1
15 февраля 2023 г., 19:49
А он изменился. Сразу начал меняться, когда попал сюда, когда познакомился с Серафимом, Славой и прочими недостойными людьми. Вот только Федя заметил это только сейчас: настал тот самый пик, когда менять что-то очень поздно, — слишком уж они стали далёкими друг от друга — а сжечь мосты, кажется, невозможно. Слишком сильно этот образ въелся в разум. Этот особый тембр: такая мягкая буква «т», шипящий, шершавый голос; придыхание на тихих фразах; эти блядские глаза; тонкие губы; длинные пальцы; запах перегара и табака; безразличный и гордый взгляд; невероятная тактильность и желание отдать всю любовь взамен на это нужное чувство быть любимым.
Феде казалось, что он любит недостаточно сильно и не нужен ему совсем со своей не требующей столь сильной в ответ любовью. Собственные недостатки давили тяжёлым грузом, когда его недостатки были почти невидимыми и невесомыми.
Это походило на обычную созависимость. И как обычно думал Фёдор, когда мать и школа твердили ему о вреде зависимостей от курения, алкоголя, наркотиков, что это же так просто перестать в один момент зависеть от чего-то. Если бы... Человек — это не вредные вещества, но принципы те же. Только вместо галлюцинаций и приподнятого расположения духа после очередной рюмки ты получаешь безграничное чувство счастья и любовь, которые кажутся такими яркими благодаря тому, что эти моменты чересчур редки из-за ссор и обид с двух сторон. Приходится платить своим ментальным здоровьем. За такую крохотную капельку счастья.
И возникает неудобная и просто недопустимая в сознании Фёдора мысль: а любит ли он человека столь сильно, сколько любит ощущения, которые тот ему дарит? Логвинов вообще этот вопрос игнорирует, тревожась оттого, что чем больше он об этом думает, тем ближе к истине, которая, заведомо ему известная, внушает дикий ужас и панику. Нет, нет, нет. Он не зависим, он любит. Просто очень сильно.
За окном давно уже темнело, свет в комнате тоже был погашен.
Недавно он прогуливался до конца коридора, но двести десятая, как обычно, была заперта, а значит, Андрей и Серафим снова ушли на какую-то вечеринку, непонятно куда, непонятно в какую компанию.
За Серафима волноваться не приходилось: варился он в такой разгульной жизни с девятого класса, как сам рассказывал. Но Андрей... Федя думал, что это совершенно не его образ жизни. Ему бы поближе быть, здесь под Федиными заботой и присмотром остаться. Но он был слишком вольным и даже упрямым, особенно когда обижался на Логвинова, намеренно злил его тем, что делал всё абсолютно противоположное тому, что говорил Фёдор. Даже если самому Андрею не хотелось делать.
Он изменился за последние месяцы. Но Федя, кажется, принимает его любым. Принял, когда он выкрасил свои волосы в ярко-жёлтый, хотя его родной цвет — каштановый — шёл ему гораздо больше. Принял, когда он пришёл под утро, столкнувшись с ним в коридоре, пьяный и помотанный. Принял, когда узнал, что он курит, да ещё и мастерски скрывал это от Логвинова пару месяцев. Федя вредных привычек не имел, и того же желал своему недодругу. В отличие от Андрея его привлекали зависимости посерьёзнее.
Чувствовал он за этого человека ответственность и сильно желал помочь ему во всех жизненных делах, словно маленькому ребёнку. Только вот этот ребёнок слушаться его никак не хотел. От этого наступала и злость, и ревность. Вечные самокопания и принятие того, что каждый имеет право делать, что хочет. И вообще это Федя плохо поступает, что запрещает Андрею вести такую жизнь. Федорович ничего плохого ему никогда не делал, ничего не запрещал, не ревновал никогда, наверное. Он, кажется, был идеален. Только вот любовь дарил Феде очень выборочно и осторожно.
Он вздохнул, проводя по столу ладонью и натыкаясь на мокрую, одиночную, холодную каплю.
— Чёрт, — подумал он, задумчиво размазывая её по пальцам, — Плакать ещё не хватало из-за этого цыплёнка жёлтого.
Он тяжело вздохнул, решив, что нужно что-то сделать, потому что сердце от тревоги сейчас разорвётся. Федя открыл контакты: на первой строчке сразу же видно имя, которое ему нужно. Пх, удобно, что оно начинается на «А».
— Алё, — в трубке зазвучал уставший голос. На фоне не было никакого шума, что удивило Фёдора.
— Алё, — растерянно пробормотал он. — Где ты? — Логвинов говорил осторожно и без давления, зная, что, если Андрею не понравится хоть что-то в его тоне, он запросто сбросит звонок и отвечать на последующие Федины не будет вовсе.
— На набережной, — коротко ответил Федорович. Наступила тишина, но отключаться он не собирался.
Федя встал со стула и, прижав телефон к уху, ловя каждый звук по ту сторону и вслушиваясь в тихое дыхание, начал собираться, так тихо и аккуратно, чтобы Андрей его не услышал и не остановил.
— Ты не с Серафимом? — спрашивает парень, обуваясь в кроссовки и накидывая, чёрт, шуршащую зимнюю куртку.
— Нет... Я сказал, что мне плохо и я не пойду.
— Ты не замёрз?
— Замёрз, — сказал Андрей, шмыгнув носом.
Логвинов уже шёл по улице, выбирая тропинки, где снега поменьше, чтоб не хрустел, и закрывал динамик рукой, чтобы не было слышно ветра, хотя уже был уверен, что Андрей всё слышит.
— Ты идёшь ко мне? — спросил Федорович, и его интонация уже требовала положительного ответа.
— Да, подожди пять минут, не уходи, пожалуйста, — попросил Федя, сбросил звонок и ускорил шаг, порой переходивший на бег.
Когда он обогнул парк, к которому примыкала кромка набережной, он стал вглядываться в людей, ища в них только одного.
Знакомая шапка с маленьким помпоном привиделась, только когда Логвинов пробежал половину набережной.
Качель... ну, этого стоило ожидать. Он давно замечал, какой утончённой бывает его печаль: если уж грустить, то, покуривая, свешивать с высотки ноги; качаться на качели в холод, слушая бьющую по сердцу музыку и замерзая оттого, что куртки нормальной нет; пить на полу ванной вино из бокала, который Федорович, наверное, использует только для таких случаев. Хотя последнее, может, не так утончённо.
Андрей был странен желанием сделать свою жизнь и хуже и лучше одновременно. Он постоянно страдал, страдал, страдал.. создавал проблемы, ссорился с людьми, просто резко переставал с ними общаться, а далее чувствовал себя всеми брошенным и снова страдал, страдал, страдал... Федя эту схему вычислил не сразу, но теперь, когда он хоть что-то понимает, нужно было показать Андрею, что жить так нельзя.
Парень медленно подошёл к качели, где сидело это многострадальное чудо и обнял со спины, прижимаясь губами к плечу, внутренне согреваясь от этого контакта.
— Пойдём домой, солнце, — Федины руки скользнули вниз, обхватывая холодные запястья.
— Угу, — Андрей медленно поднялся с детской качели, удивительно, как его комплекция позволяла ему в неё втиснуться.
Он вжался в Логвинова, сжимая его крепко и молчаливо. Он не был печален, не был и счастлив. Скорее спокоен. Но спокойствие это было не столь умиротворённым, сколько наполненным принятием безысходности его существования, что эта жизнь, этот цикл чёрных и белых полос будет вечным, непрерывным. В самом слове «вечность» было спрятано столько отчаяния. Но сейчас будто эти проблемы гасли, потому что уже надоели так, что ничего нельзя было поделать, кроме как принять их.
У Андрея был Федя. Понимающий, заботливый, волнующийся за него, как никто другой. Безусловно любящий. Андрей наделал столько ужасных вещей, но Федя каждый раз вставал на его сторону, даже когда Федорович сам посылал его куда подальше с этой бесконечной опекой и заботой.
Андрей понял, что любит его очень сильно. Так сильно, что даже боится этого.
Но сейчас, когда на набережной почти никого, когда холодный ветер гладит запястья, сцепленные за, кажется, тёплой спиной Логвинова, когда в наушниках до сих пор играет депрессия, но уже совершенно не задевает, Андрей чувствует, что по-настоящему любит. Не отрицает. Любит. Берёт за руку и мягко целует в щёку. Чувствует, что сейчас ему нужно сказать это, признаться Феде, наградить и отблагодарить его за те страдания, что он вынес.
— Федь, — мягко полушёпотом говорит он.
А Логвинов глупо улыбается от этой искренней робости, мягкого звука «т'» на конце слова и его тонких пальцев, обхвативших Федину руку.
— Я тебя люблю. Пойдём домой, я хочу чаю, — Андрей потянул его вперёд, и Федя без сопротивления пошёл за ним, не разжимая руки. Всё внутри горело от счастья и солнечной энергии, которую хотелось куда-то выплеснуть.
Но внешне он был спокоен, боясь нарушить этот момент.
— Я тебя тоже. Очень-очень.
— Давай мы больше никогда не будем ссориться? — тихо предложил Андрей. В его голосе было мало жизни, поэтому эта фраза нисколько не звучала детской наивностью.
— Хорошо, как скажешь, солнце, — Логвинов коснулся губами его щёки и отдаляться не собирался. Ему и самому хотелось плакать оттого, сколько они прожили трудностей. Вместе и поодиночке. Разом вспомнив все эти ссоры и конфликты более детально, Федя просто не мог не заплакать. Слёзы текли по его щекам и касались щеки Андрея.
— Тебе тоже нужен чай, Фёдор, пойдём скорее, — Федорович сам отстранился, крепче сжимая руку парня, и потопал вперёд утягивая его за собой. — Всё будет хорошо, веришь?
— Верю.
***
В последний августовский день капли дождя нещадно били по асфальту, по газону, прибивая к земле пожухлую траву, и по самому Андрею, тащившему пару сумок, рассеянных по двум рукам. Он злился на то, что не взял билет на автобус, решившись нести эти вещи в общежитие через две улицы от автовокзала. В такие моменты парень глупо мечтал о том, что к нему подъедет какое-нибудь такси и шофёр, улыбаясь, скажет, что Андрей тысячный прохожий и ему положен бесплатный проезд до любой точки города. Или же добрый незнакомец, взявшийся из ниоткуда, поможет донести скромные пожитки до общежития. Но чуда никогда с ним не случалось. Поэтому рассчитывать приходилось только на себя. Он, достаточно промокший, наконец дошёл до кирпичной двухэтажки и, поставив сумки на крылечко, чувствовал, как приятно ноет душа. Сделав пару вдохов-выдохов, Андрей, собрав в себе последние остатки сил, потащился во внутрь, пошире открывая тяжёлую дверь, — что выглядело довольно нелепо — чтоб она не защемила его в неподходящий момент. Его сразу же обдуло воздухом, ещё более ледяным, чем на улице. В помещении надувал кондиционер, глуша своим гудением тяжёлое сопение Андрея. На вахте сидела женщина в возрасте, видимо работавшая тут целую жизнь, ибо по-другому её измученное однообразностью этих стен лицо объяснить было сложно. Она подняла голову на вошедшего парня и сощурилась, исследуя новый объект. Итог её анализа был выведен на лице, которое в данный момент выражало какое-то недоверчивое презрение. Взгляд этот ему совсем не понравился. Он поставил сумки на хлипкую скамейку, закатив глаза, и одарил женщину таким же пренебрежением. Только в его случае это был не сморщенный нос и прищуренные глаза, а высоко вздёрнутые брови и надменная ухмылка. — Федорович, — бесцеремонно сказал он, подходя к столу, с хлопком опуская на него папку со всеми справками и документами. Женщина, цокнув от такой дерзости, не стала что-либо отвечать, наверное, из-за усталости или же желания побыстрее отделаться, пробежалась взглядом по списку новоприбывших и медленно потянулась к небольшому сейфу с ключами. — На, — бросила она, вкладывая ему в руку небольшой ключик с пустым кольцом из проволоки для брелоков. — Двести десятая. Андрей бросил ключ в карман джинсов, оставляя его в месте хорошей доступности, и, расположив на себе все сумки поплёлся к лестнице, которую заметил ещё со входа. На второй этаж подняться было сложновато: пару дней назад закончился приступ подагры, а ещё и эти сумки. Да и какой чёрт разместил двести десятую комнату в конце коридора? Вещи с грохотом упали на плитку коридора, который, в целом, выглядел довольно неуютно: лампы горели через одну, освещая редким желтым болезненным светом такие же жёлтые стены. Правда белый дневной свет значительно разбавлял жуть этого места. А вот ночью, наверное, и в туалет было бы выйти неприятно. Парень, вздохнув, вставил ключ в дверь и провернул туда, куда ему позволил замок. Вытащил. Дёрнул. Не открылась. — Блять, — проругался он, понимая, что закрыл открытую дверь, и, по-злому тихо рыкнув, повторил махинацию с ключом. Распахнув дверь и втащив свои манатки внутрь, сгорбившись при этом, как стодесятилетняя старуха, парень поднял взгляд, оставаясь в скрюченной позе, и увидел содержание комнаты и какого-то парня, который складывал футболку напополам, в центре комнаты. Он был невысок ростом, с каштановыми, немного волнующимися волосами, в цветном бомбере и таких же колоритных кедах. Андрей на его фоне смотрелся скучно с его синими джинсами и серым бадлоном. — О, здорова, — незнакомец оживился, откинул футболку на стоящую сбоку кровать и подошёл ближе, взглядом изучая нового соседа. — Привет, Андрей, — он протянул руку, не выпрямляя спины. — Мукка, — парень пожал её в ответ. — Это чё за имя такое, — с недоумением спросил Андрей. Выглядел он весьма недружелюбно с такой недоверчивой, находящейся в удивлении миной, но себя со стороны никогда не видел и даже не представлял, поэтому не мог подозревать о таком. Но его сосед, казалось, был явно не из людей, которым принципиально, с кем общаться. — Это кликуха, а зовут меня Серафим, — весело объяснил парень. — Я, это самое, на хоровика типа поступил. А закончу это грёбаное училище и пойду на эстраду. Поэтому сразу себе псевдоним придумал. Круто же? Андрей на это лишь понимающе с уважением кивнул и принялся доставать свои вещи, причём делал он это без разбора и просто швырял одежду на кровать. Парень, освободив самую большую сумку, пинком задвинул её под кровать. Он стянул с себя свитшот и джинсы, оставаясь почти голым, и, ничуть не стесняясь начал развешивать сыроватые вещи по дверцам шкафа и стульям. Серафим смотрел на этого тощего парнишку с острыми лопатками, неидеальной осанкой и ухмылялся его забавной неуклюжести, когда тот не мог нормально закинуть футболку на дверцу высокого шкафа, потому что она соскальзывала с лакированного дерева. — Не знаешь, кто третьим будет? — Андрей кивнул в сторону пустующей кровати, поставленной, кстати, как-то по-дикому странно: она упиралась в стену только изголовьем и нелепо торчала в центре комнаты. — Не, не знаю, — отмахнулся Серафим, одевая подушку в наволочку. — В любом случае, сегодня я его точно не застану. Еду сейчас на вписку в честь последнего дня лета, — с блаженством сказал он, отложил подушку и небрежно накрыл кровать пледом. На часах было почти три часа дня. — Надо насладиться жизнью перед бойней. Федорович лишь понимающе хмыкнул, присев на стул, и по-нищенски прижав ноги к себе, подставляя под сквозняк из окна костлявую спину. — Ты б на себя чё-нибудь накинул, — с осторожностью сказал сосед. — У меня вся одежда сырая, — парень вздохнул и положил подбородок на колено. — Хочешь я тебе на время свою дам? Правда у нас слишком разные комплекции. — Всё равно давай, — Андрей сделал такое лицо, будто дать ему одежду это само собой разумеющееся. Он определённо любил, когда его любят, уважают и заботятся о нём. Серафим покопался в шкафу, достал оттуда футболку подлиннее и какие-то спортивки и кинул на голову Андрею, не сумевшему среагировать вовремя и поймать вещи. Его недовольная мина вылезла из-под одежды. — Спасибо, — сдержанно сказал он и принялся одеваться. Шнурки на штанах пришлось затянуть потуже, иначе бы они не имели шансов держаться на нём. А вот футболка сидела хорошо. В таком виде Андрей пестрел: оранжевый сверху и фиолетовый снизу, при том, что его собственный гардероб — это чёрно-белая палитра в соотношении семьдесят к тридцати. Серафим тем временем бегал по комнате, кидая какие-то важные вещи в рюкзак и, собравшись, махнул рукой на прощание и захлопнул дверь. Андрей, босиком пошлёпал к своей кровати и тут же упал на незастеленную постель, устремляя взгляд в потолок. Вещи разбирать было лень, а голова разрывалась от мыслей о новом месте и тревог о будущем. Нужно было подумать. Он это делать любил: думал много, думал о будущем, прошлом, о себе, одиночестве, любви. Андрей иногда считал себя странным: слишком думающим, закрытым. Это не особо устраивало людей вокруг него. А люди вокруг ему были очень нужны, чтобы совсем не загнуться от внутренних диалогов. Но обычно он считал, что то, что он умеет думать о таких вещах, делает его выше остальных. Да у половины людей его возраста мысли сходятся на темах, где бы побухать и поторчать. Они не задумываются над жизнью и смертью, искусством и любовью. Ну и проблем лишних себе тоже не надумывают, может, поэтому они выглядят счастливее всяких великих мыслителей. Отлежавшись пару минут, он нехотя всё же поднялся. К вечеру успел разобрать все вещи, многие окончательно высохли под ещё теплым августовским ветром. На часах не было ещё и одиннадцати, когда парень уснул, утомлённый всей предучебной суетой. Надо было выспаться перед завтрашним, да и день был слишком скучным, чтобы доживать его до конца. Третьего соседа в комнате так и не появилось, значит, его сон никто не потревожит до самого утра.***
У порога консерватории стояло немного людей: большинство с сигаретами совершали здесь перекур перед тем, как погрузиться в полное искусства здание. Андрей был в их числе. Он хотел побыстрее расправиться с этим делом, чтоб оставить побольше времени на осмотр консерватории и её высоких потолков с лепниной (по крайней мере он так её представлял изнутри), а сейчас курил вовсе из-за привычки, нежели удовольствия, со стороны казалось, что он какой-то невротик, уж так странно выглядело «быстрое» курение. На ближней парковке через дорогу только что остановилась какая-то дорогая машина. Оттуда вышло двое: высокий человек в костюме лет пятидесяти и человек ростом не меньше, но явно моложе. Второй выглядел так свободно и расслабленно, что, опирая весь свой вес на одну ногу, покачивался туда-сюда, чуть, казалось, не падая назад. Но старшему это, очевидно, не нравилось, он грубо взял младшего за локоть и угрюмо повёл через дорогу, осматриваясь то вправо, то влево, дабы не попасть под автомобиль, хотя даже в центральной части города они ездили не так часто. Рядом с собой Андрей услышал шёпот. — Это ж губернатор, — тихо воскликнул один из курящих. Андрей же таких подробностей не знал. Его знания о новом городе, в который он приехал почти впервые, заканчивались на его названии. — А рядом кто? — почему-то так же шёпотом спросил парень у незнакомого ему курильщика. Тот лишь пожал плечами, не отводя взгляд с загадочной пары, которая уже приближалась именно в сторону консерватории. Те, кто стоял у главного входа начали активно здороваться с губернатором, который с таким же уважением пытался им ответить, но явно был зол на своего попутчика, поэтому его слова были похожи на сдержанные рыки. Оба пропали за остеклёнными дверьми консерватории, оставляя тех, кто толпился у дверей в немом вопросе. «А что, собственно, происходит?» Пара зевак, переждав пару секунд, тоже зашли в здание, не желая упустить подробностей этой драмы, да и в целом, толпа у входа начала редеть: многие отправлялись на занятия. Андрей зашёл позже всех, вопреки своим планам. Мимо него ходили редкие люди. Он без труда нашёл раздевалку и, быстро переобувшись, потопал с рюкзаком, в котором лежала лишь пустая папка, карандаш и нотная тетрадь, на одинокую лестницу. Она совершенно отличалась от его представлений. Этот деревенский парень представлял себе что-то более изящное, может быть, даже из мрамора, на худой конец из дерева, плавные перила, красивые набалдашники и прочее богатство. На втором этаже глаза стали разбегаться. Тут было больше дверей и запутанных коридоров. Андрей вылупился на ближайший коридор, не решаясь куда-либо идти. Сзади по лестнице послышались лёгкие быстрые шаги, будто кто-то по ней бежал. Андрей сделал шаг в сторону, чтобы не заслонять лестничный проход собой. — Заблудился? — послышалось сзади. Федорович резко обернулся: не ему ли это сказали? Он обернулся и разглядел знакомое лицо. Когда первого сентября первокурсников собрали в актовом зале, чтобы объяснить, что да как, перед ними выступали директор, завуч и прочие лица. А потом вышел один парнишка, который рекламировал студсовет и говорил, что нужно везде участвовать и учиться хорошо. После снова вышел директор и начал говорить, что он прав и вообще Феденька Логвинов всего-то второкурсник, но уже гордость этой консерватории. Тому, наверное, было неловко, ибо он стоял сбоку и краснел, глядя под ноги, но факт в том, что теперь каждый первокурсник о нём знал. А уж какое впечатление он на каждого произвёл — дело индивидуальное. Возвращаясь к настоящему, перед собой он увидел того самого Феденьку Логвинова с дня знакомств. Он лучезарно улыбался, и, надо сказать, это немного расположило Андрея. — Да, — констатировал он. — Ты пришёл, чтобы показать, как дойти до класса искусствоведения? Логвинов мягко усмехнулся, такой прямоте и настойчивости. — Да, только для тебя, так и быть, открою эту тайну, — он прошёл вперёд и обернулся на Федоровича. — Тебя как зовут? — Андрей. — Меня Фёдор, Федя. — Знаю, — хитро улыбнулся Федорович, заставляя второкурсника смущённо отвести взгляд в сторону. — Пойдём? Или будем стоять пилить взглядом стену? Логвинов всё-таки повернулся на него, отбросив неловкость в глубь самого себя. Первокурсник странно улыбался, видя его смущение и растерянность. — Пойдём. Андрей с интересом разглядывал открывающееся глазу пространство, редко и коротко отвечая на Федины банальные вопросы о его специальности, месте жительства и прочего. — Пара начнётся через две минуты, а у меня она в другой части корпуса, не хочу опаздывать, — сказал Федя, смотря на экран телефона и замедляясь. — Смотри, ты идёшь до конца коридора, поднимаешься по лестнице на третий этаж, там первая дверь слева, — парень жестикулировал, чтобы Андрей лучше понял. — Запомнил? — Да, спасибо большое… Пока, — мило улыбнулся Андрей, махая рукой. Он проводил взглядом быстро уходящего Фёдора, удивляясь его «правильности», и медленно потопал к лестничному пролёту.***
— Вячеслав Валерьевич, — отец резко одёрнул сына в середине пока ещё пустого коридора. — Прекрати свои выходки и веди себя нормально. На Славу это рычание ни капли не подействовало. Он так же расслабленно еле стоял и, расплывшись в довольной улыбке, гаденько глядел на отца, которого это всё больше начинало злить. В конце концов мужчина в какой-то момент едко прошипел своему дитя: — Только попробуй уйти отсюда раньше, чем закончатся пары, — развернулся, и ушёл, заставляя Славу принять вид нормального человека, ведь раздражать больше некого, и, зло рыкнув, отправиться на пары. Он бродил по коридорам с целью найти нужную ему аудиторию, но цель эта была им не так преследуема: парень медленно и лениво прогуливался по консерватории. Тут было пустынно. Хотя, может быть, это он забрел в какие-то дебри. Мимо него только раз прошёл какой-то лысый мужик, которого Слава сразу же нарёк яйцеголовым и не сдержался от смешка. «Яйцеголовый», вероятно, этого не заметил, даже не обернулся. На этом, конечно, всё веселье было закончено, и, удивительно, что как только настало время пары Карелин оказался у двери этого чёртового искусствоведения, которого пытался избежать под предлогом «ой, заблудился». Он стоял в ступоре, размышляя: тащить своё тело подальше отсюда или же пойти на пару. Мимо него неспешно прошёл какой-то паренёк и хотел уже скрыться в дверях аудитории (видимо тоже первокурсник), как Слава окликнул его. — Эй! Парень обернулся, с прищуром вглядываясь в Карелина. — Ты же первокурсник, верно? — Да, — он отпустил ручку двери и подошёл к Славе, который, видимо, хотел ещё что-то сказать. — А ты тот самый человек, которого сюда приволок сам губернатор? — Вячеслав, — Карелин протянул руку. — Андрей, — парень пожал её в честь знакомства. — Какими судьбами ты тут? Это же твой батя? — Да, — угрюмо ответил Слава. — Странно, что ты поступил в такую провинциальную консерваторию, я думал дети политиков учатся исключительно за границей, — въедливо сказал Федорович. — Я щас те врежу, сделай мину попроще, — саркастически улыбнувшись, сказал Слава. — Может, мой батя за отечественное образование топит. — Понимаю, — сказал Андрей, опустив уголки губ, вздернув брови и покачав головой. — Мне смешно от твоей противности, — уже более дружелюбно сказал Слава. — Сядем вместе? — Называешь меня противным, потом предлагаешь сесть вместе? — непонимающе спросил Федорович. — Но я согласен, ладно. — Ура, — ровно сказал Карелин, приоткрывая деревянную дверь и впуская своего нового соседа. В аудитории было тихо. Все сидели за партами и молчали, смотря на вошедшую пару. «Видимо мы немного опоздали» — пронеслось в голове у Андрея. — Опаздывать не советую, — послышалось сбоку. За преподавательским столом сидел лысый мужчина, которого Слава сразу узнал, отчего на его лице скользнула ухмылка. — Садитесь по отдельности, сейчас мы все пишем диагностическую работу, чтобы я посмотрел, на ваш уровень знаний. Парни переглянулись, смотря друг на друга с удивлением. «Во дела…» Работу они всё же написали, правда, Карелин был уверен, что его знания по этому предмету это что-то типа «ну, Лунную сонату вроде Бетховен написал». Всё время он косо смотрел на что-то строчащего псевдососеда, надеясь на его помощь что ли..? А к середине пары понял, что что-то узнать и списать будет сложно: лысый постоянно ходил по рядам, и решил что-нибудь написать, чтобы совсем пустой лист не сдавать. Написал он какую-то умную чушь, надеясь, что это прокатит. Вылететь отсюда не хотелось, хоть это и было бы назло отцу, но кто знает, какое дурацкое решение он примет, если его отрок завалит стартовый контроль и его отчислят. Он вышел с аудитории раньше всех, успел сходить на перекур, узнать, что следующей парой у всех идёт специальность. Специальность Славы — хор. Слава хоровик. Слава петь почти не умеет, но по сравнению с тем же навыком игры на фортепиано — небо и земля. Впрочем, ничего критичного не произошло. Половине группы медведь на ухо наступил — а у Славы есть какой-никакой слух, к счастью, наверное, поэтому на фоне остальных он смотрелся не так ущербно. А шансы не вылететь отсюда заметно выросли.
