Напишите меня

                        К утру следующего дня пришло письмо, в котором Кристофер предупредил о своей задержке в имении маркиза на некоторый срок. Минхо оставалось лишь быть благодарным за то, что он не сопровождал господина в столь утомительной поездке — прошлая их встреча с титулованным невежей, злоупотребляющим безнаказанной неформальной речью с кем бы то ни было — от статусом ниже до герцога и даже принца; отпечаталась в памяти как нечто, что воспроизводить вновь вызывало мало желания.       Но стоит отдать должное, лорд Со Чанбин, несмотря на свою внешнюю ветренность еще ни разу не подводил Кристофера и по прежнему оставался почитаемым дворянином, желанным гостем и всеобщим любимчиком, так что какое-то там недовольство одного камердинера одного из графов играло мало роли.       Маркиз Со особо почитал компанию лорда Кристофера Бана — откуда корни растут, Минхо уже сказать точно не мог. Однако излишнюю помешанность на подтрунивании угрюмого слуги верного друга не заметить тяжело, ровным счетом как и не особо скрываемое неудовольствие этого самого слуги — возможно, его господин потому и не взял в поездку своего камердинера? Минхо хотелось бы в это верить, потому что иначе его бы съела жгучая вина за несоблюдение собственных обязанностей. Впрочем, нет, он, однако, верил, потому что по утрам в отсутствии личного надзирателя по своему обыкновению вновь отправлялся на тренировки, по-свойски сортировал письма, следил за убранством покоев. Иными словами, расслаблялся и не делал ровным счетом ничего.       Конечно, не обошлось и без неприятностей — сразу после доставки письма от старшего из сыновей к графскому столу за обедом он был выловлен Ханной. Так началась история по-детски глупейших игр в гляделки — и вовсе не с юной леди — и отчаянных попыток скрыть отсутсвие какой-либо сноровки в простейшем из англеза танце. Кроме того, у него не было даже базового понимания того, как устроен самый обыкновенный вальс.       У юной графини дебют назначен через пару лун, и он был представлен тем, кто должен был помочь ей освоить стихию танца, — иными словами, на него без его на то согласия была возложена ответственность за важнейшую часть дебюта в привычном его понимании, — а он то и дело сбивался со счета, наступал на туфельки миледи и крайне неумело делал вид, что он хворает по состоянию здоровья, а не от умственной отсталости.       В очередной из таких разов Ханна, уже больше не силясь стерпеть кощунство слуги, выплакала у фрейлины передышку, непонятно правда, для себя лично или больше для ее непутевого партнера.       Минхо не помнил, когда в последний раз так волновался. Он старался не браться во всеуслышание за что-то, что способно нанести удар по его самомнению и гордости: пыхтел сперва в одиночестве и не выходил в свет без идеального владения навыка. А тут — крах. Такой громкий, что от него, вероятно, содрогнулись стены покоев самого принца.       Фрейлина, рубиновая до невозможности, обмахивалась веером, безмолвно негодовала и сверяла камердинера не то осуждающим, не то сочувствующим взглядом. Ханна оставалась непоколебимой — хотя Минхо очень сомневался, что он устраивал ее и с тем учетом, что он едва оставил юную леди без ног, и это в преддверии ее дебюта. Упрямость в крови у семьи Бан — вот то единственное, в чем не приходилось сомневаться. Минхо хватался за эту мысль всеми силами, как за спасательный круг, и все равно спешно оседал на дно: стыд, неловкость, желание сбежать ковали к его ногам кандалы и вынуждали молчаливо терпеть, чтобы хотя бы внешне не выражать сломленное достоинство.       Впрочем, тщетно — уши горели так, что коснись он ими портьеры и вся банкетная зала бы уже полыхала.       Возможно, ему бы и удалось после сеанса надругательства над ним собрать по крупицам остатки того, что осталось от его былого самообладания, если бы не одно «но». Оно стояло тихо и незыблемо глядело на него с привычной легкой усмешкой — не злорадствующей, надо признать, и оттого еще более раздражающей взор. Минхо не решался спросить, чем это они заслужили компанию этого самого «но» за разучиванием танца, — посчитал, что ответ — какой бы он ни был — окончательно и бесповоротно разобьет его честь.       —Быть может, продолжим завтра? —Взмолилась фрейлина, тряхнув пышным бюстом. Минхо еще никогда не был ей так благодарен. —У миледи по расписанию еще этикет и иностранный язык.       —Разве учитель уже приехал? —Настороженно вопросила Ханна, поглядывая на Минхо нечитаемым взглядом. —Маменька сказала, что он приедет только на следующей неделе.       —Ночью его встретил дворецкий. Ее Сиятельство предложила ему передохнуть денек-другой с дороги, но он сказал, что может приступать к преподаванию с сегодняшнего дня. —Женщина выглядела растерянной.       Минхо тоже напрягся — об учителе он и не слышал. Должно быть, чем ближе к дебюту, тем большее число гостей будут ютиться в стенах поместья. Привыкнуть было несколько тяжело — один такой гость уже изрядно подвыбил из него духу.       Этот самый гость, к слову, уже битую минуту не сводил с него заинтересованного взгляда — Минхо стоял к нему профилем, но уже умело отличал некую особую энергетику от чужих подглядываний.       —Славно. —Уныло вздохнула Ханна, подобрала платья и заковыляла к выходу из залы; фрейлина поспешила за госпожой.       Двери залы звонко хлопнули, от легкого сквозняка зашелестели портьеры. Минхо оставался неподвижным некоторое время, наслаждаясь тишиной и остужая алые уши. Ему не терпелось взмолиться о скором возвращении господина — подумалось даже, что он был бы даже не против сопроводить того во владения маркиза Со, перетерпеть с пару деньков нелепейшие шуточки да отбыть в свободное плавание, по приезде с патроном взяться за графские дела и не касаться высшего света до самого дебюта юной леди. Теперь еще и глупость снедала в нем крошки — жалкие остатки некогда непоколебимой гордости.       Со стороны послышалось неловкое откашливание. Минхо дернулся скорее от вырывания из глубокой задумчивости, нежели от испуга.       Хенджин приторно улыбался, спрятав руки за спиной.       —Вот уж не думал, что Вы проиграете обычным танцам. —Прошелестел он, почти мурлыкая. Минхо одарил его весьма красноречивым взглядом, выпрямляя спину и поджимая губы.       —Слуге незачем уметь танцевать. —Отрезал Минхо.       —Так все-таки не умеете или просто нездоровится? —Подловил его Хенджин, и Минхо на мгновенье ошпарился, не понимая, как ему парировать сей выпад.       —Говорите так, словно Вы умеете.       —А то как же! Я ведь обучал миледи какое-то время в Ваше отсутствие..—Почти обиженно отозвался Хенджин, вновь расплываясь в игривой улыбке. —Мама выступала в составе кордебалета и считала оскорблением, если ее сын будет не сведущ в танцах.       Минхо сперва не поверил: замер, покосившись крайне подозревающим в ужимках взглядом на Хенджина, но тот был яснее самого солнечного из летних дней. Смотрел по-доброму, хоть и не без обыденно лукавой улыбки — может, все это время это Минхо ее неправильно трактовал?       —Поздравляю. —Сжато подытожил Минхо, коротко кивнув, и направился было к выходу. Его запястье несмело перехватили — движение было столь робким, что Минхо не составляло труда просто смахнуть чужую ладонь со своей, но он, сам не понимая до конца почему, делать этого не стал. Хенджин выглядел взволнованно-воодушевленным.       —Хотите, я Вас научу? —Предложил он.       Минхо сперва даже опешил. Постарался быстро собраться с мыслями, подумал. Подытожил:       —Боюсь, это не имеет никакого смысла. —Покачал он головой, стараясь удержать бьющуюся в агонии негодования гордость, заключенную в острогах битого самообладания. —Вы здесь, чтобы писать портрет по просьбе самой графини, не пристало, чтобы кто-то заметил Вас за чем-то не подобающим в стенах имения.       —Как, скажем, брадобрейство? —Полюбопытствовал Хенджин, усмехаясь.       —То было минутное дело, —вздохнул Минхо: диалог заведомого его утомил, —тут совсем иначе.. Мои занятия с миледи с завтрашнего дня станут регулярной рутиной.       —Танцы тоже не займут у вас — и у меня — много времени, —равнодушно возразил Хенджин.       —Вы меня либо очень переоцениваете, либо держите за дурака, что даже более вероятно, —скептично поведал Минхо, наблюдая за тем, как Хенджин спешно думает, как еще подобраться к холодному слуге. Это было даже несколько умилительно.       —Мы можем заключить пари. —Предложил вдруг Хенджин, и Минхо от того, насколько искренне и серьезно это было сказано, захотелось смеяться — исключительно нервно. —Я обучу Вас танцам до того, как приедет Его Сиятельство.       —Не думал, что среди прочих греховностей, Вам присуща азартность, —камердинер одарил художника насмешливым взглядом, подумал с секунду и спросил: —И что на кону?       Пришел черед Хенджину думать — он выпрямился, удовлетворенный тем, что сумел заинтересовать мужчину, скрестил руки на груди и кокетливо постучал длинным пальцем по молочному подбородку.       Вечерело — Минхо понял это только по тому, как живописно пал свет закатного солнца на юношу — точно кто-то разлил раскаленное золото на заснеженный мрамор. Оттого, наверное, было невыносимо жарко.       —Если я выиграю, Вы поужинаете со мной наедине. —Наконец, выдал Хенджин.       Минхо усмехнулся, в очередной раз поражаясь простоте юноши.       —Вы могли бы принудить меня к позированию для Ваших картин.       —И Вы бы согласились на такие условия? —Насмешливо поинтересовались в ответ.       Минхо рассмеялся, покачал головой, чем вызвал смех и у художника. Камердинеру вдруг подумалось, что от былой разбитости от унижения за танцами с юной леди не осталось и следа — не то сдуло сквозняком, не то ее в себя вобрал Хенджин с ювелирным мастерством, присущим только ему.       —А если проиграю? —Отсмеявшись, продолжил Хенджин, поглядывая на мужчину исподлобья в легком загадочном томлении. Минхо задумался, всегда ли юноша был выше него?       —Что же Вы за мастер, если с самого начала сомневаетесь в своих способностях? —Уклончиво подколол он, и Хенджин без подоплеки вздернул подбородок, давая понять, что он нисколько не сомневается в своих намерениях. Минхо это умилило.       Они разошлись на ужин — в этот раз раздельный. Хенджина пригласили в покои графини обсудить за трапезой портрет, написание которого неожиданно растянулось; Минхо же ужинал в привычной компании прочих слуг имения.       Вечер медленно стекался к кульминации, и в душе скребло гнетущим предвкушением — он, пожалуй, никогда не чувствовал столь сильного волнения, и это настораживало, учитывая его возраст и что именно ему приходилось переживать за все эти лета. Что-то в нем рокотало, ныло зверем. Впервые это чувство — смутно знакомое, нечто, что привычно пресекалось принципиальностью и чувством собственного достоинства — не вызывало отторжения. Оно приятной негой разливалось по телу легким жаром, куталось под ребрами, ютилось в легких. Казалось, даже гравитация для него ничего не значила. Детское чувство. Поистине волшебное.       Они вновь встретились по сговоренности в его комнате — личным слугам полагалось собственное обособленное пространство во избежание утечек важной для их господ информации. И это не было столь приметливо — гораздо больше внимания привлекло бы явись камердинер юного графа в покои гостя.       Хенджин явился слегка распаленным. Минхо это состояние ни с чем не спутает.       —Вы выпили? —Не то спрашивал, не то вомущался.       Хенджин весело хохотнул, дернул плечами и стянул с себя фрак, бросив предмет одежды на чужую постель.       —Не смел отказать графине. —Чистосердечно признался он, скинул смольные волосы, не собранные атласной лентой, со лба и зачесал их назад. Пара прядок прилипла к скулам. Тусклое освещение свечей вновь заплясало по чужому лицу, играя на руку кому угодно, но только не Минхо.       —Вам следует проспаться. —Отрезал Минхо, не понимая, откуда взялось в нем жгучее разочарование. Хенджин тотчас же сделался серьезным.       —Я могу совладать с собой, я выпил совсем немного. —Заверил он, оправил рукава на батистовой рубахе.       Минхо выдержал длительную паузу, проверяя юношу на стойкость. Теперь ему казалось, что тот и впрямь вполне себя контролировал. Или что-то искрометно шепнуло ему это, заставив почти слепо поверить. Искушенность.       Он медленно кивнул, давая Хенджину понять, чтобы тот приступал. Художник улыбнулся.       —Начнем с вальса. —Восторженно объявил он. —В этом деле главное научиться считать и выучить последовательность. Знаете, как… —Он задумался, по своему обыкновению постучав пальцами по подбородку; Минхо завороженно следил. —В фехтовании?       Он пустился в объяснения, то и дело закрепляя собственные поучения демонстрацией движений. Минхо действительно старался вникнуть — как-никак в его же интересах не стоять с разбитой честью при следующей встрече с Ханной. И оставить миледи ее ноги целыми к ее дебюту — что, несомненно, более всего возносилось в приоритет.       —Уяснили? —Поинтересовался Хенджин, сдунув с лица вылетевшую угольную прядь.       Минхо не был в состоянии проконтролировать выражение собственной физиономии, которая, судя по реакции юноши, красноречиво давала понять, что ничего Минхо не уяснил; даже не близко.       Хенджин вздохнул:       —Поднимайтесь. —Он склонил голову вниз, поправил батистовую рубаху. Минхо сидел точно в воду опущенный. Хенджин нетерпеливо поторопил: —Ну же!       Минхо поднялся, переминаясь на одном месте.       —Хорошо, —кивнул Хенджин, —а теперь положите руку мне на талию, —юноша встал в позу, выкинув одну руку в сторону, а другую — возложив на фантомное плечо, подразумевая, что там должна быть его, Минхо, туша.       Минхо вновь застрял, с каждым новым словом художника погружаясь все глубже и глубже в пучины изумления и непонимания того, как он здесь оказался, и как у искусителя удалось выбить из него столь несвойственное для мужчины поведение.       Хенджин не выдержал: подошел ближе, обхватил теплой ладонью его руку и припечатал ту к собственному стану — рубашка под влажными пальцами подмялась, и широкое одеяние под гнетом касания очертило изящный изгиб тонкой талии. Юноша уложил длинную фарфоровую ладонь на его плечо; пальцы свободных рук переплелись — тепло смешалось горячительным напитком, и теперь питало пьяной податливостью тела.       Из Минхо точно выбили весь воздух — Хенджин легонько тряхнул его, заглянул в глаза. Шелковистая прядка вновь соскользнула и невесомо осела на щеке, трепетала под взмывавшимися ресницами. Хенджин забывчиво дунул на нее, желая смести в сторону, но только обдал лицо Минхо горячим хмельным воздухом — ему и впрямь казалось, что от одного только дыхания можно было опьянеть.       —Ведите. —Шепнул Хенджин, когда понял, что они оба загляделись; Минхо — на прядь, а юноша — в темноту глаз напротив. Смольная прядь неуемно покоилась на чужом лице. Минхо с трудом отлепил от чужой талии ладонь и аккуратно — бережно — заправил ту за ему за ухо. Ладонь вновь легла на хрупкий стан, в этот раз обхватив с чуть большим — впрочем, неуместным — рвением.       И Минхо повел. Сперва робко, медленно, задумчиво предрешая каждый свой шаг — ступал на юношеские ноги, без разбору цеплялся взглядом за носки туфель, за переплетенные ладони, за тонкую ткань батиста, которая игриво просвечивала — безнаказанно и бесчестно раскрывала чужие тайны — в местах соприкосновения с молочной кожей вплотную.       Хенджин в какой-то момент остановил их неуклюжий танец.       —Не смотрите под ноги. —Глас шептал, но заполонял комнату так, словно под окнами звенели церковные колокола. Минхо угрюмо кивнул, дернул губой и вновь неосознанно устремил взор вниз. Тогда Хенджин перехватил его за подбородок и вынудил поднять взгляд на себя.       В комнате было невыносимо жарко — лето стремительно втискивалось в крохотное пространство, оседало румянцем на щеках и стеклянными каплями на висках; к ним ревностно приклеивались пряди.       Минхо повел вновь, судорожно пытаясь вспомнить, что следует после двойки. Давалось ему это крайне тяжело — лисьи глаза выбивали из него даже самые простые знания, вплоть до собственного имени. Наверняка выкрали и парочку секретов.       Прищур глаз хищно сверкал в полутьме, скрывался, когда Минхо заслонял собой свет от канделябра, и проявлялся блеском позолота, когда свечи целовали в затуманенную радужку.       Он позабыл счет, слова за ненадобностью выпрыгнули из тонущего в шторме трепетных волн сознания, приходилось судорожно вспоминать, как дышать.       Хенджин был спокоен — размеренная податливость ведомого растекалась теплом, умиротворение витало в изящном теле и заразительно просачивалось и под кожу Минхо, когда ладонь на плече сжималась чуточку сильнее обычного, когда взгляд мазал мимо чужих глаз — стремглав прыгал на приоткрытые в усердии уста и столь же стремительно тонул во тьме его зрачков. Они отражались румяными и чрезмерно сосредоточенными — не то на танцах, не то на собственном самообладании — в глазах друг друга. Игра в русскую рулетку: кто выстрелит первым.       Они кружились в крохотной комнате до сбивчивого дыхания, до взмокших ладоней, до тех пор, пока не заноют ноги. Жар кутал их, точно вертел во пламени. Батистовая ткань липла к коже — к молочным ребрам и огрубевшим пальцам. Угольные волосы даже не пытались сдуть с лица. Минхо с упоением падал в омут бессознательности, где не было ни единого стороннего шума, ни единой мысли — сплошной транс.       Первым отступил Хенджин. Минхо попытался провернуть его в очередном выпаде, но тот окаменевшим остался на месте — оба чуть не повалились на пол. Мужчина тоже притаился, не выпуская из рук стан юноши.       Родинка колдовала над ним, пока Хенджин робко кусал губы.       —У Вас.. —Его речь оказалась сбивчива. В запале отзвучала шепотом, на выдохе, надрывисто. —Уже хорошо получается.       Минхо заколдованно кивнул, не силясь что-либо вымолвить. Хенджин неуверенно выпутался из-под чужих рук; мужчина противиться не стал.       —А Вы говорили, что учить Вас — гиблое дело. —Смущенно посмеялся юноша, и смех его растворился в тишине.       Минхо спохватился совсем поздно — когда Хенджин уже и не знал, куда себя деть.       —Не отказываюсь от слов. —Кивнул Минхо, оправив фрак. —Быть может, дело в учителе?       —Чудесная жатва, —он улыбнулся, уже увереннее, —похвала от Вас — нечто поистине ценное. Досадно, что нельзя сложить в шкатулку, как какое-то украшение.       —Выставляете меня изувером. —Фыркнул Минхо.       —Кстати о них, —опомнился Хенджин, —не нашли неряху? —Минхо, должно быть, подзавис, потому что юноша тут же пояснил: —Фрак — помните? — совсем запылился, каждое утро порываюсь его либо выбросить, либо присвоить.       Минхо охнул, сдержанно улыбнулся — пришлось вволю постараться — и покачал головой.       —Думаю, будет действеннее, если все-таки присвоите. —Он пустился в размышления. —Может, он — кем бы он ни был, разумеется — просто забыл? Увидит на Вас свою одежду и тотчас же все вспомнит?       Хенджин задумчиво притих, а после просиял.       —Так и сделаю, благодарю!       Они оба тихо рассмеялись, пока уют не расселился в них настолько, что проглотил отголоски слов и звуков. Они продолжали безмолвно разглядывать друг друга и думать о чем-то своем — о всем подряд, лишь бы только не о том, что произошло между ними минутами ранее.       Хенджин опомнился спустя пару долгих минут. Подхватил свой фрак с постели Минхо, неуклюже нацепил на себя, попрощался с мужчиной — предупредил, что придет пожинать плоды своей работы к следующей репетиции с Ханной — и исчез, оставляя Минхо наедине с кусачими мыслями, которые ловко — опасно — маневрировали рядом с границей, за которой они бы возродились необузданным влечением.