Задоров

      Хлопцы возвращались с заготовки дров, когда я проходил по территории колонии и отвлекся на них. Да как же не отвлечься на их гомон, смех, веселые, раскрасневшиеся от морозца — любо дорого смотреть! Этот привычный шум разрезал пронзительный и отчаянный крик «Помогите!», раздавшийся со стороны Коломака. Когда я прибежал к эпицентру трагедии, то разглядел отряд Задорова, который был во всеоружии. Оказалось, что колонист, видимо новенький, провалился под лед. Я решил понаблюдать за ними со склона, не спускаясь к берегу.       Я перевел взгляд на фигуру, что ползла по-пластунски к несчастному пацану, и узнал в ней Задорова. В руках у Саши была веревка. Слаженная работа хлопцев успокоила меня, и я чуть расслабился.       — Держишься? — заорал Задоров, чуть дергая веревку, которую мгновенье назад бросил пацану.       — Да! — я рассмотрел, как мальчишка перехватил веревку покрепче.       — Теперь давай ногу плавно на лед… Да как ты делаешь, плавнее надо! — кричал Задоров, подползая ближе.       Я следил за каждым его движением. Хлопец с помощью Сашки вылез из полыньи на лед. Пацаны из отряда потянули его на себя по льду.       — От хорошо! От ладно работают, черти! — кто-то воскликнул сзади, и я вздрогнул. Это был Калина Иванович, но я не заметил, как он подошел. Видимо был слишком глубоко в мыслях и наблюдениях. — Поди провалился? От негодник!       Я проследил за тем, как Задоров собрался ползти обратно, и направился к главному зданию, в кабинет. Наверняка сейчас соберется совет командиров, и будет все выясняться. Мне хотелось присутствовать там. Но только я отошел от Калины Ивановича, послышался его беспокойный оклик:       — Ох ты ж, ушел! Ушел весь! Ох, Антон Семенович!       Я дернулся в сторону реки. На льду никого не было. Только пацаны беспокойно сновали на берегу и кричали.       — Льдина переломилася, как трiснути его по головi! Так и ушел!       И только теперь до мне дошло осознание того, что произошло. Задоров до сих пор не всплыл. Я запаниковал и бросился к берегу. Мое лицо было таким же невозмутимым, но внутри нарастало беспокойство. Спотыкаясь, проезжаясь вниз то на ногах, то на пятой точке, я очутился у берега. Да почему Задоров не всплывает так долго?!       Хлопцы тут же окружили меня, кто-то обернулся веревкой и приготовился нырять. Виновник этого «торжества» виновата глядел из-подо лба, утирая сопли и слезы, а его мокрая одежда начала покрываться тонкой ледяной корочкой.       — Марш в колонию! Мы еще встретимся на Совете командиров. — загремел я, а пацан вздрогнул. Кто-то из хлопцев увел его. А мой взгляд опять упал на дыру во льду.       — Антон Семёнович, мы сейчас его достанем! Мы сейчас! — вокруг меня крутились хлопцы, а я думал о том, вдруг кто-то еще нырнет и нахлебается воды. Это им не купание, так дело не пойдет.       — Антон Семёнович… — послышалось бульканье со стороны полыньи, и хлопцы загалдели еще громче, чуть не оглушив меня. На льдину выползал Задоров, кашляя и выплевывая воду. Он кое-как выбрался из полыньи и обессиленно упал лицом вниз, все еще кашляя.       Я тут же скинул пальто, шапку, забрал веревку у самого легкого юнца и полез на лед. Я прикрикнул на других, чтобы они не смели идти за мной или перечить мне. Пусть лучше я уйду под лед, пусть меня одолеет ангина или какая-нибудь простуда. Но я не позволю больше никому из хлопцев рисковать!       — Держи веревку, Саша, — я схватил его ледяные руки, заставляя сжать веревку крепче.       Задоров дрожал, его губы были подернуты кровью. Возможно, приморозил льдиной или ударился. Его кровь на посиневших губах выглядела так, будто шла она изо рта.       — Ох… я… — Задоров попытался шевелить губами, и я увидел, как из них начала сочиться кровь. Я подтолкнул его, и ребята потянули его на берег.       Пока я полз, то приказал хлопцам снять с Задорова мокрую одежду и завернуть в мою, надеть шапку на голову. В это же время прибежали другие воспитанники и взволнованные воспитатели. Выбравшись из ледяного плена, я наблюдал, как Карабанов, Бурун, Волохов и Таранец схватили Задорова в моих вещах и понесли к колонии.       Я помогал переодевать Задорова в сухое белье, растирать полотенцами. Хотя это больше похоже было на путанье под ногами воспитателей. Когда все на секунду разошлись, я погладил его во влажным еще волосам и прошептал:       — Герой, герой, Сашка, — говорил я, не останавливаясь. Задоров приоткрыл глаза и глубоко вздохнул. В этот момент мне показалось, что у него до сих пор булькает вода в легких, — Я так испугался за тебя, так страшно никогда не было…       Как только я заслышал шум по направлению к нам, то отпрянул, чувствуя, как Саша ухватил меня за ладонь.       Но как бы ни был силен Задоров, болезнь одолела его.       У него начался жар вечером того же дня. Врач констатировал ангину, лекарства, покой, обильное питье. После Совета командиров, о котором помнятся лишь смутные приговоры и решения хлопцев, я не решился зайти к больному. Я сделал это после отбоя, когда все колонисты в кроватях, а у Задорова дежурят только воспитатели.       Керосинка слабо освещала комнату. Хрипы Саши нарушали тишину. Я отправил Лидочку, так упорно отрицавшую мою помощь, спать, а сам расположился у кровати. Врач объяснил, что нельзя лежать больному, а быть полусидя, чтобы не задохнуться. Честно говоря, мне не было интересно что там и как в горле Задорова, мне было интересно, когда же он поправится и вновь очаровательно улыбнется.       — Воды…       Я взглянул на Сашу, который ворочал головой; на его потрескавшиеся губы, которые чуть шевелились, и понял, что мне не показалось. Я аккуратно напоил его, промакивая платком те места, где вода пролилась мимо.       — Саша… — я бережно огладил его горящие лоб и щеки, а потом заново смочил тряпку в воде и вернул на лоб.       Ночь прошла спокойно. Я все время ощупывал горячий лоб и ладони Задорова в надежде, что жар спадет, и весь этот кошмар прекратиться. Под утро меня сменила Екатерина Григорьевна.       Я больше не собирался тревожить Задорова ни днем, ни ночью, ему нужно набираться сил. Информацию о его выздоровлении можно узнать у хлопцев — они приходили навещать его. Однако я удивился, когда на следующий день перед самым сном ко мне прибежала взволнованная Лидочка.       — Антон Семенович, он зовет своего отца!       — О чем Вы, Лидия Сергеевна?       — Саша бредит, зовет отца, — объяснила женщина. — А кто, если не Вы успокоите его, ведь Вы всем хлопцам, как отец родной…       Я не отрицал этого. Многие хлопцы обращались ко мне за советом, многие хотели получить одобрение какого-то дела лично от меня. Малыши колонии, не смотря на всю нашу дисциплину и строгость всегда хотели, чтобы я сказал им ласковое слово или же поластиться возле меня. Набедокурившие всегда каялись в своих делах, а те, у кого-то на душе было совсем скверно, опускали голову ниже некуда, чтобы скрыть выступившие слезы на глазах.       — Антон Семёнович, так Вы пойдете или мне звать кого другого? Нет сил моих слышать его стенаний, — подала голос Лидочка, заметив мою задумчивость.       — Идите отдыхать. Я присмотрю за ним, — кивнул я, собрав бумаги в стопку. Дописывать их я буду возле Саши.       Лидочка дала мне ценные указания и распоряжения, что и в какой ситуации делать и ушла. Я сидел уже полночи и не слышал ни единого стона, кроме просьбы о питье. Наверное, Лидочка просто ошиблась или ей в сонном состоянии это почудилось. Так я и задремал, опираясь на руку, пока дрему не нарушил крик Саши:       — Отец!       Я вздрогнул, покачнувшись на стуле, нацепил очки и повернулся к Задорову. Тот зашевелился в кровати. Я протер глаза и переносицу, встал и взял горячую тряпку со лба хлопца.       — Отец, не ходи! Не ходи! — Саша опять заворочался, беспокойно шевеля руками по постели. Пока я смачивал тряпку, он совсем разбушевался и вовсю мотал головой, выкрикивая отдельные слова: — Не умирай!.. Вернись!.. Опасно!.. Гады!.. Верните!.. Отец!.. Родной!..       Я испугался и схватил Задорова за горячую руку и прижал ее к губам.       — Здесь я, Саша. Я рядом, милый…       Парень замер, и я почувствовал, как мышцы в его руках и теле расслабляются. Я обхватил его горячие пальцы, сплетая со своими. «Тут… тут…» — бормотал Задоров, а потом это сменилось невнятным лепетом и тишиной. Саша уснул. Я погладил его по вспотевшей голове и ужаснулся тому, что подушка была мокрой. Во время бреда пот градом стекал с лица и головы, а в уголках глаз я заметил скопившиеся слезы.       Задоров никогда не упоминал о своем отце. Он избегал этой темы и всегда был слушателем чужих воспоминаний. Я не лез к нему в душу. Саша сам решит, когда пооткровенничать. За столько времени я научился замечать то его состояние, когда он хочет закончить разговор.       Еще пару дней жар не спадал. Иногда я сам сменял воспитателей, иногда они просили меня успокоить хлопца, так как на их слова он совсем не откликался. В один день я услышал от старших колонистов, что Саше намного лучше, и жара больше нет. Внутри себя я обрадовался и удивлялся. Ведь тот непослушный хлопец отделался простым кашлем и насморком.       После отбоя я опять направился к Задорову, чтобы справиться о его здоровье лично. Саша сидел на кровати и читал под свет керосинки. Бледные щеки приобретали здоровый цвет, таз с водой и тряпкой убрали, рядом были лишь лекарства да микстуры и графин с водой.       — Здравствуй, Саша, — я улыбнулся. — Ну как ты?       — Здравствуйте, Антон Семёнович! — радостная улыбка озарила лицо хлопца, и он отложил книгу. — Лучше, намного лучше. Только так лежать надоело мне, хочу к занятиям скорее приступить.       — Какой скорий, — усмехнулся я и присел рядом. — Сил наберешься и приступишь. Слишком торопишься.       — Антон Семёнович, — вдруг серьезно заговорил Задоров, и я насторожился: — Я хочу Вам рассказать… Это всего лишь болезнь и бред, но ко мне… Отец приходил.       Я замер в ожидании продолжения речи хлопца, ведь он впервые решился заговорить об отце.       — Мой батько умер на войне… — Задоров опустил голову. — Вот его не стало, и скатился я вниз, в эту помойку социальную! А представлю, как он меня видит среди бандитов… — Саша закрыл лицо руками, и я заметил, как подрагивают его плечи.       — Сейчас ты советский гражданин, забудь же о прошлом. Ты должен думать о настоящем и будущем, — я взял его за плечи и повернул к себе. — Слышишь, Саша? Твой отец гордился бы тобой.       — Вы правы, правы, — Задоров вытер глаза, всхлипнул и закашлялся. Выпив глоток воды, он передал мне стакан, и я поставил его на стол. Когда я сел обратно, Саша вдруг крепко меня обнял, прижимаясь головой к моей груди.       Я обнял его в ответ, поглаживая по спине. Мне не хотелось ничего говорить, только чувствовать теплые объятия хлопца, слышать его хриплое дыхание и быстрое биение сердца.       — Знаете, что еще было, Антон Семёнович? — робко и тихо спросил меня хлопец. — Я слышал Ваш голос. И мне… так спокойно становилось. Как будто это батько со мной рядом…       — Я понимаю, Саша, — отвечаю я, хотя на самом деле я ничего не понимал, я просто терялся в потоке мыслей. И не знал, что можно сказать еще.       — Будь моим крестником, Саша, — вдруг озвучиваю я свою только родившуюся мысль.       — Вы серьезно?! — хлопец вскакивает, резво поднимая голову с моей груди. Он широко раскрытыми глазами уставился на меня, прерывисто дыша в нетерпении услышать ответ.       — Да, Саша, я очень и очень серьезно, — я потрепал его по голове и позволил себе крепко коснуться губами его виска.       Саша радостно кинулся мне на шею. «Антон Семёнович… Антон Семёнович, спасибо… Спасибо…» — тихо говорил он, крепко обхватив меня за голову и шею руками. А я чувствовал тихую радость и спокойствие в душе.