forever and ever.

Она склоняется к нему, словно самый дивный на свете хищник; действия неторопливы — времени вдосталь. — Нынче ветра... — Казуха улыбается по-дурацки, поднимая свои невинные глаза, глаза цвета бесстыдства. — ...веют в сторону, где прежде был лишь штиль? А ей на ветра абсолютно все равно: конструкция Сёгун тяжёлая, никакой шторм с места не сметёт; она сама — всех штормов сильней и краше, но речь ведь не об этом! Далеко не об этом! Прямо сейчас она настолько угрожающая и угрожающе близкая, что перехватывает дыхание; в ней жизнь не горит, чистая механика, и знакомый — любимый — облик приобретает зловещие черты. Не описать вслух, отчего так кажется, но душа не врёт, душе Казуха верит! Верит и продолжает улыбаться — а от божественного присутствия электризуются волосы и покалывает кожу. Они стоят у угла забора, поросшего глицинией, в час раннего утра; солнце только показывается из-за горизонта, всюду клочья тумана и насыщенная свежесть, влажность. Ночью отгремел дождь. Всюду лужи. Высокое небо отражается в них. Эи любит такие пейзажи; Эи в грозу влюблена ужасно — Казуха уверен, что всю ночь она следила, как молнии целуют небеса. Но, почему-то, здесь и сейчас, за чьим-то домом, в шаге от риска быть обнаруженными ранними горожанами, не Эи — Сёгун; лицо у нее деловое, в руках оружия нет — на самом деле, пальцами она держит самурая за подбородок и всматривается настолько пристально, даже не моргая, что мерещится: дыру просверлит где-то на лице. Каэдехара держит пред собой букет глицинии. Не секрет, что марионетка ему симпатизирует на порядок меньше, чем ее Создательница непосредственно; но с последней они уже с год улыбаются друг другу в Эвтюмии, когда случается встретиться — и хотелось верить, что к ронину Сёгун стала привычна! Но каждый раз — словно первый; все так же по-хищному она разглядывает его, задерживает, осматривает, крутит, трогает, проверяет, исследует — и комментариев с ее стороны все меньше. Она вообще — творение странное. Плод божественной гениальности, лишенный души, но обладающий сознанием; ее категории добра и зла непонятны — от нее и пахнет... не металлом, хотя за столько дней Казуха научился слышать, как считают зубчики ее безупречные, вечные шестерёнки, как тянется искусственная кожа и перетекает из конечности в конечности неизвестный ему состав. Сёгун, наконец, дитя уникальной техники, которая Эи приснилась. Единожды Казуха видел Сёгун изнутри. Это было в Эвтюмии; Эи грозилась пальцем, что ронина заместо нее поцелует молния, если он хоть пальцем притронется к нутру ее чудо-машины — а самурай с чистым электро целоваться не хотел (хотя так радостно и до́бро мог бы — с самым грозным воплощением элемента). Внутри у марионетки не только обилие механики из неизвестных металлов, но и недры самого настоящего ночного неба, непереводимые письмена заклятий, многочисленные перемычки, одна за другой тянутся струны сознания; в этой бездне технического гения прячется целая Воля — она заменяет Сёгун Душу, нервную систему, но может ли она чувствовать? Эи улыбается. Эи предлагает им дружить. Казуха думает, что когда его прижимают куда-то к забору, в недра цветущей глицинии, дружба — последнее, что Сёгун хочет. Если только понятие дружбы у нее не искаженное... хотя какое оно может быть у куклы, пусть даже божественной? Она не умеет дышать, Казуха не услышит спокойного дыхания где-то у уха, но ощущает это могущественное давление и очаровательно пытается вжаться плечами в угол; приподнимается на носочках — ему слышно, как невдалеке по каменной кладке застучали шаги... — Вельзевул указала, чтобы наследник клана Каэдехара... — Казуха. — ...Наследник клана Каэдехара... — Казуха, — ласков в своей просьбе обращаться по имени. — ...Наследник клана, Каэдехара Казуха, — Сёгун вредно не дает ему желаемого: в ее глазах проблеск молний и тотальная упрямость. Вся — творение своего автора. — Явился к вечернему часу. — Оу. Конечно. Передай ей... впрочем. Лишь скажи, что я буду, — он поддевает пальцами чароитовый локон; Сёгун медленно щурится. — Ввечеру ждать ясную погоду. Неужели мне вновь тенью явиться на крыше Тэнсюкаку? — О большем мне не известно. Казуха знает — Сёгун не врёт о незнании, даже имея возможность за мгновение получить у Вельзевул ответ; это все проделки Эи — может, гудзи храма Наруками виновата в повышении уровня хитрости у ее дорогого божества? Божество умеет дразниться, манить и завлекать. Взаправду лисьи повадки! Казуха кладет глициниевый букет Сёгун на грудь, не отводя взору; немного цепляет пальцами холодную кожу, улыбается каким-то своим мыслям — сама невинность. — Вот как... Что же. Однако. Позволь вопрос: мне казалось, это можно сообщить в некоторых... менее стеснённых условиях, — он наклоняет голову к плечу; Великая Наруками Оогосе дублирует его движение — Каэдехара наматывает темный локон на палец. Он ждёт любого ответа; ему интересно донельзя — а ещё не очень удобно, даже если вид открывается интересный. Чужие шаги по камню приближаются: кто-то, мурлыкая утреннюю песнь, чрез минуту-другую покажется из-за дома, и точно-точно все увидит. Сёгун, тем временем, перехватывает самурайскую руку и давит большим пальцем на запястье: слышно "ай" и слышно "ой" — не любит марионетка, когда с ее волосами потешаются. — Вельзевул просила "сблизиться", — рокочет грозовым раскатом близ человеческого уха; чудится, что коснулась холодными губами — но убедиться в предположении уже невозможно: божеству достаточно одной вспышки электричества, чтобы пропасть, словно и не было ее тут. Разве что волосы — дыбом, да букета глициний в руках недостает: наверняка скоро будет у адресата. А Казухе смешно. Казуха кусает губы, лукаво улыбается, юркает за угол дома, чтобы случайный свидетель его не обнаружил, и выдыхает в свежесть этого утра. ...на крыше Тэнсюкаку его шутки о весьма напряжённом сближении, впрочем, Эи оценивает своеобразно: грозная, тучею нависает над ним, лежащим на черепице — у него есть лишь секунда, чтобы укусить ее за...! Блеск молнии. Шалость удалась.