльнях. Самостоятельно не брился ни разу. Возможно, по той простой причине, не обязывай его должность камердинера самого графа к прилежному внешнему виду, он бы и не брился вовсе. А ежели и брился, то приноровился бы к самостоятельности. Но то была прихоть Кристофера — скорее графини и Ханны, что, конечно, накладывает еще большее давление — ходить именно к брадобреям.       Посему трудно догадаться, на что именно рассчитывал Минхо, когда решился на самостоятельное бритье не предназначенным для того инструментом и обычным мылом в качестве специального цирюльного отвара. На что угодно, на самом деле. Только не на размашистый порез у уголка губ.       Кровь заструилась по подбородку и укусила за белоснежный ворот нижней рубахи прежде, чем Минхо успел среагировать и податься ближе к умывальнице. Он смачно чертыхнулся, окатил водой порез и впопыхах отыскал полотенце. То стремительно окрасилось в алый, и Минхо с крайне уставшим видом сел на корточки, прислонив влажное полотенце к ране. Просидел так до самого прихода Кристофера.       Юный граф был крайне повеселевшим. Трудно определить, развеселило ли его что-то еще до встречи со слугой, или же сам его вид, но и в том, и в ином случаях Минхо заведомо был раздражен. И зная это, Кристофер лишь больше раззадоривался.       —В брадобреи заделался иль дрался за честь своего патрона? —Весело поинтересовался тот, застряв в дверном проеме. Не слушающиеся пальцы старательно пытались справиться с пуговицами на фраке.       —Драться за то, что уже пропито? Увольте. —Злобно парировал Минхо, оттягивая от себя полотенце и с шипением касаясь щеки. Рука тут же одернулась, и лицо пронзила гримаса боли — признаться, быть пораженным в бою не так больно, как быть одоленным обычным бритьем.       —Я и не пил, —икнул Кристофер, и они оба в это едва ли поверили; граф собрал себя в руки и важно заявил: —всего пару глотков разве что. Компания обязала, там как-никак серьезные люди!       —С корсажем на пару размеров меньше? —Уточнил Минхо. Кристофер на это недовольно буравил взглядом слугу, не без усилий оторвался от дверного косяка и прошел к нему. Протянул руку.       —С владениями на пару акров больше. —Серьезно поправил граф.       Минхо фыркнул, откинул полотенце и ухватился за протянутую ладонь. Кристофер покачнулся, и уже в полете камердинер понял, что по глупости доверился пьянице. Оба рухнули на пол.       —Даже так? —Вскинул брови Минхо в деланном удивлении и непристойно описал взглядом пышный бюст. —Теперь мы так это называем? Учту.       Кристофер, раскатисто смеясь, шлепнул его по плечу. Затем вгляделся в царапину на щеке. Задумался, помолчал. Минхо терпеливо игнорировал запашок перегара.       —Хочешь, я тебя побрею? —Вдруг совсем серьезно спросил Кристофер.       —Если уж мне и позволено выбирать собственную кончину, я предпочту выпрыгнуть из окна.       Кристофер обиженно цокнул, удобнее устроился на груди слуги и уготовился ко сну. Поняв это, Минхо принялся нещадно хлестать того по щекам. Вскоре он — едва-едва — уложил-таки господина в кровать, следом прыгнул и сам в свою. Сон не шел долго, а, поддавшись, одолел непробудным острогом.

***

      —Минхо!       Глас казался смутно узнаваемым, пробивался точно сквозь толщу воды, казался настолько нереальным, что, когда Минхо-таки осознал, что его и впрямь зовут, едва оклемался. Он резко вскочил с кровати, испуганно поморщившись, отчего щека засаднила, и попытался сфокусировать свой взгляд на обстановке в комнате.       Суетливо. Кристофер с видом истинного мученика бегал по комнате, расстряссывая в воздухе конвертом, попутно застегивая рубаху и вместе с тем пытаясь придать вихрю на голове более или менее божеский вид.       —Проснулся, наконец? Меня пригласили на вечер во владения маркиза Со, слышишь?       Минхо попытался прийти в себя. Было тяжело — Кристофер, назойливой мошкой метавшийся по комнате, ситуацию мало того, что не спасал — усугублял вовсе.       —Не помню письма? —Сонно недоумевал Минхо, поднимаясь с кровати и озираясь в поисках брюк.       —Да, потому что пригласили вчера лично, вечером, помнишь?       —А как же корсаж поменьше, владения побольше? —Уточнил Минхо.       Кристофер состроил такую физиономию, что следовало догадаться, что из вчера он мало чего помнит. Вероятно, и о приглашении вспомнил лишь по смятому конверту в руках, которое, видимо, впопыхах сунул во фрак и обнаружил находку лишь утром.       —Понял.. —Отмахнулся камердинер, натягивая брюки. —Когда отправка?       —Сейчас же!       Минхо замер. Отложил натягивание брюк, протер сонные глаза, чтобы ничто не застилало ясности упрекающего взора, каким он одарил господина. Кристофер тут же стушевался. Минхо для достоверности медленно моргнул, ненавязчиво усиливая поток осуждения, недоумения и колкости. Кристофер и вовсе посерел.       —А я, значится, узнать об этом когда должен был? —Спокойно, даже мило поинтересовался Минхо, часто-часто моргая в деланной невинности.       —Чисто теоретически, ты мой слуга, и я вовсе и не обязан докладывать о.. —Взгляд Кристофера бегал по комнате, он суетливо бубнил. А, наткнувшись на испепеляющий взгляд камердинера, и вовсе замолк. —Это неожиданная, не спланированная, но очень важная встреча. Я бы назвал это возможностью. Такие на дороге не валяются.       —Зато в ресторациях низкосортных постоялых дворов — да? —Уточнил он.       —Говорю же, я еду не абы куда, а к самому маркизу.       Минхо потер виски. Саквояж был полон грязных вещей, большинство из которых принадлежали Кристоферу. Да и тот вряд ли бы купился на что-то, что того точно не стоит. Уж в этом можно было не сомневаться. Минхо вдруг осознал, что он в принципе не был и в половину так зол, каким предстал пред господином — сказались утро, усталость и оборванное намерение ехать домой.       Кристофер это тоже понимал. Лучше, чем сам слуга.       —На самом деле, я думаю, тебе лучше отъехать обратно в поместье. —Вдруг произнес граф задумчиво. —Предупредить всех о моей задержке и о визите к маркизу. Думаю, я не задержусь дольше, чем на пару дней. Письмо все равно будет идти неведомо сколько.       Минхо сощурил глаза — попытался поймать на заискивании. Но граф оставался серьезным. И толика истины в его словах тоже была.       —Если ты уверен.. —Устало протянул Минхо.       —Уверен. —Перебил граф.       И на том распрощались.       Дорога домой заняла куда меньше времени. Возможно, потому что он весь путь клевал носом и не терялся в догадках о некоторых личностях. Его легонько потряхивало — почти убаюкиваще.       Встретила его лично Ханна. Минхо уже был готов пуститься в объяснения о том, куда пропал ее брат, но та, казалось, вовсе и не заметившая отсутствия кого бы то ни было рядом с камердинером, уволокла приезжего в диалог обо всем на свете. Неловкости не было, даже несмотря на то, на какой ноте они вынуждены были распрощаться. По его вине, к слову.       Юная графиня щебетала быстро, едва разборчиво, обмахивалась веером и держала спину — он неожиданно соскучился по госпоже. Сам даже не представлял, насколько.       —Мы решили писаться в отсутствие брата, —поделилась она, —сир Хван почти закончил с Лукасом. Вы бы видели это! Словно и не рисованный.       Минхо умело отфильтровал речи юной леди, старательно сделал вид, что заинтересован.       —Я пыталась уговорить маменьку, чтобы написали и Вас, но она заладила, что это семейный портрет..       Минхо смутился. Иной раз Ханна вытворяла такое, за что краснеть приходилось именно ему. Он не без усилий проглотил неловкость.       —А как Ваши танцы? —Уклончиво спросил он, переводя тему.       Ханна замедлила шаг, цокот туфелек стих. Она резко обернулась к нему, зашуршав платьями и с гулким хлопком собирая веер. Минхо тотчас же пожалел, что спросил.       —Храню честь для того, кто был обещан мне в партнеры. —Язвительно пролепетала она, грозно цокнув каблучком навстречу Минхо. Тот спешно отшатнулся.       —Ваше Сиятельство, я постоянно в делах и разъездах и..       —Времени осудить меня Вам все же хватило. —Перебила она, поджав выкрашенную в малиновый губу.       —Я бы хотел.. —Спешно добавил Минхо, уцепившись за предоставленную возможность; Ханна терпеливо молчала. —Извиниться за то недоразумение. Хен.. Сир Хван мне все объяснил.       —И Вы будете не против, если наши уроки с сиром Хваном возобновятся? —Недоверчиво покосилась она.       —Я и не был против, Ваше Сиятельство. Просто настаиваю, чтобы, во избежание подобного рода казусов, Вас сопровождали Ваши слуги. Ради Вашего же блага, миледи.       Ханна замолчала. Минхо рискнул поднять на ту свой взгляд — девушка не выглядела удовлетворенной. Скорее обиженной. И на сей раз Минхо правда не понимал причины столь неоднозначной эмоции.       Она отмерла через пару мгновений, шумно расправила веер и зацокала прочь, не удосужив камердинера ни единым комментарием и даже не дожидаясь.       —Надо же, Вы с завидным постоянством обижаете юную леди. Рекордсмен. —Прозвучало откуда-то сбоку. Минхо дернулся, заозирался, прекрасно понимая, кому принадлежал голос.       Хенджин сидел в тени ротонды с полотнами в руках. Смольные волосы были неуклюже собраны в хвост — ненавязчивый теплый ветер с легкостью выбивал угольные прядки и рассыпал их на молочном юношеском лице.       Минхо их столь скорая встреча после долгой разлуки неожиданно будоражила. Внутри что-то закипало — и то отнюдь не привычная злость. Неуместная робость, смущение. Сквозили воспоминания из библиотеки. Вспомнился оставленный им фрак, который попросить вернуть не поворачивался язык. Что уж там — попросту признать, что предмет одежды принадлежал ему, было крайне тяжело, как и сам факт мимолетной заботы о художнике — еще более непостижимое деяние.       —Учусь у Вашей изящной способности совать нос не в свои дела. —Парировал Минхо, возвращаясь обратно к экипажу, чтобы забрать саквояж.       По тропе зацокали туфли. Вскоре Хенджин уже помогал ему разгружать багаж.       —Я надеялся, что если не наш последний разговор, то хотя бы изнурительная деловая поездка собьет с Вас всю спесь, —честно признался Хенджин, сверкая самодовольной улыбкой; у Минхо от нее внутри все поджалось, —приятно видеть, что я ошибался.       Минхо поднял саквояж, невесомо стряхивая чужие ладони, заляпанные сангиной и углем, от вещей. Хенджин спрятал их на груди, скрестив руки.       —Великомученик. —Воодушевленно произнес мужчина, и Хенджин мягко рассмеялся.       Жест.. Неожиданный. Не отталкивающий. Приходилось подолгу его смаковать, чтобы точно определить свое отношение к нему. Было приятно. Эстетически приятно наблюдать за чем-то вот таким. Смех сквозил резким дружелюбием и теплом. Заразителен до ужаса.       Минхо не заметил, как уголки губ непроизвольно дернулись вверх. Понял это только по тому, как резво заныла раненная щека. Спешно спрятал наклевывавшуюся улыбку.       —А где понахватались боевых ран? —Задорно поинтересовался Хенджин, склоняясь ближе к лицу мужчины и внимательно осматривая ссадину. Было ужасно стыдно признаваться, что виной тому неудачное бритье. Впрочем, Хенджин быстро все понял и самостоятельно, и оттого стыд удушливой волной ударил о грудную клетку. Уши вспыхнули пламенем. —Вашему цирюльнику рук оторвать мало, знаете?       Простая речь, без излишней высокопарности, была приятна. Минхо мог позволить себе расслабиться.       —Есть кто толковый на примете? —Огрызнулся Минхо. Хенджин расцвел, резво вскинул руку и медленно указал на себя.       —Я потрясающий брадобрей. —Хвастливо поделился он.       —Один уже предлагал мне свои услуги, —нервно хохотнул Минхо, припоминая пьяного господина, —я предпочел ретироваться в окно, если интересует моя расположенность к подобного рода предложениям.       Хенджин недоуменно хлопнул глазами, а после резво покачал головой.       —Да нет же! Я правда умею. Помогал в цирюльне, пока учился живописи. Стригу отменно! —Заверил он. —Себя я тоже брею сам, между прочим.       —Не мудрено, тяжело не справиться, когда и брить-то нечего. —Минхо прыснул, с трудом представляя себе обросшего Хенджина — вчерашнего младенца.       Художник на это обиженно фыркнул и с фантастической — поражающей всякий, даже самый гениальный ум — умелостью подсел на уши. Сопроводил больше болтовней, нежели своей компанией, до самой комнаты камердинера, вошел без спроса, уселся на стуле у входа и, не прекращая хвастовства, наблюдал за тем, как суетился в спешной уборке вещей Минхо.       И вот он, в одной рубахе, укутанный по горло в импровизированную накидку из простыни, подлежащей стирке, трясся под клинком в изящных длинных пальцах Хенджина.       —На всякий случай напомню, я — доверенное лицо лорда Кристофера Бана, и он.. Понимаете ли.. Расстроится, если его лишат верного товарища и слуги. А уж на что он пойдет с его убийцей.. —Минхо внимательно следил за тем, как приготавливается смесь для бритья.       —А Вы думаете, почему я втерся в доверие самой графини? —Закатил глаза Хенджин, подхватил плашку с пенкой и подошел вплотную к Минхо.       Тот замер. Весь подобрался. Даже, казалось, перестал дышать на мгновение. Хенджин усердно над чем-то пыхтел за его спиной, а после невесомо коснулся его макушки. Минхо подсматривал в крохотное зеркальце на противоположной стене — сосредоточенное лицо Хенджина напомнило ему о том дне, когда он впервые застал художника за написанием портрета. Захватывало дух — настолько красиво.       Хенджин аккуратно — почти нежно — зачесал каштановые волосы назад, бережно обхватив хладными руками затылок Минхо. Он что-то обронил, и это нечто просочилось под его кожу и распаленно будоражило, ускользая волнительным бурлящим морем под ворот рубашки. Осело где-то в районе поясницы и притаилось в ожидании.       Холодные длинные пальцы скользили по голове — невесомо задевали поалевшие уши, щекотали загривок, робко вылезали на щеки. Минхо понял, что он не дышит, лишь в момент, когда юноша склонился над ним и легонько дунул на него:       —Расслабьтесь, —попросил он, расплываясь в улыбке; его горячее дыхание щекотало нос, —обещаю, что не зарежу Вас. Честно-честно.       Минхо вдруг подумалось, что он был бы и не против вовсе. Эта мысль юркнула мимолетно, едва ли умещаясь в долю секунды, но прозвучала громовым грохотом. Стыд прилил к щекам, коих тотчас же коснулся холод льдистых пальцев, вновь внедряя что-то подкожно. Яд, наверняка.       Он чувствовал, как легонько по разгоряченной коже разглаживалась пенка, бережно обходя область раны — напрасно, она все равно горела, словно бурлящей кипяченной крови внутри не терпелось вылезти наружу. Стало страшно, что он начнет кровоточить прямо сейчас.       Хенджин между тем гладил чужие щеки, тщательно проходя вдоль линии челюсти, мазнул подбородок. Случайно коснулся сухих уст, когда наносил пенку над верхней губой. Минхо машинально лизнул губы, сбирая с них всю горечь, сухость и чужое прикосновение. Хенджин ненадолго — едва уловимо, но мужчина совершенно точно это видел — застыл недвижимой статуей — точенное лицо обрело неведомую доселе эмоцию, мелькнувшую на мгновенье и пятками сверкнуло в небытие.       Клинок сверкнул в свете свечей. Первый мазок вынудил дернуться, но, не почувствовав ожидаемой боли, Минхо набрался терпения и, наконец, доверился. Хенджин в сосредоточении кусал пухлые губы, извивался, чтобы удобнее подобраться к огрубевшей коже, ставшей в его руках фарфором, и с энтузиазмом высовывал язык. Зрелище, надо сказать, более напряженное, чем само действо бритья.       Минхо сдался: прикрыл глаза, не желая и далее справляться — вернее, не справляться — с одолевающими его неизвестными ощущениями. Это лишь усугубило ситуацию. Теперь он отчетливо ощущал каждое прикосновение, и то отдавалось волнительным трепетом в его теле с пущей силой.       —Ну, что же.. —Шепот вкрадчиво донесся до сознания Минхо, и тот спешно открыл глаза, встречаясь с внимательным взглядом юноши. —Тут закончили.       Он поднес ему зеркальце. Минхо внимательно осмотрел себя. Вышло сносно. Почти талантливо.       —Благодарю. —Выпалил он неожиданно запальчиво и, смутившись, сдержанно улыбнулся. Хенджин расщедрился на ответную усмешку.       —Что насчет волос?       Минхо помешкал. Уверенно кивнул. Хенджин аккуратно пихнул мужчину в плечо, чтобы тот откинулся обратно на спинку стула. Суетливо переставил свечи. Пятерней беззастенчиво впился в волосы, оттягивая шевелюру, оценивая масштаб предстоящей работы.       Камердинера легонько тряхнуло, и холодок заплясал под кожей. Он пожурил художника шутливо, и тот, невнятно что-то ответив, вновь принялся расчесывать каштановые патлы. Минхо с ужасом осознал, что начинает привыкать к приятным ощущениям.       Сейчас было куда проще — Минхо то и дело подглядывал в зеркальце, чтобы лицезреть особую сосредоточенность Хенджина. Обретя смелость, силился даже что-то особо забавное комментировать, на что юноша угрожал отстричь больше положенного — они вновь сходились в словесной перепалке и столь же стремительно потухали, перескакивая с темы на тему.       С Хенджином оказалось невыносимо легко; тот едва реагировал на манеру камердинера подшутить да подколоть и не уступал в едкости. Похожие отношения у него были только с Кристофером, и то с тем иной раз было тяжело забыться. А тут — просторы.       Хенджин очень трепетно обращался с инструментами, вертел голову Минхо самыми изощренными способами и все также нежно, невесомо касался то тут, то там. Когда они закончили, он принялся стряхивать волосы с мужчины, легонько хлопая его по спине и плечам, по груди и загривку.       —Я заметил это еще тогда.. —Вдруг неожиданно произнес Хенджин, крайне тихо, чересчур серьезно. —Вы в хорошей форме.       Минхо сие откровение смутило.       —Я ведь при службе. —Уклончиво пояснил он, с напряжением ощущая, как обстановка, а вместе с ней и настроение переменились.       —Помню. —Кивнул он и снова ненадолго замолк. Стеснялся чего-то.       Пламя на свечах бередил легкий сквозняк, и свет аляписто клевал Хенджина в молочную кожу, разливая по тому каплями позолота.       —Ну и к чему клоните? —Поторопил Минхо.       —Я бы хотел Вас написать. —Выпалил он, в изумлении собственным же словам округлив лисьи глаза и слегка отпрянув назад.       Минхо смутился пуще прежнего. Что за небылица?       —Исключено! —Даже не думая, отрезал камердинер.       —Почему? —Так же запальчиво возмутился Хенджин, преодолевая робость.       Минхо пытливо молчал, не зная, что и ответить. Правда, почему? Он не хотел — хотя часть его и требовала неизведанного прежде опыта. Он не считал себя достойным для написания — хотя Хенджин рисовал и бродяг. Он стеснялся? Юношу? Дурость!       —Я бы мог.. Скажем.. Не целиком? В плане, если Вас это смущает, я могу не писать Вашего лица? —Не унимался Хенджин.       —Тогда?.. —Минхо возмущенно окинул свое тело взглядом, припоминая написанные обнаженные тела в мастерской художника. Хенджин проследил за взглядом мужчины, бурно зарделся, отчего пятнами на его лице лежали теперь не только свет свечей, но и островки алой краски.       —О, нет же! —Выдавил он, взгляд его забегал по комнате. —В плане, если Вы того хотите, я только с радостью, мне было бы интересно изучить строение мускулатуры, до того мне попадались костлявые тела и.. То есть, я хотел сказать, я просто предложил, без задней мысли! Все зависит от Вас!       Минхо внимательно наблюдал за тем, как, сжавшись подобранным зверьком, тараторил Хенджин. Новая открытая эмоция казалась ему крайне очаровательной. Несколько даже забавной.       Он несдержанно рассмеялся. Хенджин вскинул на камердинера полный изумления взгляд, и вскоре и его отпустила неловкость, воцарившаяся на некоторое время между ними. Он тоже не сдержал смешка.       —Извините, я вынужден отказаться, —отсмеявшись, прохрипел Минхо, запуская ладонь в коротко стриженные волосы, —но в качестве благодарности могу поискать Вам кого-то с «мускулатурой», —последнее слово он язвительно выделил, вновь прыснув.       Хенджин выглядел малость расстроенным, но спешно умело стряхнул с себя эту навязчивую экспрессию.       —Я был бы.. —Он откашлялся. —Был бы благодарен.       Они затихли, некоторое время безмолвно буравя друг друга нечитаемыми взглядами. Первым отмер Хенджин. Он поднялся, оправил полы фрака и медленно уволок к выходу. Застыл теперь уже там. Задумался, обернулся.       —Некто оставил свой фрак в библиотеке, —начал он, расплываясь в привычной озорной улыбке, —еще до Вашего отъезда.. Случаем, не знаете, кто бы это мог быть?       —Понятия не имею, что за глупец? —Улыбнулся в ответ Минхо, и Хенджин вновь мягко рассмеялся.       —Если обнаружите растяпу, дайте знать, что вернуть смогу только за услугу на моих условиях.       —Кто-то великодушно оставил Вам свой фрак, а Вы заискиваете? —Уточнил Минхо, и Хенджин лукаво расцвел. —Что за неблагодарность!       —Вами научен.       —Мною? —Удивился он.       —Только что. —Кивнул Хенджин. Минхо кольнуло намеком на портрет, который мог бы служить благодарностью за услуги цирюльника и от которого он вынужденно отказался. Камердинер усмехнулся, привычно едко. —К тому же одежда была утеряна и найдена мной. Я бы мог и вовсе оставить ее себе. А тут предлагаю вернуть, просто за небольшую плату.       —Небольшую? —Не поверил Минхо.       Хенджин красноречиво вскинул бровь и загадочно покосился в сторону.       —Если растяпе будет интересно, жду в гостевых покоях.       —Всенепременно передам, если отыщу его.       Хенджин довольно вильнул и был таков.       Минхо еще долгое время сидел на одном и том же месте. Призраками витали прикосновения и разговоры, кружили ему голову. Сожаление пепелищем гнездилось в районе солнечного сплетения, и Минхо, как бы ни старался, не мог понять, откуда оно появилось.       Ему ведь не о чем было жалеть. Так ведь?