На последних субтонах

      Чуть поодаль от главного входа здание стыковалось с другим, но не идеально: между образовалась неглубокая выемка, метра полтора в ширину. Солнце, светившее ровно сверху, словно лампа, точно попадало прямо в неё, грея сухой асфальт.       Андрей сразу заприметил этот укромный уголок. Пускай асфальт немного обжигал зад, но это было терпимо. Да и место было слишком хорошо для одиночества и перекура. Парень подпалил сигарету и, сжав её меж зубов, опустил голову в поджатые колени, изредка поднимая её, чтобы выдохнуть дым вверх, иначе тот слезил глаза, скапливаясь под коленями и совсем не растворяясь в воздухе.       — О, — окликнул кто-то, показавшийся из-за угла, и сразу направился в конец закоулка, где сидел Андрей. — Есть покурить? — спросил смутно узнаваемый плоский голос сверху. Федорович медленно поднял голову и сощурился от яркого солнца, которое ему почти сразу закрыл двухметровый силуэт. Черты его разглядеть было сложно: взгляд обжёгся о свет небесного пекла, поэтому перед глазами плавало сине-коричневое пятно, закрывая весь обзор. Андрей вовсе их закрыл, спасаясь от неприятных ощущений, одновременно с этим напрягая мозг, чтобы понять, кто перед ним стоит.       — Чел, я бедный студент, мне самому еле хватает, — немного проморгавшись, Федорович поднял взгляд вверх и узнал в человеке Славу, ожидающе смотрящего на него. — А, — Андрей улыбнулся с коварством. — Это ты. Будешь пользоваться своим положением?       Карелин искренне посмеялся.       — Я что, мразь что ли? Хотя даже в моём положении у меня денег нет.       — А что ты у ребят у входа не попросил? Там всегда душевная толпа, всяко лучше, чем идти в вонючий переулок к какому-то мизантропу… На, — Федорович тонкими пальцами вытянул сигарету из пачки и протянул Славе вместе с коробком спичек.       — Бля, кто поджигает спичками в наше время?       — Так красивее, — заверил Андрей, делая затяжку. — И что ты завозмущался? В следующий раз будешь просить у кого-то другого.       Свою сигарету он почти докурил, но уходить не торопился: слишком уж ему было хорошо здесь и сейчас.       — Не сердись, — улыбнулся Карелин, чиркая спичкой.       — Ты мне не рассказал, зачем сюда учиться пошёл, — перевёл тему Федорович.       Слава, нахмурившись, затянулся и плюхнулся на землю рядом. Он задумался на пару минут, но после ответил:       — Да отцу меня запихать некуда было. А я ж в детстве музыкалку окончил. Вот он и порешал за меня всё, — парень тускло посмеялся. — Он, конечно, тут всем наболтал, чтоб меня не жалели тут, но сомневаюсь, что его послушаются. Им меня надо учить, а не отца, а я много что ему могу сказать не того, так что пусть боятся. Только этот лысый смелый какой-то.       — Согласен, в первый день спрашивать не должны. Тем более, такой предмет у нас впервые, мы априори по нему ничего не соображаем.       — Во-во, — поддерживающе сказал Карелин, туша бычок о асфальт. — Пойдём в общагу. Ты же там живёшь?       — А ты тоже? — оживился собеседник, сдерживаясь от того, чтобы напомнить о том, что общага — слишком неблагородное место для детей всяких губернаторов. С другой стороны, он был рад: так обрасти знакомыми, находящимися к тому же в паре метров от него, за пару дней было подвигом для его нелюдимости.       — Ес-с-с, — весело протянул Слава, поднимаясь с земли.

***

      За окном грело сентябрьское солнце, коридор консерватории обдувал прохладный сквозняк, а Федя радовался, что с последней пары отпустили пораньше. У них, в отличие от первокурсников, в первый день поставили аж три штуки. Но сейчас, в такую приятную погоду, после продолжительного отдыха, это казалось сущим пустяком, не требующим много сил.       Логвинов вышагивал по улице, одновременно с этим решая вопросы студсовета по организации посвящения. Он интуитивно что-то печатал, так как яркости его телефона не хватало, чтобы победить яркость солнца. В итоге он замучился заниматься этим делом, и опечаток наделать не хотелось, поэтому Федя ускорил шаг.       Спрятавшись под общажный козырёк, он закончил обсуждения в беседе студсовета и присел на перила лестницы с желанием подольше побыть на улице, насладиться ещё летней погодой. Заодно решил разобрать гору заявок в друзья, нахлынувшую со дня знакомств. Он, боясь показаться недружелюбным, редко отклонял их, отчего количество друзей переваливало за пятьсот, правда, писали из них единицы.       Наткнулся он и на заявку Андрея. Что это был именно тот Андрей, которого он встретил утром, было ясно по его единственной фотографии, по совместительству стоявшей на аватарке. Там он находился на балконе, кажется, элегантно придерживая бокал вина. На нём был розовый махровый халат и прозрачные очки с прямоугольными стёклами. Выглядело это экзотично и самобытно. Интересно, что творится в душе у человека с такими фотками.       Заявку он, конечно, принял. Полазав по профилю, понял, что ничего конкретного так и не узнал: информации было очень мало. Имя, дата рождения и эта дурацкая фотка.       В сообщения почти сразу прилетело:       Андрей Федорович 15:21       Я тебя из окна вижу.       Федя хмуро оглянулся на здание, к которому прислонился спиной. С такого ракурса он ничего не увидел, и снова вернулся к диалогу. Там уже красовалось новое сообщение.       Знаю ты занятой человек, студсовет и всё такое, но заходи в 210, если время будет)       Парень ухмыльнулся, решив, что примет предложение ещё горячим, зашёл в общагу, оставил рюкзак у себя в комнате и потопал до двести десятой, благо она находилась на том же этаже.       Не успел он зайти, как навстречу ему оттуда вышел двухметровый паренёк, странно так на него посмотревший.       «И что он там делал?»       Логвинов оглянулся на него и ждал, пока он уйдёт на свой (оказалось первый) этаж. Сам не знает, почему. Наверное, было бы странно заходить сразу после. Или это только он так думает?       Подождал. Постучался. Зашёл.       — Привет снова, — поздоровался он, неловко топчась у двери. — Это к тебе приходил тот двухметровый?       Андрей похлопал по краю своей кровати, приглашая присесть.       — Слава, да, мы познакомились сегодня, — ответил он, в упор глядя на Фёдора.       — Понятно, — протянул Логвинов, осматривая комнатку. — А эти где? — он кивнул в сторону двух пустых кроватей.       — В душ ушёл, а третьего соседа нет.       Оба замолчали. Андрей думал о том, чем бы ему занять себя, дабы спастись от жуткой апатии. Федя сидел, не зная, что сказать. Диалог совсем не клеился, и ему начало казаться, что он вообще здесь лишний.       — Как первый день прошёл? Освоился? — с заботой спросил Логвинов, потирая вспотевшие ладони.       Федорович на секунду замер, что-то обдумывая, но после закинул голову назад, приоткрыв рот, и лениво протянул:       — Неплохо, — он мягко улыбнулся, чувствуя исходящую от собеседника заботу, отчего ему становилось приятно. — А твой?       Федя, увидев эту улыбку, немного расслабился.       — Лучше не бывает, — заверил он. — Дай отгадаю, ты пианист?       Андрей непонятливо выгнул бровь, уставившись на него.       — У тебя пальцы длинные такие, — пояснил Логвинов, разглядывая чужую руку.       — Ты тоже, судя по такой логике.       — Представляешь, да.       Оба взгляда сосредоточились на Фединых пальцах, которые он от волнения перебирал.       — Оп-а, я снова тут, — открыв дверь с ноги в комнату зашёл Серафим, обвешанный вещами: полотенцем, губкой и сумкой. Закрыл дверь плечом и скинул всё на свою кровать, только потом заметив, что в комнате вместо Славы сидит тот самый чел со студсовета. Сидорин скорчил непонятную рожицу, принимаясь разбирать вещи.       — Ну ладно, если что случится, то ты обращайся, — торопливо сказал Федя, явно чувствуя себя не очень комфортно, и поднялся с кровати. — Я в двести второй. Пока.       — Пока, — тихо ответил Андрей, провожая фигуру второкурсника непонятливым взглядом.       — Что он у нас забыл? — как только дверь закрылась, спросил Серафим.       — Да мы болтали, — отмахнулся Федорович, придвигая к себе отложенную ещё с утра книгу.       — Не хочешь сегодня сходить со мной погулять ночью? С хорошими людьми тебя познакомлю. А то ты с такой компанией станешь слишком правильным.       — Не, спасибо, — буркнул Андрей, бегая глазами по строчкам.       — Ты вообще из комнаты собираешься выходить? — Серафим искренне не понимал своего соседа.       Тот лишь усмехнулся, продолжая читать.       — Ладно-ладно, — сдался Серафим, — но ты, если что, обращайся.       — Ага, — саркастично сказал Андрей с интонацией «обязательно, конечно, да, прямо сейчас».       Его чуть раздражала эта настойчивость и непринятие. Хотя он часто с таким сталкивался. Некоторые гении, правда, думают, что желание проводить время в одиночестве — что-то неестественное, пытаются делать интровертов экстравертами. Главное, не поддаваться их логике и не принимать её близко к сердцу.       — Пусть, на самом деле, думают, что хотят, пока я наслаждаюсь хорошей литературой, — думал Андрей, читая книгу. Он пропустил мимо себя пару абзацев, пока думал — пришлось перечитать.       Серафим занялся каким-то уроками. Наверное, делал доклад по искусствоведению, который задали всем первокурсникам для семинара. Интересно, когда этот человек успевал делать остальные задания, потому что всегда куда-то уходил, но даже если и был в комнате, то обычно просто валялся на кровати, досыпая ночные часы. Он же был хоровиком (как и Слава, кстати), но Андрей никогда не слышал, как он тренируется, хотя Карелин уже показывал ему пару листов партий, что нужно выучить к академическому зачёту.       Удивительно, как этот человек собрался совмещать учёбу и всё остальное. Наверное, поэтому он странно смотрит на Федю — они совершенно разные.       «Чёрт, опять пропустил пару страниц. Надо заканчивать или с чтением, или с размышлениями.»

***

      А жизнь что-то завертелась по-настоящему. В одиннадцатом классе можно было дурака валять, потому что аттестат с музыкальной школы уже получен, а школьный никому не сдался. На уроки тогда Андрей почти не приходил, и его, конечно, ругали за это, но он менял эти пару часов бесполезных знаний на хороший сон. Являлся, наверное, только на литературу и какие-нибудь контрольные, чтобы не стать неаттестованным.       Здесь же приходилось ходить на пары, постоянная посещаемость некоторых предметов дарила автоматы на зачётах, а это в пару раз меньше стресса и бессонных ночей. К тому же, не доставляло особого труда: музыка Андрею нравилась в любых областях изучения. Он любил слушать о ней на искусствоведении, изучать её построение на сольфеджио, создавать её своими пальцами, бегающими по клавишам. За первый месяц он понял, что сдать все зачёты на хороший балл ему не составит труда, поэтому расслабился к октябрю, на сколько это было возможно, чтобы не просесть в учёбе.       Появилась уйма свободного времени. В обычные дни он потратил бы его на то, чтобы глазеть в стену, слушать музыку, что-то чирикать в задрипанный блокнот, но здесь он всем всегда был нужен. Серафим постоянно рассказывал ему о забавных ситуациях, произошедших с ним. Это, правда, было смешно, но иногда от этого уставали уши. Внутренний интроверт просто орал и вырывался наружу пассивной агрессией, поэтому иногда Федорович, предчувствуя какую-нибудь долгую историю от своего соседа, слушать которую не было сил, уходил в неуютный коридор, садился на узкий подоконник и погружался в себя.       Со Славой общались реже, может, поэтому его общество не так надоедало порой. С ним весело было посидеть на искусствоведении, послушать его шутейки в сторону Мирона Яновича, ведь они вдвоём явно стоили друг друга. Ключевое слово «было», потому что однажды, когда после своей пары Мирон Янович решил сказать пару слов Федоровичу по его разбору «Плясок смерти» Сен-Санса, в ходе непринуждённого диалога со студентом, явно уже подумывал рассадить эту парочку.       — У тебя потенциал, парень, — говорил он, поглаживая гладкую голову. В классе было тихо. Андрей знал, что за дверью его ждёт Слава (можно сказать и в переносном значении тоже).       — Спасибо, что оценили, — парень от радости признания медленно качался на стопах с носков до пяток, чтоб хоть куда-то выплеснуть энергию. Преподаватель отложил работу на край стола в стопку к остальным.       — А вот скажи, твой сосед, он… — кажется, он немного мешкался, затрудняясь в подборе слов. — всегда такой несерьёзный? Ты не думай, что я не вижу, как он каждое занятие устраивает комедийное шоу со мной в главной роли.       — Ну-у-у, — Андрей улыбнулся, отводя взгляд вверх. — Он просто очень любит ваш предмет и не может сидеть спокойно от счастья.       На этом диалог, правда, закончился, а на следующей паре их несправедливо, не предупредив даже, рассадили. Теперь Слава пускал свою комедию не в ухо соседу, а, сидя на первых рядах, в уши самому объекту обшучивания.       А Мирон Янович на это даже не обращал внимания, иногда только делал замечания группе, потому что многим, в отличие от него, шутки Славы заходили.       Что касается ещё одного человека, — Фёдора — Андрей общался с ним, наверное, каждый день и точно больше, чем с тем же Серафимом, но компания Логвинова его нисколько не напрягала. Он поначалу, казалось, боялся произвести плохое впечатление, но со временем раскрепостился и оказался невероятно интересным человеком. Федоровичу нравилось, что он заботливый. Он наливал чай и доставал шоколад, который имел в своей тумбочке всегда и очень любил, при этом не жадничая отдать Андрею большую часть плитки, потому что тот сладкоежкой был большим. Правда, когда под конец сентября снова обострилась подагра, Федя приносил не сладкое, а яблоки и клубнику. Парни часто разговаривали о чём-то высоком, бывает, просто делились тревогами. Лежали на кровати, касаясь плечами друг друга, и смотрели в потолок. А все эмоции иногда, вся чувствительность сосредотачивались именно в месте касания, отчего становилось волнительно и тепло.       — Федя… — устало полушёпотом говорил Андрей, тыкая пальцем в обшарпанный потолок. — Я вижу Кассиопею. И плеяды звёзд. Только они чёрные на белой штукатурке. Видишь?       В комнате царил мрак, время было за полночь. Даже в коридоре никто не ходил. За приоткрытым окном только ездили редкие машины, а под ухом раздавалось тихое сопение.       — Мг, — кивал Логвинов, всматриваясь в обычный потолок и поражаясь, как там можно что-то разглядеть.       — Мне хочется уйти в космос, там необыкновенно. Я тлен, всё тлен. Я хочу увидеть звёзды поближе. Они вечны.       — У тебя случилось что-то, может? — Федя приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть друга. — Давно заметил, что ты становишься сентиментальным, когда о чём-то тревожишься.       Федорович вяло усмехнулся, проигнорировав вопрос.       — Ответишь?       — Я никому не нужен, Фёдор, я так чувствую.       — Почему же? Ты бы слышал, как мне Серафим, пока я тебя ждал, все уши прожужжал о том, что он волнуется, что обижает тебя чем-то, когда ты от него уходишь в коридор. Он же не за свою честь печётся. А за тебя, — Логвинов потрепал каштановые пряди.       — А тебе? — тоненький голос Федоровича звучал устало и жалобно.       — Что мне? — непонятливо переспросил Федя.       — Нужен?       Пару секунд до Логвинова доходила суть вопроса, после он резко оживился:       — Нужен, ты что! Я не из собственной выгоды с тобой каждый день провожу. Мне нравится.       — Ну, ладно, — закрывая глаза, улыбнулся Андрей, явно польщённый такими словами. Может, когда-нибудь он перестанет доказывать собственную значимость самому себе же, используя жалость, но пока он делал это совсем неосознанно.       — Может, сходим куда-нибудь завтра? Слышал, здесь есть набережная классная рядом.       Андрей что-то промычал и заворочался: перевернулся набок и положил голову на Федино плечо.       — Спать, может, пойдёшь? Выглядишь уставшим, — Федя аккуратно вытянул руку из-под Андрея и встал с кровати.       Федорович лениво заёрзал ногами, пытаясь вытянуть одеяло из-под себя и накрыться.       — Ты б хоть разделся. В одежде спаришься.       — Мг, — согласился Андрей, тяжело поднимаясь. — Ты уходишь?       — Да, мне надо ещё выучить кое-что к завтрашнему. Не сердишься?       — Нет, — улыбнулся парень, поднялся с кровати и обнял Фёдора. — Спокойной ночи, — сказал он куда-то в спину.       — Сладких снов, — Федя погладил друга по спине и отдалился. Подошёл к двери, помахал рукой на прощание и ушёл, оставляя Андрея с темнотой. Серафима сегодня опять можно было не ждать: иногда он приходил под утро, не понятно, как после таких изнурительных гулянок у него оставались силы жить.       Сон как рукой сняло. Стало холодно, и Андрей закрыл форточку, отрезая комнату от внешнего шума. Снял с себя одежду, залез под одеяло, пару часов проворочался, но всё равно не спалось, хотя веки ощущались тяжёлыми. На часах было около двух ночи, когда парень понял, что заснуть не получится ещё долго.       Через какое-то время в коридоре послышались шаги и в комнату тихо зашёл Сидорин.       — О, ты чего не спишь? — удивился он, увидев сидящего на кровати Андрея.       — Ты что, трезвый? — так же удивился Федорович.       — Да, и такое бывает, — усмехнулся он, снимая рюкзак и бросая его рядом с кроватью. — Сегодня мне на мотоцикле дали погонять, решил не пить ради безопасности.       — Правильно, — согласился Андрей. — Слушай, у тебя нет валерьянки какой-нибудь или снотворного? Не уснуть совсем.       — Знаешь, можно просто не спать, — отшутился Серафим. — У меня такого нет, если честно, слушай, я включу большой свет, ты всё равно не спишь?       Андрей согласно угукнул и тут же зажмурился от света:       — О-а, — простонал он, поднимаясь с кровати. — Я пойду спрошу у соседей.       Парень вышел в тёмный коридор, в котором теперь ничего видно не было из-за яркого света в комнате. Тут было ещё прохладней, и он жалел, что не укутался пледом, но успокаивал себя мыслью, что сейчас всё быстро найдёт и пойдёт сладко спать в свою кровать.       Он сразу посмотрел на щели между дверями, расположенными в ряд и полом, ища хоть какой-то просвет. Ну кто-то хоть должен в это время не спать. Где-то в начале коридора виднелась светлая полоска и Андрей интуитивно двинулся на неё. Дойдя до двери, он уже различал предметы в темноте: глаза привыкли.       Двести вторая. Значит, Федя что-то до сих пор что-то учит. И как ему не жаль тратить ночь на выучивание чего-то, если можно позаботиться о себе и поспать.       Андрей не стал стучаться и тихо вошёл наполовину, оглядываясь. Федины соседи, видимо, спали, на двух кроватях лежали два комочка одеял. За столом с приглушённым светом сидел Логвинов и что-то строчил в тетрадь.       Парень зашёл в комнату полностью, осторожно прикрыв дверь, на носочках прошёл к Феде и осторожно коснулся его плеча.       — А, — шёпотом воскликнул тот. — Боже, это ты. Напугал. Стоп, ты не спишь?       Фёдор полностью повернулся к Андрею, замечая, что тот почти голый, разглядел его тощее тело, смутился и отвёл взгляд в сторону.       — Нет. Хотел попросить у тебя что-нибудь. Валерьянку или снотворное, не знаю. Есть?       — Да, — парень торопливо зашевелились. — Погоди, — он тихо и медленно открыл ящик стола, аккуратно порыскал по нему и достал наполовину пустой блистер с какими-то пилюльками. — Вот, валерьянка имеется.       — Спасибо большое, — прошептал Андрей, освобождая одну таблетку из пачки и сразу же закидывая её в рот. — Ты бы тоже спать ложился.       — Да, я собираюсь уже, — заверил он, отодвигая тетрадь. — Если вдруг ещё что случится, ты приходи ко мне, я тебе всегда помогу.       — Спасибо, Фёдор, ты очень хороший человек, — сказал Андрей и тихо ушёл из комнаты.       Феде было хорошо. Он чувствовал себя нужным и значимым, когда заботился об Андрее, потому что он почти единственный замечал эту обеспокоенность и благодарил за неё. Логвинов, наверное, был готов на всё, чтобы кто-нибудь говорил ему, что он хороший человек. Самому себе такое сказать было трудно, а от окружающих слышать гораздо приятней.       А ещё он слишком вымотался — решил не доучивать малую часть и тоже пойти спать. В груди бурлила невероятная энергия и приятное чувство осознания собственной важности, которые наводили какое-то энтузиастичное настроение, не дающее расслабиться. Но усталость через время стала сильнее и всё-таки Федя заснул.