Огненное сердце и ледяные руки

Они решили разделиться. Всех желающих — и тех, у кого на самом-то деле не было выбора — «удариться в религию» и просто посмотреть главный храм — по большей части воспользоваться уникальной возможностью пообщаться с действующим правителем древнего города — чем-то взволнованный, но все еще сохраняющий внешнее спокойствие Дракен вместе с молчаливой монахиней согласились провести в центр города. Профессор, за спиной которого со скучающим лицом стояли Коко вместе с немного сонным Теттой и достающим его возбужденным Ханмой, дал от нетерпения едва ли не подпрыгивающим на месте ученым последние «инструкции по поведению за стенами университета, в особенности важные в городе древних» и двинулся вслед за советником наследного принца, заводя с мужчиной разговор на какую-то отвлечённую тему. Кажется, что-то о видах сплавов для холодного оружия, которые используют жители Космантры. Как только высокая, немного потрепавшаяся в путешествии шляпа-цилиндр и кожаный плащ старшего Шибы скрылись за ближайшим поворотом, ученые, словно маленькие дети, оставленные без присмотра строгих родителей, перекрикивая друг друга бросились врасцепную по узким улочкам древней столицы. Первыми от группки отделились младший механик и наемник, почти не отходящий от него после выздоровления Ханемии. Тора, широко улыбаясь и сверкая горящими от любопытства глазами, схватил довольно тонкую для его рода занятия кисть мужчины и повел его в сторону небольшой лавочки с блестящими золотыми серьгами и пирсингом, чтобы, вероятно, купить парные украшения для себя и блондина. Санзу успел лишь поправить плотную тканевую маску на лице и коротко кивнуть на прощание, молча следуя за своим возбужденным прогулкой по городу древних возлюбленным. Вслед за ними в «экспедицию» ушли и братья Хайтани. Буквально через пятьдесят метров от места, где они попрощались с Казуторой и Харучиё, располагался большой магазин рыболовных снастей и сачков. Как бы клишировано это не было, учитывая его профессиональную, научную деятельность, но Ран очень любил подобные занятия и буквально горел желанием узнать, как именно ловят рыбу живые древние. Впрочем, то, что ловили здешние жители в озёрах, как успел отметить молодой ученый, тяжело было назвать современным словом «рыба». Однако, это лишь сильнее подогревало интерес молодого мужчины к необычным созданиям. Ну, а Риндо просто следовал за братом. Не то, чтобы у него был выбор. Чуть позже, один за другим, с ними распрощались и оставшиеся мужчины. Так Чифую и остался с Инупи наедине. Они быстро переглянулись и, не обговаривая маршрут, просто молча двинулись вперед, следуя вдоль длинной нестройной вереницы маленьких торговых лавок. Видимо, они были на территории базара древних. Было весьма неловко. Мацуно как-то не задумывался об этом до нынешнего момента, но стоило искусствоведу оказаться со стрелком один на один, как он понял одну очень важную вещь. Они с Инуи Сейшу буквально не были знакомы. От слова совсем. До этого мужчины ни разу не оставались наедине. Ни в университете, ни после начала их экспедиции. Да что уж там говорить — даже находясь в компании остальных ученых и принимая активное участие в обсуждении их скорого путешествия, Чифую и Инуи едва ли обращались к друг другу напрямую. Ни одного диалога. Даже пары фраз с момента знакомства в деканате имперского университета. Ни-че-го. Черт, очень неловко. Мацуно в попытках что-то предпринять, нарушить эту неудобную, странную тишину между ними, бросил украдкой растерянный взгляд на своего молчаливого сопровождающего, в надежде, что какая-то деталь костюма старшего наемника поможет завязать хотя бы несложный, повседневный диалог. Что ж, выглядел Инупи хорошо. Блондин раньше не обращал на это внимание, но стрелок был внешне действительно очень красивым, хорошо сложенным симпатичным молодым мужчиной. Однако он отличался от других привлекательных представителей сильного пола. Имперец, например, не походил на того же Рана. Имперский океанолог несмотря на свой еще довольно молодой возраст — к своему стыду Мацуно не помнит точной цифры его возраста — лишь то, что старшему ученому пошел четвертый десяток — был мужчиной импозантным, если не сказать больше. Экстравагантным. Вызывающим. На грани между тихими восхищенными вздохами и молчаливым злобным осуждением со стороны более старших коллег «по цеху» и молодых влюбчивых студенток, изучающих морское дно и его обитателей. Да, республиканец за эти несколько недель смог узнать старшего коллегу гораздо лучше, чем во время первой недолгой встречи в стенах учебного заведения. Теперь он знает, что на самом деле Хайтани очень ответственный и трудолюбивый работник, любознательный и невероятно умный, проницательный ученый. Подметил он и то, что Ран — замечательный и заботливый старший брат для Риндо. Очаровательно любящий своего избранника мужчина. Так некстати республиканцу вспомнилась та душераздирающая сцена скорого после романтичного признания прощания старшего с новоявленным женихом у ворот университета. Дрожащие руки тихо всхлипывающего Нахои, что так отчаянно цеплялись за лацканы походного пиджака Рана, и сгорбленная спина самого океанолога. Мацуно кажется, что он и сейчас может услышать это фантомное нежное «я люблю тебя», что случайно выцепило его любопытные ухо в какофонии нарочито громких — чтобы не смущать пару — перекрикиваний остальных членов команды. Нет, сейчас думать о таком… Чифую вернулся к Сейшу. У него было очень красивое, ладное лицо. Не жеманное или аристократически точеное, каким обладал их главный «донжуан» или именитые богачи Империи. Не походили его строгие черты и на игривые образы горделивого Коко, завлекающего собеседника в очередной интимный разговор своей фальшиво участливой полуулыбкой и приятным бархатным голосом, заставляющим кожу покрываться мурашками. Нет. Оно просто было гармоничным и приятным глазу. В момент опасности хмурились тонкие светлые брови, а во время бессмысленных разговоров в кругу друзей у большого костра изумрудные глаза теплели до мягкой летней зелени, покрытой утренней росой. Прямой нос. И даже шрам не портил… Шрам. Заказное убийство его семьи. Отношения с Коконои. Черт, нет, нельзя! Переключиться, переключиться… Чифую опустил взгляд чуть вниз, скользнув по молочной коже тонкой шеи, наполовину прикрытой поднятым воротом кожаной куртки и пошел дальше. Имперец не был высокого роста. Вероятно, был лишь самую малость выше самих республиканских ученых, что не могли похвастаться лишней парочкой сантиметровой из-за не самых завидных генов своих прародителей-древних. Однако Инупи вовсе не казался маленьким. Его торс, относительно длины ног, был средней, едва ли не идеальной длины и хорошо сложен благодаря многочисленным тренировкам и долголетней службе в… Где?! В компании наемных убийц? В какой-нибудь мафиозной группе зачистки?! Младший прикусывает губу. Его взор против воли опускается вниз. Каблуки. Шикарный черные лакированные шпильки с красной подошвой. Эта история… Все, он не может терпеть! — За что ты так с ним?! — формулировкой невольно вырвавшегося из собственных уст вопроса он удивляет не только себя, но и впервые с начала их недолгой прогулки обратившего на учёного внимательный взгляд мужчины. Инупи чуть приподнимает в недоумении светлые брови и склоняет голову на правый бок, молчаливо требуя пояснения такого странного начала беседы. Его рука машинально ложится на кожаную кобуру небольшого сверкающего стальным корпусом пистолета, закреплённого на тонком поясе походных штанов. Он уже знает, что пожалеет об этом, сильно пожалеет, но… — Я говорю про Коко. Ваши отношения: эти глупые споры и тихие переглядки, когда вы думаете, что никто не смотрит. Ты же знаешь, что он… Его тут же перебивают: — Что-то я не припомню, чтобы просил чужого совета, господин ученый… — казалось, стоило старшему только услышать заветное имя из уст взволнованного республиканца, как атмосфера вокруг них вдруг переменилась. Голос наемника в момент опустился до свистящего яростного шепота. Повеяло холодом. Опасностью. Чифую машинально сделал небольшой шаг в сторону, но продолжил с прежней уверенностью: — Я знаю, что нет. А ещё я знаю, что он, даже если не… Не показывает этого, Коко страдает, и… — Чифую едва успевает сделать крошечный вдох, как на его горле смыкается крепкая, жилистая рука Сейшу. Зрачок от страха уменьшается до крохотной черной точки, заставляя глаза напуганного ученого буквально светиться изумрудным блеском. Мацуно дрожит от сковавшего все тело ужаса и начинающей саднить от натяжения кожи, но не отводит напряженный взор от чужого озлобленного лица. Инупи буквально горит от не сдерживаемого гнева, но голос его поразительно спокоен: — Насколько я осведомлен, специальность республиканского ученого Чифую Мацуно, входящего в исследовательскую группу, — это история искусств древних народов. Возможно, какая-то степень в океанологии. Не чета одному из Хайтани, но все же. Так позволь мне задать тебе не скромный вопрос: с чего ты решил, что так же хорош в психологии человеческих эмоций, как в разборе смысла древних картин и настенных фресок? Или, может, я просил озвучить твое мнение по поводу наших с Коконои отношений? Он просил тебя? Сомневаюсь. — мужчина резко отпускает ученого, едва не роняя его ослабевшее тело на пол, и быстрым шагом уходит в небольшой узкий переулок между ближайшими домами, подальше от начинающей собираться любопытной толпы. Заинтересованные, мелькающие то тут, то там обсидианы древних заставляют волосы на затылке вставать дыбом. Рука вновь оказывается на поясной кобуре. Блондин уже было вздохнул с облегчением, да только стоило фигуре наемника зайти за угол невысокого двухэтажного домика, как в руку вцепился настойчивый Мацуно. Ученый все еще дрожит, незаметно поглаживая переднюю часть ноющей шеи, на которой уже начало появляться синее пятно, но в глазах неумолимое желание. Желание добиться от него правды во что бы то не встало. Инупи виновато поджимает губы. Он ненадолго прикрывает глаза, стискивая зубы от досады. Делает глубокий вдох, а после переводит свой взгляд обратно к выжидающему Чифую, на удивление осторожно высвобождая свою ладонь из чужой неуверенной хватки. Голос все еще строгий и ровный, но без следа былой ярости: — У тебя пять минут и не секундой больше. Первые десять из них республиканский ученый неблагоразумно тратит на то, чтобы просто таращиться на стрелка в удивлении его внезапной странной покорности. А после начинает свою пронзительную речь. По-другому такой эмоциональный рассказ и не назовешь. Начинает сбивчиво рассказывать о своих первых впечатлениях после встречи с Коко в комнате совещаний. Как бесил республиканца странный, заносчивый имперский оценщик из исследовательской команды. Как хотелось дать ему хорошенький подзатыльник за каждую неуместную флиртующую нотку в серьезном диалоге, за каждое легкое касание изящной, увешанной сверкающими перстнями ладони на открытом участке кожи: не было в его жизни до этого момента такой раздражающей личности, как Коконои Хаджиме. Однако все изменилось. Он продолжает рассказ их погружением на морское дно. С содроганием, игнорируя мимолетное сожаление и сострадание на чужом напряженном лице, вспоминает, как тяжело было оправиться от пережитого в маленькой эвакуационной подлодке, захваченной металлическими щупальцами; как красный взор механического чудища преследовал его в кошмарах, заставляя переживать этот ужас снова и снова. Скрючиваться в болезненных судорогах в одинокой «палате» на окраине лагере каждую ночь, скрывая приступы от экспедиционного врача и редких посетителей. И как неожиданно для Чифую было внезапно обнаружить на своей похудевший талии не привычные заигрывающие поглаживания, а подбадривающие, мягкие похлопывания от обеспокоенного Коконои. Внимание, участие и нежную молчаливую заботу. А потом тот странный, чувственный разговор в кузове небольшого грузовика. Тихие, срывающимся от отчаянья голосом робкие признания старшего. «Так сильно люблю. Любил, люблю и буду любить. Только он. Его одного». И все это о нем — об Инуи. А после странные тихие поцелуи. Не страсть и не желание — скромная надежда безумно одинокого уставшего от чужой отстранённости мужчины. Хоть так, хоть такие крохи, даже если из сострадания — лишь бы почувствовать, наконец-то, ответное тепло. Инупи терпеливо ждет конца чужого рассказа, а когда Мацуно заканчивает говорить, пытаясь отдышаться от беспрерывного потока собственных откровений, терзающих еще по-юношески наивную, отзывчивую душу молодого мужчины, отворачивается и уходит вперед, еле слышно прошептав напоследок: — Я тебя услышал. Чифую машинально кивает и лишь смотрит вслед, не решаясь идти за ним: давая время все обдумать. Остальное за ним и Коко.

***

Шиба впервые за долгое время испытывал это чувство. Детское нетерпеливое возбуждение и волнение перед встречей с чем-то таинственным, неизвестным. Далеком туманном будущем или тем, что скрывалось за ближайшим поворотом. Невидимым, но ощущаемом каждой клеточкой трепещущего уже не молодого тела. Они с королевским советником поднимались по лестнице, ведущей к вратам в центральный храм — направлялись на встречу с главой духовенства Затерянной Столицы. С действующим правителем считавшегося не существующим города. От волнения слегка покалывало даже кончики огрубевших и давно потерявших свою чувствительность из-за долгих тренировок с клинками пальцев. Впереди шли он и Кен, позади малая часть его «детского сада». Небольшую нестройную вереницу ученых замыкала молодая служительница храма, все также продолжающая хранить молчание несмотря на любопытный взгляд врача из-за плеча и флиртующие улыбки скучающего оценщика. Кажется, она просто не обращала на них внимание. Спустя пятнадцать минут они наконец оказались на вершине лестницы. Шиба с неудовольствием для себя отметил, что пятый десяток и долгая военная служба оставили свой отпечаток на его теле. Уставшие мышцы после долгого подъема неприятно тянуло, а по затылку, прячась за воротником кожаного плаща, текли редкие капельки соленого пота. Ныли старые шрамы. Его тело уже не так молодо и подвижно, как в те времена, когда на раскопки они дружной группкой бездарей-первокурсников добрались, проходя пешком десятки километров. А сейчас…? Наверное, это его последняя экспедиция… Профессор незаметно для других грустно усмехнулся. Если они вообще вернутся… Так некстати вспомнились лица солдатов и ученых, взошедших по трапу на борт их подводного корабля несколько недель назад. В груди неприятно кольнуло. Профессор помнит каждого. Многих из них он знал лично, с некоторыми несколько десятков лет назад служил в одной роте, защищая границы их любимой страны от нападения озлобленных дикарей с Южных Островов. Иногда они с друзьями по оружию собирались тем составом поздно вечером в одном из баров на окраине города за бокалом бренди и дорогой сигарой, с горькой тоской и поджатыми губами вспоминая бесконечный грохот пороха и отчаянные крики, смотрящих в глаза смерти сослуживцев. В этот раз… Красные предупреждающие огни на стенах, громкий скрип гнущегося под давлением тысячи тон воды железа и безжалостные морские путы, утянувшие на дно грешные души искателей приключений. Теперь он будет оплакивать и их тоже. Из мрачных мыслей его вывел громкий стук гранитной двери, которую с невероятной лёгкостью перед ними открыла все та же молчаливая служительница. Шиба едва не разинул рот от удивления. Какой же силой обладают древние на самом деле?! Если такую тяжелую гранитную дверь высотой в целый двухэтажный дом, едва потянув на себя одной рукой, открыла хрупкая юная дева, то какая же сила подвластна правителям, способным обращаться огромными огнедышащими драконами? Он нервно выдохнул и поправив головной убор, чуть съехавший на широкий лоб, двинулся за Рюгуджи. По пути к покоям Изаны мужчины прошли мимо молельного зала. Они ненадолго остановились рядом с высокими, узкими окнами, соединяющими коридор и большую молельню. Это было великолепно. Дело было не только в масштабе. Да, размер комнаты для обращения к Богу действительно вызывал благоговейный страх и трепет перед величием архитектуры древних народов. Мощные столбы казалось бесконечно длинных белоснежных колонн, стремящихся в небеса. Большие каменные статуи раскаивающихся грешных, преклонивших колени перед алтарем, на котором возвышался величественный золотой дракон. Могучее создание лениво раскинуло свое длинное тело на каменном постаменте, оставив свисать небольшую, кажущуюся почти настоящей — настолько было велико мастерство скульптора — пушистую кисточку на конце хвоста свисать с краеугольного камня. Изящные когтистые лапы животного были скрещены и прижаты к мощному чешуйчатому телу. Обманчивый покой длинной, изрытой клыками морды рассеивался при взгляде на его глаза — длинные, раскосые, вырезанные мастером из пылающего рубина. На секунду показалось, что его мудрый, всезнающий взгляд обращен прямо к нему — нарушителю покоя дорогого его сердцу города. Шиба нервно передернул широкими плечами и сделал шаг чуть в сторону, заставив маленький лучик света, спрятавшийся в крупном драгоценном камне, поменять свое положение: так и дракон «отвел» свой взор. Тайджу обратился к королевскому секретарю: — Почему сейчас зал пуст? Кен на секунду перевел взгляд на задумчивого профессора, а после вновь вернул его статуе, склонив голову в почтении перед своим Божеством: — Потому что полдень — час, когда молятся короли. Он слегка качнул головой в сторону следующих комнат и двинулся вперед. Служанка за ним. Ученые тоже, не отставая, поспешили следом. Они направились в зал для приема. По пути им встретилось лишь несколько пожилых прислужниц храма и, вероятно, работников кухни в полупрозрачных передниках поверх просторных белоснежных туник, несущих на своих плечах ящики с диковинными фруктами. Храм действительно был почти пуст. Когда ученые во главе с советником наконец дошли до приемной, сопровождавшая их все это время женщина сложила руки в широкий круг, опустив голову, низко поклонилась им и также тихо покинула группу пришедших из чужих земель путников. Тонким шлейфом ее силуэт сопровождал еле уловимый запах церковных свеч, ладана и тихий звон золотых цепочек, скрытых плотной тканью скромного одеяния послушницы. Кен подошел к двери и три раза ударил висящем на ней стальным кольцом. По коридору будто прошёлся раскат грома. Он эхом отразился от каменных стен, а потом исчез, растворившись в безмолвной тишине храма. Ученые замерли в томительном ожидании. Дверь перед ними открыл уже знакомый мужчина. «Это, вероятно, — подумал Шиба, — была правая рука Изаны. Именно он стоял во время того странного обряда рядом с правителем». Если так подумать, они так и не узнали, что произошло тогда на площади. Да и накануне вечером: ученые как будто просто решили дать себе передышку от безумной гонки со смертью в стенах лабиринта и веселились вместе с древними. Громкие удары барабанов, песни на непонятном языке и… Голос древнего, нарушивший его хаотичный поток мыслей, был на удивление хриплым и немного рассеянным, словно мужчину только что оторвали от чего-то важного: — Его величество ожидал вас. Вы можете зайти. Профессор пропустил своих подопечных вперед, а после зашел сам. Он мельком взглянул назад и нахмурил в недоумении начинающие седеть на концах брови: в этот раз молчаливая фигура Кена осталась стоять за порогом королевских покоев. Он чуть склонил голову, как при прощании сделала монахиня, и закрыл на за ними тяжелые двери. Глухой удар камня о камень, после — тишина. Советник отошел к трону на небольшом постаменте, находящемся в конце залы. Он встал позади него и отвернулся от них, обратив свой рассеянный взор в окно. Весь его облик говорил об отречённости мужчины. Младшие ученые несмело переглянулись и двинулись в другую сторону — к месту, где сидел правитель. Сейчас Изана мало чем походил на главу государства. Да, мужчина выглядел все также великолепно, как в их первый день в древнем городе. В этот раз по загорелой шоколадной коже струился тончайший в тон глазам владельца лиловый шелк, обманчиво игривый и завлекающий. Позволяющий увидеть легкие, размытые очертания изящного тела молодого правителя. На тонких запястьях было несколько крупных, увесистых браслетов с искусной резьбой, изображающей извивающееся тело молодого дракона. Такую же форму повторяли и золотые серьги. Каждая складочка и маленький драгоценный камень, украшающий его облик, кричали о власти и могуществе сидящего перед ними мужчины. Но его лицо, его поза… Изана устало сгорбившись сидел за прядильным станком. Он был не очень высок — край его едва достигал талии блондина. Вырезан из какой-то породы красного дерева. Но кроме этого практически ничем не отличался от того, что используют их современники в маленьких деревнях на окраинах континента. Инструмент обычных сельских ремесленников, за которым сидел правитель древнего города. Самое могущественное — Шиба был в этом уверен — из ныне живущих существ сейчас аккуратно подбивало деревянной палочкой законченный ряд и потуже затягивало нити, чтобы начать следующий. Просто в голове не укладывалось. Не поворачивая головы, священник тихо произнес: — В ногах правды нет. Прошу вас, присаживайтесь. — вновь тихий стук тонкой деревянной палочки. Нити между тонких музыкальных пальцев натягиваются сильнее. Ученые растерянно осматривают комнату и только сейчас замечают несколько стульев, расположенных вдоль соседней с ними стены. Красивые, с тонкой резьбой на верху узких округлых спинок. Коко на выдохе срывающимся от восхищения голосом произносит: «Слоновая кость…» Они аккуратно передвигают их к месту, где сидит мужчина, ставя от него чуть поодаль: чтобы хорошо слышать слова древнего, но ни в коем случае не нарушать его личное пространство. Где-то в конце комнаты слышится недовольный тихий хмык. Мужчина вздыхает про себя: конечно, за ними наблюдают. Однако же, когда профессор мельком смотрит в сторону, где стоит советник государя, на ответный взгляд не наталкивается: взор брюнета все также обращен к пейзажу за окном. Наконец Изана поворачивается к ним. Он устало потирает правой ладонью затылок, покрытый нежным лиловым шелком, точно повторяющим изящные очертания и изгибы фигуры хозяина, и тихо выдыхает, после чего натягивает на лицо скромную приветливую улыбку. Она не услужливая и с вежливой не имеет ничего общего — честная и открытая. И почему-то именно этот факт — честность и дружелюбие со стороны человека, обладающего бесконечной власть и силой — удивляет и завораживает исследователя больше, чем высокие белые башни построек Затерянной Столицы и золотая статуя древнего Бога, возвышающаяся над каменными «молящимися» в большом зале. Чувствуя неожиданный прилив уверенности, он начинает разговор: — Мы очень благодарны, что вы нашли для нас время, Ваше Величество. Для нас это честь — увидеться с вами. — его подчиненные вслед за Шибой склоняют головы в знак уважения и глубокой признательности. Блондин поднимает свой пронзительный взгляд и смотрит в прямо в глаза Тайджу. На лице правителя появляется беззлобная подразнивающая ухмылка: — Я живу на этом свете уже больше семи тысяч лет. Занял престол несколько тысячелетий назад. Неужели вы думаете, что я, слушая каждый день прошения моих подданных, не смог бы уделить несколько часов и вам, проделавшим такой долгий путь ради того, чтобы посетить наш город? Немая сцена. На лице опытных, видавшее всякое за свою профессиональную карьеру учёных появляется по-детски глупое осоловелое выражение лица. Они едва ли не синхронно хлопают глазами, заставляя древнего пустить короткий смешок, который прячется в складках широкого рукава одеяния Изаны. Достаточно смелости задать волнующий вопрос оказывается только у Коко: — Простите за грубость, но не могли бы вы, пожалуйста, повторить? Вам правда семь тысяч лет? У вас какое-то особенное летоисчисление? — блондин смотрит в их сторону и задумчиво хмурится, но через несколько секунд возвращает свой взгляд: — Насколько я знаю, у фароксов отсчет лет ведется со дня рождения водного дракона — их хранителя. Мы ведем календарь со дня появления на свет его брата-близнеца — повелителя огня. Значит, наши даты должны совпадать. В этот раз неожиданную инициативу проявляет судовой врач. Он поправляет свои очки, пододвигая их ближе к переносице, и, не сводя с лица напротив цепкого взгляда, спрашивает: — Значит, вам семь тысяч календарных лет? — Изана кивает в согласии. Тогда, немедля, врач задает следующий вопрос: — Что позволяет вам так долго жить? Блондин готовится ответить, но его перебивает голос, доносящийся из конца зала. Советник, потеряв интерес к происходящему за окном, направляется в их сторону. Каждый шаг отражается эхом в просторном зале: — То же, что дает силу и вам, чужие. Голос Ханмы, выбивающийся из общей атмосферы подчинения и преклонения, преувеличенно бодро и весело отвечает: — Однако же, уважаемый, у нас нет совершенно никаких, как вы говорите, «сил». — длинные узловатые пальцы показывают в воздухе кавычки и возвращаются на выпирающие, обтянутые тканью походных брюк колени. — Едва ли мы сможем сделать даже десятую долю того, что делаете вы. Посмотрите на входную дверь. Мы сможем открыть ее только все вместе. Как же нам повезло, что нас сопровождала такая милая и добрая женщина, что не отказала в помощи бедным выходцам из чужих земель! Почти беспомощным в сравнении с ее народом! — под конец его голос звучал по-театральному жалобно и грустно. Он поднес к лицу правую ладонь и смахнул невидимую слезу. Даже несмотря на его бодрость и привычную игривость в разговоре, было видно, что упоминание возраста древних вывело мужчину из состояния равновесия. Если говорить честно, они все были шокированы. Изана же не разделяет чужого «веселья». Голос правителя сквозит напряженным и настороженным недоумением: — Силу народу дает ее правитель. Что случилось с вашим драконом-хранителем? Вы же наследники фароксов, поклоняющихся каплям росы и морским штормам. В этот раз ответил профессор: — Ваше Величество, вам может показаться это странным, но у нас главой государства является человек, которого избирает народ: нет ни Хранителя, ни Бога. По крайней мере в вашем понимании. Нынешние жители территорий, которые населяли некогда фароксы, как и другие современные народы, воспринимают веру в Божественного покровителя, как… как глупость. — на загорелом лице вместо недоумения появляется оскорбленное раздражение. Аметисты метают молнии. Шиба на секунду сбивается, но продолжает. — Я… Мы ни в коем случае не хотим вас оскорбить, Ваше Величество. Просто никого, кто мог бы быть хотя бы отдаленно похожим на Божество, не видели по крайней мере тысячи лет — никаких упоминаний в исторических источниках. Теперь и лицо Изаны выражает недоумение: — Сколько лет живут люди в вашем мире? — Шиба горько улыбается: — В среднем тело теряет свою силу на шестом-седьмом десятке. Долгожителями сейчас считают тех, кто дожил до девяноста-ста лет. Но в этом возрасте мы становимся практически не подвижными и до смешного слабыми. Древний молчит несколько минут, а потом обращается к своему помощнику: — Какучо, пожалуйста, отведи наших дорогих гостей в комнату ожидания. Я хотел бы переговорить с господином профессором наедине. — недовольство этой просьбой на лице послушника храма не разглядел бы разве что слепой. Ученые такими не были, а потому просто молча последовали за мужчиной на выход, стараясь не привлекать к себе его внимание. Когда дверь за ними захлопнулась, правитель вновь перевел на него свой взгляд. Он был немного рассеянным, даже сбитым с толку, но вновь дружелюбно улыбался, поэтому Тайджу просто терпеливо ждал следующих слов государя. Однако тот удивляет его. Наследник драконьей крови сдвигается ближе к краю скамейки станка и мягко похлопывает справа от себя. Странное почти не позволительное для человека его статуса доверие, но оно тем не менее импонирует профессору. Мужчина встает со слишком узкого для него стула, и, недовольно хмыкнув на больную спину, садится рядом со священником. Это так странно и абсурдно, но… Шиба уже устал удивляться происходящему в этой экспедиции. Он уже слишком стар для этого. Ха, слишком стар, надо же! Уместно ли думать так, когда рядом с ним сидел древний, которому буквально шло восьмое тысячелетие от роду? Изана вновь берет в руки несколько нитей и аккуратную деревянную лапку. Патриарх возвращает свое внимание полотну, но обращается к профессору. Голос его звучит немного неуверенно и робко. Блондин удивляет его своим вопросом: —Скажите, а какого это… Жить всего сто лет? Тайджу хмыкает, уловив в голосе мужчины почти детское любопытство и непосредственность, но все равно всерьез задумается над вопросом. Его речь скорее похожа на мысли вслух, чем на обдуманный ответ: — Как не странно, это воодушевляет. Конечно, есть люди, которые хотели бы продлить свою жизнь еще на несколько десятков, может быть даже сотен лет. Есть и те, кто пытаются это осуществить. Однако… Хм. Жить так мало — одновременно и удручает, и заставляет по-настоящему ценить эту жизнь. Мы не откладываем на потом то, что хотим сделать. Для нас не существует никакого «потом». Быть человеком, значит — ценить жизнь. Любить настоящее. Быть в моменте и радоваться тому, что тебя окружает. Ценить мимолетное счастье. Изана кивает, а его губы растягиваются в удовлетворенной улыбке: — Я рад: значит, вас можно назвать действительно счастливыми людьми. — профессор согласно кивает. Блондин решает продолжить диалог. Вот только голос его приобретает удручённое звучание. Опускается почти до шепота: — Я бы тоже хотел прожить такую жизнь. Профессор каким-то образом понимает, что сейчас древний говорит с ним о чем-то очень личном. Возможно, о том, о чем не мог поговорить с такими же живущими тысячи лет древними. Что-то, что можно рассказать только незнакомцу. И как-то вдруг сразу забывается, что государю минуло семь тысяч лет. Сейчас перед ним сидит растерянный, поникший юноша. Шиба по-отечески кладет большую грубую ладонь на хрупкое плечо и, чуть сжав, участливо спрашивает: — А сейчас вы не счастливы, Ваше Величество? Изана после его вопроса вдруг испуганно оборачивается по сторонам, словно мальчишка, пойманный за руку рядом с разбитой вазой, а после уязвлённо пожимает узкими плечами и тихо шепчет: — Я не свободен. Тайджу заглядывает ему в глаза: — Для вас бессмертие — это оковы? — Изана удивленно хлопает глаза, а потом хрипло смеется. Вот только смех этот не радостный. Тихий и исподтишка: — Мы вовсе не бессмертны, господин профессор. И… нет. Я говорил не про прожитые годы. — он переводит свой взгляд наверх, заставляя обратить туда свой взор и имперца. Крохотные драгоценные капельки-алмазы, свисающие с тонких цепочек в самом центре золотой тиары. Корона. Трон. Правление. Изана, услышав понимающий хмык профессора, глубоко вздыхает: — Сейчас я занимаю этот трон. Но когда придет время, когда… огонь дедушки погаснет, солнце взойдет для меня: я приму эту ношу и навсегда сменю свое обличие, заняв место Хранителя-стражника на горе Вечности, а правление в стенах города ляжет на плечи моего младшего брата и его слуг. Шиба уже знает ответ, но зачем-то уточняет: — И вы больше никогда не сойдете вниз, как бы вам не было одиноко и больно вдали от близких. Блондин не отвечает — возвращает свое внимание полотну: — Посмотрите сюда, господин. — Шиба слушается и переводит взгляд вперед, наконец обращая внимание на нити, натянутые на станке. Золото. Чистейшие золотые нити, сплетающиеся в роскошное сверкающее полотно. Могучая сила, роскошество и вечность, заключенные в материальном. Он скользнул взглядом дальше. Полотно тянулось от станка к стене, потому к потолку, игриво обвивая своим длинным тело все пространство. У него перехватывает дыхание. Вопрос на резком выдохе: — Что это? — древний молчит несколько минут, но на его лицо наконец возвращаются краски и то тихое удовлетворение, что встретило их в самом начале: — Мой народ и те, кто остался в моем доме. Наша история. — он любовно оглаживает загорелыми пальцами края деревянной рамы. Внимательный взгляд Шибы скользит по идеальному полотну и вдруг останавливается совсем рядом с концом. Такой же толщены, и все же слегка выделяется — глаз мужчины замечает в объятиях золотых сплетений серебряную скромницу. — Почему серебро? — Цвет трастов. — Изана чуть наклоняет голову вбок. Тайджу насторожился: серебряная нить была у самой кромки — вплетена сегодня. Он чувствует, как холодеют руки: — Это люди, которые не покидали и никогда не покинут Космантры, да? — Изана очевидно улавливает то, как поменялась атмосфера. Он машинально подбивает рукой, которой держит деревянную палочку, предыдущий ряд чуть сильнее нужного: — Никто не будет держать вас здесь насильно. Но он сам просто не захочет уходить. Профессор сжимает руки в кулаки: — Почему вы так думаете? — Потому что здесь находится мой брат. Хотите вы этого или нет, он его половина: настоящее и будущее. Эта магия старше вас. Старше меня. Любовь живет в этом мире с момента его рождения, и нет ничего сильнее ее воли. Шиба хмурится, но молчит. Все наконец проясняется. И странное прозвище на языке древних, которое ни одни из них не знает. И то, с каким трепетом вез на себе в животном облачении принц республиканского лингвиста. И та церемония. Серьги. Все это… Теперь он понял. Тайджу медленно встает, кланяется монарху и уходит, более не проронив ни слова.