Огненное сердце и ледяные руки

Главная торговая улица поражает воображение даже рано утром в будничный день. Наследный принц, игриво сверкнув ухмылкой перед растерянными слугами дворца, схватил растерянного иностранца под локоть и повел его в центр города. Занял времени их путь на удивление больше, чем ожидалось: длинная лестница, ведущая к вратам во дворец младшего правителя, ощущалась таковой даже при спуске. Всё, что успел схватить лингвист перед выходом, — это свою дорожную холщовую сумку, в которой покоились несколько маленьких простых карандашей, небольшой блокнот на крупной спирали и дневник древнего, изрядно потрепанный за время их нелегкого путешествия. Ненадолго молодого мужчину одолело какое-то странное чувство. От их приезда в Столицу не прошло и пары месяцев, а по ощущениям, словно бы несколько лет, если не десятилетий. Словно та жизнь даже не была их собственной. Все те долгие часы в далекие годы совместного студенчества, что парни вдвоем проводили в университетской библиотеке, почти засыпая над расплывавшимися перед глазами от усталости конспектами. Те немногие почти ненужные пары, которые они прогуливали, чтобы посвятить больше времени скорой выпускной работе на магистратуре. И даже после… Сейчас каждая чашка того крепкого ароматного кофе, которое лично для них заваривал старый ворчливый ректор, казалась легкой призрачной дымкой, случайно всплывшего в памяти сна. Дино. Их любимый ворчливый старик, заменивший внезапно осиротевшим парням отца. Каждый подзатыльник свёрнутой в трубочку курсовой от нерадивого выпускника, сдающего все долги в последний момент трясущимися от волнения руками. Каждая редкая ухмылка и выцветшая от времени и местами порванная старая газета, на развороте которой в черно-белом цвете красовалось загорелое тело крепкого спортсмена, что под тяжестью нескольких десятков лет сгорбил могучие плечи. Ведь если бы не он, они бы так и сидели в небольшой комнате деканата, переводя очередные короткие записи с немногочисленных скрижалей, оставшихся после небольших раскопок их университетских геологов и писали бы новые планы ведение пар для будущих студентов следующего года. Но нет, старик уперся и выбил им двоим место в лучшей команде исследователей древностей всего континента. Дал отеческое напутствие и отправил покорять большую Землю. Там они познакомились со столькими замечательными людьми. Ханагаки с улыбкой вспоминает пирон беспокойного столичного вокзала, где впервые среди силуэтов случайных прохожих увидел длинное страусовое перо на шляпе с широкими полями и дерзкую ухмылку строгой главы библиотеки. Её звонкий смех, слышный даже сквозь громкий стук капель и чертыханья Ханмы, в темноте не увидевшего большой лужи. Помнит молодой мужчина и кабинет деканата столичного университета, где впервые встретил своих будущих коллег. Где тогда ещё совсем незнакомые, но уже интересные, цепляющие любопытный взгляд молодые люди буквально затащили — каждый своей ладонью, притягивая шокированного ученного — в свою группу двух отчаянных республиканцев. Потом кинолента воспоминаний показывает ему убранство небольшой кофейни, где на входе первым, за что цеплялся внимательный взгляд на протяжении нескольких недель были голубые, похожие на сахарную вату, кудри всегда хмурого, но бесконечно доброго парня-баристы. Такие же мягкие забавные кудряшки уже розового цвета были у его старшего брата-близнеца — жениха экстравагантного молодого океанолога из команды. Вдвоем эта парочка была просто невыносима… Хорошо лингвист помнит и посещение ателье, где встретил ещё двух замечательных, очень интересных, преданных делу друзей. Тот, кто встретил их у главного входа, теперь ассоциировался со стандартным швейным набором и небольшой зеленой пуховкой с английскими булавками, покоящейся на жилистом запястье. А второй стал олицетворением эксцентричного слова «контраст»: чего стоили одни ботинки от разных пар и самодельный плащ с меховой отделкой, покоящийся на широких плечах. Всё это было там — в Столице. В мире современных технологий, эпатажной моды и паровых машин. А сейчас они в Космантре. Месте, чье существование было чудом и долгие-долгие столетия считалось выдумкой людей с богатым воображением и больными фантазиями. Многих бедолаг, рассказывающих о ней, и вовсе — клеймили безумцами, сажая в небезызвестные учреждения с решеткой на окнах. Сейчас книга, находящаяся в его сумке, не кажется такой необыкновенной, как в первый день их «знакомства» — когда пораженный лингвист увидел чудо древней письменности на столе ректора. Да, это все ещё кладезь интереснейшей информации о жизни древних, их культуре, да только… Тяжело с таким же трепетным и слепым восхищением относиться к витиеватым буквам, написанным киноварью на пожелтевших от времени страницах, когда тебя буквально окружают тянущиеся ввысь белоснежные башни величественного храма древнего народа… Живого древнего народа. — Тебя что-то тревожит? — лицо напротив выглядит взволновано, если не сказать обеспокоенно. Такемичи на секунду теряется: обсидианы принца находятся в нескольких сантиметрах от его лица. Юноша неловко потирает вспотевшую шею и отодвигается чуть в сторону, краснея, когда случайно замечает любопытные взгляды первых прохожих, с утра пораньше перебирающих наливные бока спелых диковинных фруктов на рыночных прилавках. — Я… Я просто немного растерян. Наверное… — Растерян? Почему? Что за тяжелые думы могут тревожить твою голову с утра пораньше? — когда брюнет, словно маленькое любопытное животное, наклонят голову чуть вбок, несколько плетенных нитей, спускающихся с тонкого золотого обруча, служащего будничной тиарой, издают тихий мелодичный звон. Тот самый звук. — Да, просто… — Ханагаки медленно обвел задумчивым взглядом лицо древнего перед ним. Такие же, как у самого Такемичи черные волосы. Крепкие, но изящные жилистые запястья, пленяющие взгляд невольных наблюдателей. Чарующий обсидиановый взор. Он был похож на него — такой же человек. И тем не менее… Тот нетерпеливый животный жар, что вырывался из крепкой обнаженной груди молодого мужчины, та таинственная сила и непоколебимая власть, что проглядывались в янтарных очах наследника престола, сменившего облик мифического зверя из легенд и сказок на человеческий — всё это возводило между ними толстую, непробиваемую стену. Стену высотой в тысячи лет жизни старшего. В историю и наследие целого государства, долгие сотни лет сокрытого под землей от злых умыслов своих врагов. — Я, наверное, впервые в жизни не знаю, чего хочу… — робко и неуверенно наконец признается ученый. Сами того не заметив, мужчины вышли с базара и зашли в тихую гавань на окраине. Сано задумчиво мычит и машинально берет его за руку. Нежно поглаживает кончиками пальцев светлую, молочную кожу и аккуратно тянет на себя, более не говоря ученому ни слова. Они идут долго. Так долго, что республиканец почти забывает об их странном, словно бы незавершенном разговоре. Какое-то время юноши молча продолжают путь, пока внезапно старший не останавливается. Они проходят ещё несколько шагов и оказываются у небольшого грота, спрятанного в тени высоких раскидистых деревьев, напоминающих исследователю скромные невысокие ивы, растущие в их университетском саду в родной Республике. Однако у здешних зеленых красавиц листья ярче, а «стан» ровнее — величественнее. Может, это и есть предки современных деревьев? Наверное, Нахоя с радостью бы провел кучу исследований и осмотрел бы каждый листик, если бы была возможность. Возможно, им стоило взять его с собой. Но кто же знал, что они обнаружат не древние обломки и захоронения, а настоящий процветающий город древних? Из собственных мыслей Ханагаки возвращает спутник. Принц неожиданно поворачивается к нему спиной и молчит несколько минут, после чего тихо, немного неуверенно спрашивает: — Рухи, ты доверяешь мне? Такемичи поначалу теряется. Невольно повторяет вопрос в своей голове. Каким бы серьезным и интимным он не был, у учёного не было поводов для отказа. — Доверяю, Ваше Высочество. Древний снова широко улыбается и начинает медленно снимать все свои украшения, складывая золотые цепи на небольшой валун рядом с входом в пещеру. Когда наследный принц заканчивает, на бедрах мужчины остается только белоснежный, полупрозрачный схенти, всё ещё плотно облегающий крепкое поджарое тело молодого дракона. Пока Ханагаки растерянно смотрит на старшего, тот, не стесняясь, сам принимается снимать лишнюю одежду с нерасторопного иностранца. Брюнет выходит из оцепенения, когда под ловкими умелыми пальцами древнего хлопковая рубашка быстро скатывается вниз, повисая на похудевших за время путешествия руках. — М-Манджиро, что ты делаешь? З-зачем нужно раздеваться? — он машинально прикрывает обнажившуюся грудь. Да, и он, и принц — оба мужчины, но у Ханагаки никогда не было привычки внезапно оголяться на улице, где в любой момент тебя могут увидеть посторонние! Драконий принц же в ответ смотрит на него, как на несмышлёного ребенка: — Потому что мы с тобой пришли к Зеркальному озеру. Это одно из главных священных мест Томана, куда приходят наследники престола, чтобы духовно соединиться со своими Рухи. Туда нельзя заходить с покрытым телом — это будет значить, что тебе есть что скрывать от связанного с тобой и праотцов. Так можно оскорбить наших предков. Предков древних? В случае с Манджиро… Былых королей?! Республиканец неловко потирает оголившиеся предплечья: — Значит, мне в любом случае нельзя заходить туда, верно? Я же не член королевской семьи. Тогда зачем же… Манджиро нетерпеливо тянет его на себя и возбужденно продолжает стягивать лишнюю одежду, не обращая внимание на слабые протесты всё ещё смущенного такими действиями ученого: — Только тебе и можно! Ведь это ты — мой драгоценный Рухи! Знал бы ты, как долго я тебя ждал! Я… Древние приходили сюда, что отыскать свою вторую половинку — благословлённые предками встречались с ними во снах. А после… Такемичи вдруг вспомнил свой сон. Тот далекий, уже практически забывшийся сон, что он увидел в кристальной пещере, когда впервые столкнулся с янтарным взором. Мириады сверкающих звезд, светившихся в бескрайнем небе и отражавшихся в ровной водной глади, по которой он ступал так легко и плавно, словно сам был Богом, пришедшим из другого мира. Он думал, что это всего лишь его воображение. А потом, когда впервые почувствовал жар драконьего тела, там, повиснув в воздухе над смертельно острыми сталагмитами, увидел, как переливается волшебная иссиня-черная чешуя, был просто поражен. Пленен чудесным мифическим зверем так сильно, что забыл про всякие сны, не передавшие даже сотой доли той нечеловеческой красоты и величия сказочного создания. Неужели тогда… — …а теперь, когда мы завершили обряд, ты сможешь войти вместе со мной! В себя мужчина приходит, когда на нем остается только шорты от нижнего белья. Прохладный утренний ветерок оглаживает худое тело, по спине пробегает маленькая стая игривых мурашек, теряясь в чернильных локонах на затылке. Такемичи неловко переступает через бесформенную кучу вещей, в которую превратилась его одежда, и идет вслед за воодушевленным принцем. Древний идет спиной вперед и ни на секунду не сводит с него внимательных глаз. Когда мужчины входят внутрь, каждый звук начинает звучать громче, отражаясь от высоких скалистых сводов таинственной пещеры. Ноги, погрузившиеся в прохладную воду, с опаской ступают по неровному, каменистому дну. Чем дальше они идут, тем хуже Такемичи видит своего провожатого. В какой-то момент, когда даже силуэт драконьего принца перед ним становится размытым и тусклым, а прохладная вода оглаживает исхудавшие в походе молочные бедра, они, наконец, останавливаются. Тихое, сбивчивое от волнения дыхание республиканца, отражаясь эхом от высоких стен, звучит почти оглушающе в густой тишине сокровенного места. Ханагаки боится даже пошевелиться. Манджиро прижимает его ближе к себе и вдруг шепчет на покрасневшее ухо, пуская горячим дыханием мурашки по затылку: — Я сейчас обернусь. Отойди чуть назад. Когда подойду снова, задержи дыхание и закрой глаза, хорошо? Лингвист слушается: коротко кивает и, обходя по памяти небольшой камешек справа, отступает чуть назад, зябко потирая худые плечи. Несколько секунд он слышит лишь короткие всплески воды, а после горячее, почти обжигающее дыхание зверя опаляет его лицо. Не тот игривый горячий шепот древнего, что он слышал утром, а обжигающий жар драконьего пламени. Ханагаки наугад тянет руки вперед и находить широкую шею древнего зверя. Он обнимает её и задерживает дыхание. Дракон, немедля, обхватывает худой стан когтистыми лапами и тут же ныряет в воду. Человек чувствует только бешенное давление водной стихии, пробирающий холод подземных вод и, в противовес этому, почти неистовый жар могучего драконьего тела, крепко прижимающего его собственное к себе. Древний спешит изо всех сил, но даже так, их путь занимает какое-то время. И вот, когда легкие уже начинают гореть от недостатка кислорода, а мужчина готов потерять сознание, они наконец выныривают на поверхность. Такемичи тут же разжимает руки и громко откашливается, делая судорожные, быстрые вдохи. Когда голова перестает кружиться, а дыхание ученого более-менее приходит в норму, он, смахивая капли с влажных ресниц, наконец, открывает слезящиеся глаза. Да, это оно. То самое место, где они впервые встретились. Однако сейчас, не скованный волшебной дымкой сна, Ханагаки вдруг замечает, что те самый тысячи звезд, что он видел на бескрайнем небе в их первую встречу, оказываются сверкающими драгоценными камнями: невероятной красоты изумрудами, рубинами, сапфирами — Такемичи уверен, если бы Коко увидел всё это великолепие, просто лишился бы рассудка. Это мысль почему-то веселит. Изо рта республиканца вылетает короткий нервный смешок, который тут же теряется в громком всплеске воды позади него. Такемичи несмело оборачивается к принцу. У Ханагаки дежавю. Снова яркий, но мягкий волшебный цвет, снова прохлада подземных вод и… Снова этот янтарный взор. Республиканец как завороженный приближается к черному дракону. В этот раз это дается сложнее, чем в их памятную встречу. Чудесное могущество сна исчезло, как и возможность ходить по воде: прохладные волны лениво облизывают кожу обнаженных бедер, замедляя каждый шаг взволнованного мужчины. Когда он подходит настолько близко, что чувствует обжигающее дыхание на своем лице, преодолевает последние несколько сантиментов и, как и в прошлый раз, прикасается своим лбом к драконьей морде, бездумно потираясь кончиком веснушчатого носа о мягкие лицевые чешуйки зверя. Тепло. Спокойно. Вдруг в его голове слышится знакомый голос: «Ты не представляешь, как долго я ждал тебя. Как долго хотел привести сюда». Ханагаки вздрагивает. В этот раз голос звучит отчетливее, словно бы наследный принц шепчет ему прямо на ухо. Но того касаются лишь несколько непослушных прядок косматой гривы мифического существа. Мужчина тут же отстраняется, заглядывая в большие янтарные глаза, взволнованно следящее за его собственным чуть дрожим от прохлады пещеры телом. — Почему? Почему я? Что во мне особенного? Дракон невольно бодает его огромной головой, а потом, отойдя на шаг назад, вдруг вновь оборачивается человеком. В магическом сиянии пещеры его кожа кажется ученому почти белоснежной. Манджиро берет его ладони в свои и мягко поглаживает тыльную сторону большими пальцами: — Ничего. — он тянет его ещё ближе к себе, почти сталкиваясь с обнаженной грудью иностранца своей. Ханагаки против воли краснеет, но не отрывает свой взор от чужого лица. — А может быть всё. Может, ты ничем не отличаешься от моих верных подданных, рано утром дружно собирающих золотистые колосья в поле, а вечером продающих их на прилавках шумного рынка. А возможно ты совсем другой — пришелец из иного неведомого мне мира. Может, ты самый удивительный человек, которого я встречал за всю свою жизнь. Я не знаю. Ещё не успел узнать: едва ли мы проговорили с тобой наедине хоть несколько часов. Такемичи делает судорожный вдох, а древний продолжает: — Но есть то, что мне известно уже давно. Я тебя люблю. — на этих словах сердце молодого республиканца делает кульбит. — Все эти десятки, сотни долгих лет я любил тебя одного, не зная ни твоего имени, ни цвета глаз, ни того, как согревает мир вокруг твоя искренняя улыбка. Любил только тебя, отсчитывая каждую секунду до нашей встречи. — А теперь ты наконец-то здесь. Стоишь так близко, что я чувствую твое дыхание на своих щеках — смотришь на меня небесно-голубыми глазами и обнимаешь нежными ладонями. И я… Я наконец-то могу подарить тебе всю свою любовь. Поэтому сейчас, перед лицом всех моих предков, тепла их бессмертной души, охраняющего это священное место, я хочу ещё раз задать тебе самый главный вопрос, что уже звучал в сердце моего города. — Ты согласен провести со мной остаток Вечности? Такемичи стоит не жив, не мертв. Сердце колотится так сильно, что громкие удары отдаются в висках. Руки дрожат, а от падения его удерживает лишь жилистая ладонь наследного принца, что отпустил правую руку Ханагаки и мягко приобнял за талию взволнованного мужчину. «Любит? Он меня любит. Но… Как же? Ведь прошло всего лишь два дня. Это же просто невозможно. — брюнет грустно усмехнулся, не заметив, как рука на талии от волнения сжалась сильнее. — Чтобы принц Затерянного города полюбил обычного, заурядного ученого — звучит, как сказка. Ха, сказка… Боже, Такемичи, приди в себя! Каким бы волшебным местом не был этот город, мы живём в реальном мире. Так же не бывает, да? Чтобы влюбиться, забыться и бросить все: их старую, но уютную квартирку в университетском общежитие в родной Республике, их друзей, что вместе с ними прошли сквозь «огонь, воду и медные трубы». И… А что? Остаться здесь? В закрытом, почти мифическом месте, сокрытом от остального мира под толщей воды целого океана?» Ханагаки чувствует, как от нарастающей паники и отчаянья слезятся глаза. Нет, самому себе он врать не в силах. Он тоже любит. Влюблён в наследного принца так сильно, что одна только мысль о том, чтобы сейчас покинуть это место, причиняла почти физическую боль. Словно бы сама природа была против этого. А Манджиро смотрел на него и не понимал — почему? Почему же там, во сне, — месте, где Зеркальное озеро позволило встреться их душам — этот милый юноша был гораздо смелее? Сейчас он прячет лазурные глаза за пушистой челкой. Почему же иностранец не отвечает в интимной тишине святого места, когда как у врат главного храма перед лицом правителя, говорящего от имени самого Хранителя, он так громко сказал уверенное «да»? Изана благословил их союз! Голосом каждого его подданного была сказана молитва о благополучии их семьи, а с башен доносился свадебный звон колоколов. Так почему же сейчас…? Такемичи вдруг кладет дрожащие ладони ему на лицо. Манджиро задерживает дыхание — ждет ответа. Через секунду древний вдруг чувствует на своих губах чужие. Болезненно-нежный, щемящий поцелуй, отдающий солью горьких невыплаканных слез. Молодой принц притягивает младшего ближе, обнимая руками худой стан. На его глазах вдруг тоже появляются прозрачные слёзы. Почему так больно? Когда Ханагаки отстраняется, Манджиро машинально следует за ним, стараясь вернуть желанное тепло, но сталкивается с чужой всё ещё мелко дрожащей ладонью. Ученый делает судорожный вдох и тихо просит: — Позволь мне подумать. Прошу. Пожалуйста. — надломленный шепот звучит так отчаянно и горько… Древний переплетает руку с чужой и целует каждый пальчик нареченного. Когда сухие губы касаются короткого мизинца, тихо шепчет в губы напротив: — Хорошо. Я подожду. Когда будешь готов дать мне ответ, мы вернемся сюда. — Республиканец кивает и выдыхает. Когда мужчины возвращаются в город, наступает пора обеда — время близится к двум часам. Направляясь во дворец принца, они вдруг сталкиваются с остальными учеными почти полным составом: не хватает только Ханмы. Профессор выглядит задумчивым и встревоженным, но старается это скрыть. Ханагаки обещает себе расспросить старшего позже. Однако, что действительно удивляет лингвиста, так это то, что между силуэтами ученых мелькает ярко-фиолетовый костюм — Изана. Рядом с ним его хмурый, немногословный советник. Ханагаки машинально кланяется. Манджиро лишь опускает голову, сразу после чувствуя легкое поглаживание загорелой рукой у оголенного плеча. Первым с ними заговаривает океанолог: — Как раз вовремя: мы хотели уже отправляться на поиски! — искупавшийся в теплой воде, во дворце, в новой чистой одежде, исследовавший, наверное, весь древний город — мужчина цвел и пахнул. Отдохнувшими выглядели все. Приятно было вновь видеть их в таком хорошем настроении. Ханагаки прячет улыбку за кончиками пальцев: — Что случилось? Отвечает ему самый старший. Тайджу бросает короткий взгляд на правителя, а после возвращает его республиканцу: — Его преосвященство Изана окажет нам честь и самолично проведет на встречу к Хранителю. Младший Сано тут же переспрашивает брата: — Мы всей толпой идем к дедушке? Его брат незаметно для начинающих окружать группу иностранцев подданных щипает его за ухо и грозно шепчет: — Поуважительней, соблюдай традиции! Хотя бы в городе, Манджиро! Тот обиженно потирает покрасневшую мочку, но ничего не говорит — лишь кивает. Они отправляются к Хранителю.