Из школы в князи.

В тот момент я подумала, что намылят шею только Саше и, возможно, Диме, но все оказалось куда хуже. Нас повели (точнее, Сашу повели за руку, а мы вприпрыжку бежали за ними, не находя другого разумного выхода) вверх по лестнице. На втором этаже мы завернули вправо (то есть в противоположное моей и Викиной комнатам крыло) и далее по коридору.       Перед нами распахнулась, как в красивых фильмах, большая (снова деревянная) дверь. За ней было помещение с двумя партами, больше напоминающими небольшие обеденные столы, стоящими друг за другом. Перед ними находился еще одна парта, но уже шире и с ворохом исписанных бумаг, принадлежащий, видимо, учителю. Нас без желательных для того времени манер толкнули в класс и... Заперли. Банально заперли на ключ, произнеся что-то на французском.       — Какое невежество! — крикнула Вика, пнув дверь ногой. — Я буду жаловаться в... В Министерство Образования! В наше время-то не достучаться... В девятнадцатом веке его и не было, точно...       Я уже сидела со спокойным выражением лица, скрестив руки нагруди, на не очень удобном стуле за одной из парт. Пока Саша матерился на все лады, на которые хватало его скудного лексикона, Дима находился в прострации от такого резкого изменения обстоятельств. Инстинкт самосохранения давай знать о себе в каждом из нас, правда, проявлялся он по-разному.       — Ты права, это невежество. Ладно еще этого австралопитека — его розгами пороть нужда! — кидать, а нас-то за что?..       Гробовое молчание, продолжавшееся ещё несколько минут, прервал лязг проворачивающегося в дверной скважине ключа. Дверь распахнулась. За ней стоял тот же человек и... Другой высокий мужчина. Его лицо тогда не поддавалось описанию, такая как его исказила охватившая его ярость.       — Что же вы, отроки, творите?! Да был бы тобой доволен, Александр, твой отец? Тобой, Дмитрий? Мой покойный брат, ваш отец, Господи-прости, увы, не сможет заняться вашим воспитанием, но я! Григорий Николаевич! Мы пытаемся воспитывать вас! Что вы, Боже, делаете?! Немедленно, сию же секунду одеть их как следует и усадить за грамоту французского языка! Нет, лучше... За арифметику! Сейчас же, Григорий, сейчас же! У меня прочие хлопоты, — он резко развернулся и громко хлопнул дверью.       Мы слушали этот маленький монолог с открытыми ртами. Еслибы существовало понятие "сидеть по стойке смирно" это был бы прекрасный пример такой стойки. Речь выходила как по написанному, без единой запинки.       В порыве гнева люди всегда так говорят. Говорят, не задумываясь о сказанном, поэтому и без запинок, ведь когда не думаешь, какая разница, что именно сказать? Чаще всего оборачивается плохо: рискоавая идея делать что-либо вообще не думая.       Пока наш, по-видимому, учитель раскладывал бумаги на своем столе я наклонилась влево и шепнула Диме:       — Вы, кажется, приемные. Наверное, раз у нас одна фамилия, вы — сыновья нашего с Викой дяди, то есть наши двоюродные братья. Но это не точно.       Он тоже наклонился ко мне и прошептал:       — Класс. Я где бы ни был, везде приемный. Проклятье.       — Вы услышали Романа Ивановича? Давайте-ка бегом переодеваться. И побыстрее, — тон Григория смягчился, но в нем все же поблескивала тень недовольства.       Он они не сдвинулись с места как окаменевшие.       — Шагом марш! — скомандовали мы с Викой в один голос.       — Понял...       Они быстро вбежали из класса и скрылись за дверью. Григорий Николаевич удивленно усмехнулся, поправил лист с диктовкой.       — Что ж, удачи нашим дорогим ученикам, а с оставшимися ученицами мы начнем занятие. Берите листы, задание готово.       Меня все же съедало желание разъяснить ситуацию. Я, не сдержавшись, спросила:       — Уважаемый Григорий Николаевич, могу я задать вопрос?       — Да, Мирослава?       — А в чем, прошу прощения, провинились мы?       Учитель выпрямился.       — Ты что делаешь?.. — испуганно спросила шепотом Вика, в ответ на что я, не отводя глаз от Григория, махнула ладонью подпартой в знак "я разберусь сама, молчи".       — Извините, Мирослава, я Вас не понимаю.       — Вы кинули нас так же, как Александра и Дмитрия.       — Да, ведь вы находились на улице без головного убора и без перчаток! Это так же неприемлемо, Вы это прекрасно знаете.       Я молча глядела на него неподвижными глазами, которые, должно быть, казались ему стеклянными. Через несколько секунд я медленно подняла руку из-под парты. С момента входа из комнаты я сжимала ту самую шляпу с цветами на полях, которую зачем-то прихватила.       — Кхм... Но тем не менее вы обе были без перчаток. Виктория... Вы, к слову, все же без шляпы, — сделал замечание Григорий Николаевич.       — Да, мы это признаем и извиняемся, да, Виктория?       Так, зная, что я хочу от нее, Вика только со всем соглашалась и молча кивала. Словом, поддакивала.       — И я, наконец, хочу заметить, что выйти на улицу в ночной рубахе и забыть одеть перчатки — немного разной степени бестактность, — закончила я.       После нескольких секунд сомнения Григорий Николаевич все же произнес:       — Полагаю... Да, Вы правы, Мирослава. Но не странно ли это — так разговаривать со своим учителем?       — Если Вы завидели в этом наглость — я приношу извинения.       Все это время я держала руки за спиной, и Вика, понимая, что если меня не притормозить, я буду вести диалог с учителем, а в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году (да и не только) это может плохо кончиться, потянула меня за руку сесть и закрыть рот.       Вдруг из коридора в класс... ввалился Дима. За ним неуклюже, широко расставив ноги и опираясь на дверной проем подошёл Саша.