На последних субтонах

      Зачем Слава периодически возвращался сюда, было смутно ясно. Но чувствовалось, что в его окружении каким-то диковинным стечением обстоятельств появился человек, который был ближе, чем любой прохожий с улицы. А даже таких людей у Славы было немного: Андрей и Серафим — всего-то. А тут даже не ровесник. А дядька за… Ладно, возраст оставался загадкой, хотя если порыться по страничкам в соцсетях, это перестанет быть тайной, но выглядит он точно постарше.       И что в нём такого, сложно было понять. И почему сентябрьское раздражение перешло в январское уважение тоже.       — Здравствуйте, — Слава осторожно просунул голову в узкую щель дверного проёма. — Можно?       — Можно-можно, — заулыбался Мирон Янович. Улыбался он из-за появления Славы или просто безусловно, понять было трудно, но мозг всё сам додумал, почему-то останавливаясь на первом. И сразу же стал оправдаться: ему этот вариант нравился из-за чувства нужности кому-то, не более. — Проходи, ставь чайник, — так привычно сказал он, будто чай на перерывах со Славой они пьют на протяжении многих лет. Сидел за столом и что-то так же, как и всегда, впрочем, проверял. Каждый день что ли контрольные устраивает? Хотя... Это в его стиле. — Как дела?       — Да норм, — отмахнулся Слава, кидая рюкзак к первой парте. Хотя сама формулировка «норм» в современное время означала «ничего не скажу». И, казалось, Мирону Яновичу рассказать хочется о многом, но разве этот вопрос был задан больше не для формальности?       Да, Слава обожает, когда его мозг переоценивает чьё-то внимание и сразу же оправдывает его небескорыстными мотивами людей, его проявляющих.       — А хор как? — спросил Мирон Янович, вспоминая постоянные Славины жалобы на собственную специальность.       — Да вот, выдали новые произведения, — пожал плечами Слава, щёлкая рычажком на чайнике.       — Сложно?       — Ага, — вздохнул он. — Я вот думал целые праздники… Может, мне вообще на теоретика перевестись? Пока ещё не поздно вроде. Историю и сольфеджио мне больше нравится учить.       — Валяй, — Мирон Янович отодвинул свои бумажки, полноценно включаясь в диалог.       — Вас зато почаще буду видеть на втором курсе, — хитро заулыбался Слава. Его эта перспектива, может, даже радовала.       — Больше учить будешь, не обольщайся, — выглядело, как отговорка, но подтекстом прямо читается: «я тоже буду рад». Или Слава надумывает? — Тебе меня сейчас мало?       — Ну, хоть не петь, — усмехнулся Карелин, игнорируя вопрос, который, наверное, ответа не требовал.       — Всё настолько плохо?       — Ага, не хочу больше с этим париться. Вот мой друг Серафим, ну, совсем ничего не делает, но как-то умудряется вытягивать… А, я знаю. Он просто харизматичный чёрт.       — Может.       — Я на его фоне просто заурядная двухметровая шпала. У меня вечно недовольное лицо.       — Не переживай, — махнул рукой Фёдоров. — У меня всё равно не катит.       — У вас-то да, но не все же такие принципные и беспристрастные, — сказал Слава, тут же вздрагивая от щелчка скипевшего чайника.       — Это комплимент? — Мирон Янович машинально потянулся за чашками, не сводя взгляда.       — Считайте, да, — улыбнулся Слава, снимая чайник с нагревателя.       — Садись ближе, — преподаватель похлопал по столу и из ящика вытянул коробку конфет. — Сегодня пируем.       Слава по-детски обрадовался, тут же подходя к столу. Вот они всё чай без сахара пили, а тут, во, какой подгон.       — Откуда?       — Первачки – твои одногруппники, кстати, — бегают долги закрывать, — ухмылка.       — И как, работает?       — Нет. Но пока они этого не поняли, я наслаждаюсь их подношениями, — Мирон Янович довольно расслабился, растягиваясь на стуле и делая какое-то крутое лицо. Ну, Славе показалось, что крутое. Ему бы тоже хотелось, чтобы его сладким обеспечивали не за его счёт.       — И вы им даже не скажете?       — Пусть учатся на опыте, — преподаватель усмехнулся, качая головой, и придвинул к себе открытую тетрадь.       — А вы жестоки, — Слава подставил к столу стул из-за первой парты, сел рядом и начал стягивать с коробки прозрачную плёнку.       — Сказал человек с автоматом.       — И был бы не против получить на лето тоже.       — Много хочешь... Лучше смотри, — лягнул его Мирон Янович, отвлекая от освобождения шоколада. — Если вдруг на педагога пойдёшь. На основании своего горького опыта заявляю, что кружки лучше ставить подальше от тетрадей.       — И такое у вас было? — Карелин вскинул брови.       — Всё было. Зато теперь я почти идеален, — как будто правда и даже без «почти». — Время очень полирует людей.       — И голову, — прыснул Слава, отворачиваясь от осуждающего взгляда.       — Я вижу ты совсем шершавый.       — Да-а, — протянул он. — Зато не страдаю облысением.       — Карелин, — пригрозил Мирон Янович. — Ты совсем-то границы не переходи. Я не страдаю облысением, это стиль.       — А чё и отрастить волосы можете?       — Могу. Ты меня на понт не бери.       — Вы, наверное, очень милый с волосами. Лысые дяди выглядят строго. А волосатые как будто нет, — Слава уже на середине фразы понял, что несёт какой-то бред, но, как говорится, позориться надо до конца.       — Хорошие у тебя ассоциации, — хмыкнул мужчина, заливая обе кружки кипятком.       — Не сердитесь.       — Не сержусь. На тебя сложно.       — Почему?       — Не знаю.       Это «не знаю» улетело в пустоту класса, погружая Славу в какие-то раздумья. Какое-то приятное чувство грело грудь. И оттого, что было совершенно чуждым, вызывало волнение. Вот думаешь, что за восемнадцать лет себя хорошо узнал, но вот вылазит какая-нибудь штуковина по типу этой и сиди думай, что делать.       — Мирон Янович, — задумчиво начал он, попутно пытаясь счистить языком прилипший к зубам шоколад. — Вот вы так с кем-нибудь ещё когда-нибудь сидели?       — Хочешь убедиться в своей исключительности?       Парень призадумался. Пожалуй, эта цель слишком отливает желанием самоутверждения, чтобы мозг её не проигнорировал. И, как обычно, выдумал что-то более-менее благородное.       — Хочу разобраться в себе, — Слава поглядел в широкие круглые глаза, замирая телом.       Фёдоров как-то скомкано улыбнулся, разрешая себе проигнорировать всё, что только можно. И эти блестящие доверительным ожиданием глаза тоже.       Слава донимать не стал, но взгляд ради удовлетворения откуда-то появившейся потребности смотреть на этого человека дольше, чем обычно, выдержал ещё пару секунд. Наступило молчание, заполоняемое мыслями. Они бурлили в голове, выстраивая логические цепочки со странными выводами, которые Славу, честно, пугали. Да и в целом смотреть за ними со стороны, зная, что «ничего ты в мышлении своём не изменишь, наблюдатель этакий», было пугающе.       — Ой, Слава, — через какое-то время всполохнулся Мирон Янович, поднимаясь с места и торопливо собирая опустевшие чашки и прочую атрибутику чаепития в одну кучу. — Давай закругляться, перерыв заканчивается. Мне ещё подготовиться надо.       — Ладно-ладно, — вздохнул Слава, жалея, что всё это время можно было бы поболтать, а он глубоко задумался, получая от этого дела вреда больше, чем пользы. – Можно же я завтра приду?       — Да приходи, конечно, я всегда рад, — пожал плечами преподаватель, по-доброму глядя на Славу.       Слава даже отвернулся, пока разум не додумал чего снова, да и просто сложно было смотреть на такой светящий теплотой взгляд.       — До свидания, — попрощался он.       — Пока.

***

      Однажды наступает тот момент, когда ты начинаешь изучать страницы человека в соцсетях не потому, что хочешь больше о нём узнать, а для того, чтобы просто полюбоваться.       Хотя слово это «полюбоваться» странно описывает ситуацию.       Слава сидит листает фотографии: они все такие одинаковые, с одинаковыми улыбкой, очередным олимпиадником под правой рукой и лысой башкой. Только рубашки меняются каждое фото. Тут розовенькая, красненькая, чёрная, белая... И откуда их столько?       Карелин сам не понимает, почему его палец до сих пор листает вниз, заходя во временные дебри, и почему глаза оторвать не получается.       Ух, кажется, на сегодня достаточно. Слава приоткрывает окно, глотая свежий воздух, и решает выйти прогуляться хотя бы до двести десятой. Не дело это, сидеть в душной комнатке и решать сложные душевные терзания.       — Здорова лентяи, — смотрит на разложившегося на кровати Андрея. Серафим стоит около своего стола, закручивая запонки на манжетах. — Это ты куда вырядился? — обращается к слишком нарядному для буднего дня другу.       — На свиданку, — улыбается он.       — Оу, даже так? — Слава отчего-то вспоминает гениальный разговор по телефону, когда они с Андреем, как родители, заволновались за своё дитя и позвонили, чтобы успокоить душу. — А её не Аня случаем зовут?       — Не, мы расстались, — протараторил Серафим, уж потом осознавая, что про неё Славе точно не рассказывал.       — Это было очевидно. Она слишком хорошенькая для тебя.       — А… откуда ты...?       — Да так, — усмехается Слава, ловя ответную усмешку и взгляд Андрея.       — Да-да, говори-говори, — Андрей хлопает книгой, включаясь в разговор. — Кстати, я у тебя уже давно хотел спросить за «зануду из двести десятой» в твоих контактах.       — А это-то вы как узна... Впрочем, неважно, — отмахивается Серафим. — Это давно было. Ты вырос в моих глазах, — с наигранной гордостью говорит он, поправляя воротник.       — И всё-таки, что это за дама, ради которой ты так разоделся? – с задором интересуется Слава.       — Хорошая дама, — улыбаясь, говорит Серафим. — Красивая.       — Ты так каждую описываешь, — вздыхает Андрей. — Интересно, через сколько она поймёт, что ты такой.       — Ставлю на неделю, — громко шепчет Слава.       — Блять, два токсика собрались, вот вам всё рассказывай, — бурчит Сидорин, оглядывая комнату быстрым взглядом, дабы ничего не забыть взять. — Сидите дальше в своей кислотной атмосфере, пока я ищу любовь.       — Давай-давай, — выпроваживает Слава, смотря на уходящего однокурсника. — А теперь к делу, — он внезапно хлопает руками по коленям, поворачиваясь к Андрею.       — Что-то случилось? — немного вздрогнув от резкости, с толикой безразличия спрашивает он.       — Вот ты человек вроде прошаренный... Хотел спросить.       — Смотря о чём.       — Вот смотри. Я... Бля, сложно говорить. Ну вот есть человек. И мне с ним прям хорошо. Это значит что?       — А что это должно значить?       — Ну что я к нему чувствую?       — У меня спрашиваешь? – Андрей усмехается, подмечая абсурдность Славиных вопросов.       — Ну, как бы ты это назвал?       — Понимаешь, чувства такая абстрактная вещь. Каждый сам классифицирует. Кто-то дружбу любовью называет, а кто-то любовь — дружбой.       — Ты ещё больше путаешь. Мне просто хочется понять, что чувствую.       — Я клоню к тому, что конкретных чувств у тебя к человеку быть не должно, чтобы ты сам классифицировал ваши отношения.       — Тогда я и не буду. Правда, если знаешь, кто вы друг для друга, легче понимать границы допустимого. Хотя... В моём случае допустимого почти нет.       — Ты так говоришь, как будто влюбился в кого-то, в кого влюбиться странно. Ммм, какая-нибудь преподавательница, наверное. О, кажется, у вас по хору классная, — говорит Андрей, под конец уходя в сарказм.       — ... -тель, — задумчиво говорит Слава.       — Чё?       Слава пытается подобрать слова. Но ответить и сказать напрямую – какая-то непосильная задача.       — Вот ты с Федей... Как ты вообще принял это вот всё?       — Бля... Слава. Ты то куда?       — Не делай выводов. Просто скажи.       — Никак, — пожимает плечами Андрей. — Я в своём познании настолько преисполнился, что мне похуй. Реально, ты живёшь в бесконечной вечно растущей Вселенной среди каменных глыб и звёзд, которым с десяток миллиардов лет, и думаешь о такой маленькой проблеме? Не похуй ли?       — Может быть… — тянет Слава, хотя предложенную философскую мысль вообще не разделяет, потому что, может, Вселенной похуй на его личную жизнь, но она одна у него и непредставимо меньше длится, чем существует этот мир. — Мне к сожалению не достигнуть такого уровня пофигизма... И вот ты живёшь с такой мыслью, у тебя вообще есть проблемы?       — Хотелось бы сказать нет, но есть. Бывают иногда.       — Почему? Булыжникам же всё равно.       — Просто хочется жить, а не существовать.       — Мы ж умрём все.       — Умереть ты можешь в любое время, если только захочешь. А пока у тебя есть время попробовать жизнь. Это, знаешь, заходишь в магазин парфюма и тебе дают маленький пробник духов, на которые ты в жизни не накопишь. Вот ты и пробуешь. Один раз.       — Ой, — щурится Слава от сложности метафор. — Сложно всё. Мы вообще о чувствах разговаривали, откуда возникли духи.       — Так всегда бывает, когда речь заходит о чём-то абстрактном. Слушай, ты мне и не скажешь, к кому у тебя все эти непонятные чувства? – Андрей таким тоном будто бы предъявлял за то, что он не доверяет.       — Не знаю... Я даже не уверен, чувствую что-то или нет. А вот как у вас с Федей? Чем ваши отношения отличаются от моих с тобой даже?       — Ну... — протянул Андрей, думая, что кроме слова «больнее», ничего на ум не приходит. — Мне с тобой хватает того, что мы имеем. А с ним в какой-то момент перестало хватать, и я его поцеловал. Мы стали ещё ближе и... Ну, в общем, мне этой близости достаточно вроде. Тебе хочется быть ближе к человеку, к которому ты испытываешь чувства?       — Бля, я ничего не понимаю. Там всё очень сложно.       — Тебя никто не торопит, — пожал плечами Андрей, чувствуя, что дал Славе почву для раздумий. Ну, или лишних загонов. — Бля, прости, давно хотел сходить к Феде – ты напомнил просто, — хочу с ним ещё успеть посидеть. А то мы что-то не виделись ещё с тех пор, как приехали.       — Ладно, — Слава медленно поднялся. — Увидимся ещё. Пойду к себе.

***

      — Федя! — Андрей от радости прыгнул тому на шею, как только он зашёл, и прижался к губам на несколько секунд. — Я так соскучился. Я тебя очень люблю, — шептал так, будто сейчас задохнётся. — Не представляешь как.       — А-андрей, осторожнее, я сейчас упаду, — предупредительно сказал Федя, немного оттаскивая его от себя.       Андрей вообще ничего не понял и недовольно встал столбом в паре десятках сантиметров, кладя руки на пояс.       — Ты меня точно любишь?       — Да, — сказал Федя, в душе чувствуя, что «да» произнеслось им как-то нехотя. Не потому, что не любит – нет, любит, очень-очень любит, а оттого скорее, что, кажется, чем сильнее свою любовь показываешь, тем больнее в будущем тебе будет.       Федя чувствовал какую-то стену. И если Андрей своими инициативой и энтузиазмом пытался через неё перелезть, то он от этой стены убегал, опасаясь её разрушения — своей беззащитности. Вообще, они оба менялись ролями чуть ли не каждую неделю. Кто-то вечно убегал, кто-то — карабкался по кирпичной кладке.       Так получалось. И почему, Федя не понимал.       Андрей молчал, не решаясь теперь даже касаться Фёдора.       — Ну что опять? — капризно пролепетал он, дёргая руками.       — А что не так?       — Ты какой-то не такой...       — Так. Мы пять тысяч раз наступали на эти грабли. И обещали не ругаться, — Федя взял себя в руки, сосредотачиваясь на разворачивающемся диалоге больше, чем на собственных неутешительных мыслях. — Объясняй.       — Ты меня не разлюбил? Я тебе надоел, может быть? – Андрей был определённо возмущён. Федя старательно пытался подобрать слова, выражение лица и позу, чтобы чужое возмущение не переросло в злость или обиду, иначе гарантированно произойдёт долгий перерыв и продлится до тех пор, пока Андрей не остынет, а Федя не поймёт, что же он всё-таки сделал не так.       — Нет вроде.       — Вроде?       Федя вжал голову в плечи от этой интонации. Но негативом она ещё не столько сквозила, чтобы можно было сразу закапывать дальнейший смысл разговора.       — Нет, просто нет.       — Я чувствую себя ненужным, — Андрей, на удивление, был готов искренне говорить. И у Феди даже немного отлегло от сердца, потому что это большая его победа.       — Что я могу сделать, чтобы ты себя так не чувствовал? – Логвинов говорил очень осторожно, пытаясь расположить стоящее перед ним воплощение непостоянства.       — Быть ближе. Мне тебя не хватает... Что-то ведь явно не так.       — Знаешь, я так боюсь, что приближусь к тебе, а ты сделаешь мне больно, — Федя снова замер, опасаясь того, что этим мог задеть или оскорбить.       — Разве я делал? – наивно хлопал ресницами Андрей. Ответа не было, но как будто бы принцип «молчание – знак согласия» здесь работал. — Прости. Ты же мне не поверишь, если я тебе пообещаю, что не сделаю?       — Не поверю, — честно сказал Федя, ему больно было смотреть в глаза Андрея. — Так много проблем... Знаешь, я... Мне иногда кажется, что их не решить и, вообще, легче просто убежать от этого.       — Нет, даже не думай.       — Думаю, уже давно. Это кажется иногда самым правильным вариантом.       — Нет. Тогда ты эгоист, потому что я не хочу тебя лишаться только потому, что у тебя какие-то проблемы, которые сто процентов можно решить.       Андрею действительно казалось, что его бросают. Бросают со всеми чувствами и переживаниями одного. Сначала дают надежду и любовь, а потом так их топчут.       И это новогоднее поздравление, это всё тоже было сказано без чувств? Просто для чего-то?       Для чего?       — Я чувствую что-то, но не могу понять, что. Ощущение, что с тобой мне плохо, а без тебя станет ещё хуже.       — Так я плохой? – всё-таки неверно трактует мысль Андрей в сторону собственных недостатков и совсем не потому, что так благородно. Наоборот, этот сказанный с возмущением вопрос, интонационно осуждающий к тому же, давал понять простой тезис, которого Андрей по жизни, кажется, придерживался: если что-то идёт не так, виноват в этом точно не он.       — Нет-нет, — уверял Федя. — Не думай так, пожалуйста. Это у меня в голове какие-то бзики.       Андрей промолчал, укладываясь на Федины колени, и сразу чувствуя руку, по привычке поглаживающую его волосы.       — Я заебался, — обречённо протянул Андрей.       Хотелось пролить подступающие и копящиеся слёзы. В голове совсем не совмещались тёплая родная рука, поглаживающая голову, и сердечная боль.       — Может, нам надо сделать перерыв? Мы уже надоели друг другу, наверное.       — Только я тебе, — обиженно пробормотал Федорович.       — Андрей. Я серьёзно. Пожалуйста, не своди всё к ощущению собственной никчёмности.       — Говори, я слушаю.       — Сделаем перерыв? На неделю-две. Может, нам надо просто соскучиться друг по другу?       — Сам-то в это веришь?       — Да. Наверное. Не знаю.       — Блять, Фёдор, если бы ты понимал, что на такие несуразные вещи я соглашаюсь только ради тебя, — с каким-то благородием говорит Андрей.       — Прости. Может, это плохая идея, — качает головой Федя.       — Забей, если тебе хочется, я потерплю.       — Ты слишком хороший для меня, — от неудобности тихо говорит Федя, скользя ладонью от жёлтых волос к щеке.       — Да ты тоже достаточно хорош, — по-доброму усмехается Андрей, а в глазах снова загораются звёздочки.       Прощаться на неделю от этого ещё больше не хочется. И всё-таки это предложение пахнет своей дурацкостью, но кто эти люди, так сильно вдыхающие любовь, что на обычный кислород места в лёгких не остаётся, как не два дурака?