Топлёное молоко

Мягкость и трепетность, царившая в помещении, обжигала своей теплотой и интимностью момента, хотя в нём, казалось, не было ничего особенно. Точнее - не было для любого другого человека, но не для Итэра, для которого трапеза уже давно стала чем-то особенным.  По кухне разносился приятный запах жаренного хлеба и мяса, а из закрытой печи тянуло ягодно-сладким ароматом тайяки. И пока Путешественник за обе щёки уплетал уже приготовленные канцу-сандо, которые слишком стремительно пропадали с тарелки, Казухе приходилось готовить уже вторую, нет, третью порцию! Говоря о Каэдехаре, он и вправду наслаждался происходящим: смотреть на то, с каким удовольствием юноша наедается тем, что ему приготовил поэт, обворожительно.  Проходит ещё немного времени, кажется, третья тарелка сендвичей уже опустошена, и только юноша хочет попросить _ещё_, как перед его глазами оказывается тарелка с ягодными тайяки. Он, определённо, не сможет съесть их все. Если говорить на частоту, ему стоило остановиться ещё на прошлой порции канцу, но разве его это волновало? Уж точно нет. Низ живота тянет приятной негой, а на языке разливается приятный сладкий вкус. — О, Архонты, Казу, это великолепно!— небольшая пауза, чтоб сказать это, а после вновь возвращение к пирожным – и как только можно не упиваться происходящим. — Ты мне льстишь, золото,— на щеках скитальца проступает румянец, подобные слова со стороны его обожаемого Итэра заставляли сердце биться быстрее, а узел возбуждения стягиваться внизу живота. — Только я больше не могу… Таких слов от блондина Казуха не ожидал, хотя, определённо, он может и увлёкся, приготовив слишком много. От острого взгляда не могло скрыться то, как юноша откинулся на спинку стула – не так давно он поменял на кухне все табуретки на стулья со спинками, чтоб можно было подобным образом отдыхать после плотных приёмов пищи – и уложил руку на заполненный, округлившийся мячиком животик, что проглядывался даже сквозь свободную рубашку. — Итэр, свет мой, ты уверен?— Путешественник кивает в ответ, а Каэдехара бросает короткий взгляд на оставшиеся на столе четыре тайяки,— Пожалуйста, съешь ещё одну, ради меня, я ведь старался,— опускает, что не одну, а все четыре. Блондин устало выдыхает, сглатывая ком, подступивший к горлу, и тянется рукой к тарелке с фруктовыми пирожными, но его останавливают, легко прикасаясь к обревшим мягкость запястьям. — Не стоит, моё сокровище. Позволишь мне самому сделать это?— безусловно, Итэр смущён, но он соглашается. Возможно, это глупый порыв, но он уверен, что каждая звезда на небе, каждая планета, каждая галактика, каждый кусочек всей вселенной с бесчисленным множеством миров говорит ему согласиться. — Х-хорошо... Казуха оказывается рядом слишком быстро, он усаживается на соседний стул, до этого развернув тот, на котором сидел блондин в свою сторону. Конечно, это было всё ещё легко, но то, что тот набрал вес было ощутимо. Что ж, в этом, определённо, нет ничего плохого. В аккуратной руке оказывается тайяки, и, улавливая сладкий запах рядом с собой, Путешественник открывает рот, наслаждаясь расползающимся по языку сладким вкусом. Складывалось ощущение, что, когда ешь с чужих рук, еда вкуснее. Живот отдаёт лёгкой болью в своей наполненности, но такая боль заставляет желать съесть только больше, а позорный клубок возбуждения свернуться внизу живота. — Умница,— одна рука Каэдехары укладывается на верх заполненного животика, едва поглаживая, тем самым словно успокаивая, а вторая подносит к губам блондина ещё одно пирожное, после придерживая, пока тот с аппетитом уплетает его. После каждого тайяки приходится делать небольшие перерывы – слишком уж трудно даются они юноше. И каждый такой перерыв сопровождается приглушёнными выдохами и сбивчивым дыханием, мальчику было тяжело, но при этом так хорошо и так вкусно. Рука Скитальца непрерывно поглаживала натянувшуюся кожу живота, мягко и аккуратно проходясь пальцами и заставляя мурашки волнами бежать по коже. Итэр смыкает губы, как бы говоря, что это всё, что теперь он уж точно больше не может. Казуха же, кажется, заигрался. Но это не значит того, что они закончили, осталось ведь совсем чуть-чуть, всего лишь то половина одного пирожного. — Итэр, прошу тебя, будь хорошим мальчиком,— голос поэта кажется более строгим и слегка даже требовательным, и подобная его сторона только сильнее разжигает интерес и крепче стягивает узел в паху. Юноша ведётся, доедая то, что должен был, и перед тем, как полностью наполненным и удовлетворённым откинуться на спинку стула, он напоследок прошёлся языком по чужим пальцам, ненарочно заставляя щёки Скитальца покрыться румянцем. Они плавятся друг от друга, и никто из них, точно, не против. Путешественник, облокотившись на спинку стула и всё так же удерживая ладошку на наполненном и побаливающем от своей заполненности животике, прикрыл глаза. Кажется, он не сможет встать из-за стола в ближайший час – просто не найдёт в себе сил, пока организм не переварит всё съеденное хотя б немного.