stonebird

Было что-то настолько разительно отличающееся в том, как умер Хенджин. Чонин задается вопросом, было ли это потому, что это было самым жестоким или, возможно, потому, что это так резко контрастировало с тем, кем был Хенджин как личность. Танцор был таким мягким и нежным, и то, как он умер, было просто… У Чонина в голове крутится столько мыслей, и он никак не может подобрать слова, которые бы точно описали смерть Хенджина и его чувства по этому поводу. Ближе всего было «невыразимое», и к этому моменту Чонин хорошо знал слово «невыразимое». После Чана он не произнес ни слова. Когда дело дошло до Чана, Чонину удалось частично подавить эту травму, потому что все произошло так быстро, и с того места, где он стоял, он увидел кровь и услышал хруст костей, прогремевший, когда в Чана врезался в грузовик, но он не успел хорошо рассмотреть тело, так что на каком-то уровне его мозг способен отрицать, что это вообще произошло. С Хенджином не было абсолютно никакого способа, которым он мог бы притвориться, что этого не произошло. Как будто это было навсегда вытатуировано на внутренней стороне его век. Он видит это каждый раз, когда моргает. Нравится ему это или нет, Чонин, как бы ни старался, не может отрицать тот факт, что Хван Хенджин мертвее мертвого, и это никогда не изменится. Он исчез с лица земли и никогда не вернется. Минхо неплохо справлялся с ролью нового лидера. Дом, в котором они жили, просуществовал недолго. Минхо нашел старое радио и настроил его на новостной канал, чтобы выяснить, что происходит. Из него он узнал, что монстры захватили их мир, и как только ты взглянешь на них, твоя жизнь будет кончена. Никто не знал как. Они одним взглядом лишали тебя всего, кто ты есть, и разрывали твой разум, пока не оставались только оголенные нервы, и единственное, что ты мог сделать, это покончить с жизнью, чтобы прекратить агонию и ужас. Сынмину пришла в голову идея завязать глаза. Он оторвался от Хенджина, чтобы обыскать дом в поисках материала для использования, стараясь избегать любых окон, хотя Минхо сделал все возможное, чтобы заблокировать любой взгляд на внешний мир. Однако они не думали, что им понадобятся повязки. Но затем кто-то снаружи, кого они не узнали, начал кричать, что знает, что они здесь, и стал выбивать входную дверь. Им едва удалось спастись. Минхо потратил все остатки здравомыслия на то, чтобы благополучно вывести своих товарищей. Он должен был. Это то, что Чан хотел бы, чтобы он сделал, - защитить детей, чего бы это ни стоило. Пока они вслепую пробирались по улице, отчаянно держась друг за друга, Сынмин особенно крепко держал Хенджина, потому что бывший танцор мог просто убежать или потеряться, если бы он этого не делал. Чонин, у которого, конечно же, были завязаны глаза, мог понять это только потому, что находился позади Сынмина, и время от времени старший наклонялся вперед, чтобы удержать Хенджина, который был перед ним. Джинни больше не реагировал на них. Чонин до сих пор удивлен, что им не пришлось нести его на руках. Минхо руководил группой как мог. Он мог мыслить наиболее ясно, и в тот момент он был самым старшим, но теперь Чонин думает, что остаточная неуверенность после его исключения, возможно, все еще сохранялась, и он не хотел снова подводить группу. Явная тревога, которая была преобладала у Минхо во время шоу, вернулась в полную силу. Дерзкий, самоуверенный вид, который он демонстрировал, испарился. Казалось, что того шоу на выживание никогда не было, что это лишь странный сон, который Чонин видел давным-давно. Не было даже времени осознать, что они только что попрощались с Чаном, но Чонин мог слышать мучительную скорбь, сочащуюся из дрожащего голоса Минхо каждый раз, когда он кричал им держаться, или бежать, или замедлиться, или даже просто продолжать дышать. Голос, за которым они теперь шли через дебри и которому повиновались с непоколебимым доверием, был так же сломан, как и человек, которому он принадлежал. Каким-то чудом Минхо удалось доставить их всех в безопасное место, хотя на данный момент безопасность - понятие относительное. Вероятно, помогло то, что все хранили гробовое молчание. Единственными звуками, которые издавались, были тихие всхлипы Джисона и тихое бормотание Чанбина под нос самому себе, что происходило уже некоторое время. И снова Чонин оказался в заброшенном доме, который он не узнал. После того, как Минхо около часа возился в темноте, судорожно закрывая все окна, он привел их в комнату, где снял повязки с их глаз и развязал им руки. На улице было еще светло. Не прошло и дня после Чана. Минхо пытался заставить их есть любую еду, которую находил. Феликс старался изо всех сил, но он не мог удержать в себе ничего из того, что ел. Его тело просто больше не могло воспринимать такие обычные вещи. Чанбин, хотя и держался отстраненно и все еще нес какую-то белиберду, в конце концов начал ковырять в еде, которую ему дали. Джисон наотрез отказался. Он уже был таким худым, что Чонин до сих пор удивляется, как тот не исчез. В некотором роде он все-таки исчез, но не совсем в том смысле, и произошло это позже. Сынмин поел быстро, но только для того, чтобы ему не пришлось надолго отходить от Хенджина. Хенджин был похож на марионетку, у которой перерезали нити. Он двигался, если кто-то заставлял его, но не реагировал на них. Сынмин так старался заставить его съесть или выпить что-нибудь, что угодно, и Минхо пытался заговорить с ним, но это было так, как будто он просто отключился. Как будто он уже был мертв. Чонин ел только потому, что Минхо попросил его. Он видел, в каком бреду был теперь уже старший участник. Он постоянно расхаживал по дому, в котором они находились, дважды проверяя, что абсолютно каждое окно полностью закрыто. Если бы Чонин мог отвлечь его хотя бы на немного, возможно, это помогло бы ему. Он до сих пор не знает, но сомневается, что это хоть как-то помогло бы Минхо, учитывая то, что последовало за этим. Все шло так хорошо, как только могло быть, пока солнце не начало садиться и в комнате, в которой они все находились, постепенно не стало темнее. Они все сидели вместе, тишина поглотила их. Минхо нашел нож. Это не напугало Чонина так сильно, как должно было, но Феликса это взбесило, и Сынмин выглядел так, будто ему это совсем не понравилось. Больше никто не отреагировал. Минхо сказал им, что это на всякий случай, если что-нибудь случится и им нужно будет защищаться. Возможно, это создавало мимолетную иллюзию, что они могут быть в безопасности, но если это так, то никто, кроме Минхо, в это не поверил. К этому времени Джисон потерял сознание от усталости, его голова лежала на изгибе шеи Минхо. То, как Минхо цеплялся за младшего, было так, слово он был единственным, что поддерживало его жизнь. Нож лежал на соседнем столе. Веки Феликса опускались все ниже и ниже, отягощенные темными мешками под ними. Ему удалось без слов уговорить Чанбина свернуться калачиком рядом с ним. Чанбин схватил Феликса за руку, прижимая ее к своему телу, как это сделал бы ребенок, если бы он был расстроен или напуган. Чонин тоже почувствовал, как к нему подкрадывается сон. Он пересел рядом с Сынмином, за руку которого теперь крепко держался. Хенджин, очевидно, устал. Это был единственный раз, когда Чонин видел его спящим. Его голова упала на плечо Сынмина. Он и сейчас размышляет о том, что творилось в голове Минни. Снаружи он казался намного спокойнее, чем все остальные, но он всегда был таким. Он не очень хорошо проявлял свои эмоции. Чонин больше всех понимает Сынмина после того, что случилось с Хенджином. Минни был не из тех, кто любил фансервис. Он никогда это не любил. Привязанность, которую он проявлял к участникам, всегда была настоящей, какой бы редкой она ни была, но если присмотреться и обратить внимание, то можно было заметить, что его взгляд на Хенджина отличался от того, как он смотрел на остальных. Это был такой преданный, нежный взгляд, как будто каждый раз, когда их глаза встречались, Хенджин был единственным человеком, который имел значение. Если бы вы присмотрелись, то увидели бы, что Хенджин отвечает точно таким же взглядом, его глаза светились еще до их дебюта. Однако, несмотря на это, Чонин никогда не чувствовал себя обделенным. Связь, которую разделяли Сынмин и Хенджин, только усилила их привязанность к макнэ. В те времена его всегда раздражало, что они оба достают его, но сейчас, когда он лежит под умирающим небом, слушая ветер, который шепчет ему, чтобы он снял повязку и открыл глаза, совершенно один в мире, он жалеет, что не ценил этого больше. Тишина в том ужасном доме продолжала разъедать каждого из них, пока ее не прорезал громкий стук. Все резко проснулись. Ужас снова охватил их, теперь это было знакомое чувство. Джисон всхлипнул, вцепившись в ткань рубашки Минхо. Хватка Сынмина на руке Чонина значительно усилилась. Снова стук. Кто-то пытался проникнуть внутрь. Чонин помнит умоляющие крики о помощи, доносившиеся снаружи, но не может вспомнить, как звучал тот голос. Феликс выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок, а Чанбин, похоже, этого даже не заметил. Должно быть, он действительно потерял себя. Хватка Минхо на ноже значительно усилилась. Он поднес палец к губам, призывая их к полной тишине, его глаза умоляли их не делать глупостей. То, что произошло дальше, случилось быстрее, чем Чонин мог бы описать. Хенджин открыл глаза и сел. Он выглядел настороженным, как будто наконец-то осознал, что его окружает. Все смотрели на него в замешательстве. Чонин заметил, что другая рука Сынмина пытается дотянуться до него, но внезапно Джинни встал и вышел из комнаты, как будто его позвали. Сынмин немедленно вскочил и последовал за ним, Минхо тоже выбежал из комнаты, в его глазах горела паника. Чонин помнит, как следовал за ними, Джисон и Феликс шли позади. Чанбин не двигался. Минхо настойчиво прошептал, чтобы Хенджин вернулся, поскольку тот направился к двери, откуда доносился шум. Кто-то был там, и им нужна была помощь – это было очевидно. Минхо забаррикадировал дверь. Открыть ее было невозможно. Сынмин схватился за руку Хенджина, умоляя его остановиться, отойти от двери, что безнадежно пытаться помочь, что он не в порядке и не понимает, что происходит. Хенджин наконец заговорил, но словно в трансе. Он посмотрел на дверь и сказал, что это может быть Чан. Он ведь обещал догнать их, не так ли? Они не могли оставить его там. Он обещал найти их. Хенджин казался таким уверенным в себе. Минхо схватил Хенджина и попытался оттащить назад, но Джинни всегда был сильнее, чем казался. Он повторял снова и снова, что это Чан у двери, и они не могут позволить ему умереть. Его голос дрогнул, когда он это сказал, как будто он был близок к слезам, и единственное, что могло бы успокоить его, это впустить человека снаружи. Он грубо отпихнул Минхо от себя, побуждаемый исключительно отчаянием спасти того, кого он в своем нестабильном душевном состоянии искренне считал Чаном, отчего ныне старший товарищ упал на пол. Сынмин был в слезах, умоляя Хенджина остановиться, и это был первый раз, когда он плакал, хотя и не последний. Хенджин наклонился и заглянул в дверной глазок, который был виден сквозь наваленную мебель, которую Минхо использовал в качестве баррикады. Чонин помнит чувство опустошения и поражения, которое охватило их всех. Хенджин был мертв с того момента. Минхо тоже выглядел так, будто умер тогда. Он был так осторожен. Чонин все еще может сказать, насколько внимательным он пытался быть. Он бродил вокруг в течение нескольких часов, неоднократно проверяя, нет ли возможности выглянуть наружу из дома. Когда Хенджин обернулся с тем же мертвым взглядом, что и у Чана, Минхо понял, что подвел их всех. На мгновение воцарилась тишина, когда Хенджин уставился прямо на Минхо, а тот съежился от ужаса. Затем все ускорилось. Хенджин бросился вперед, схватив Минхо за руку. Минхо пытался отбиться, но не смог помешать Хенджину вонзить себе в шею нож, который он все еще держал, который должен был защитить их. В ушах Чонина снова зазвенело, а сердце забилось слишком быстро, чтобы его тело могло за ним угнаться. Леденящие душу, гортанные, содрогающиеся, задыхающиеся звуки, которые исходили от Хенджина, все еще эхом отдаются в голове Чонина. Если вы никогда не слышали его, то не сможете описать, но это безошибочно звук смерти. Воздух больше не мог попасть в легкие, которые теперь вместо этого наполнялись кровью. Сынмин поймал Хенджина, когда тот упал навзничь, забрызгав его кровью. Он наблюдал, как жизнь покидает танцора и утекает на пол. Они все были наблюдателями. Чонин помнит руки Сынмина на горле Хенджина, как будто каким-то образом он мог обратить вспять то, что Хенджин сделал с собой, как будто мог остановить кровотечение. Они ничего не могли сделать. Это была испуганная, отчаянная, последняя попытка спасти того, кого он любил. Хенджин очень быстро обмяк, с пустыми, стеклянными глазами, в объятиях Сынмина, в море красного, оставив тех, кто остался от Stray Kids, лишь зрителями. После этого Чонин потерял сознание. Его тело просто отключилось. Он никогда никого не спрашивал, что произошло, пока он был в отключке, потому что не мог, да и не хотел. Люди, у которых не было возможности познакомиться с Хван Хенджином, на самом деле не познали жизни, считает Чонин. Никто не смеялся громче, чем Хенджин. Никто не улыбался ярче. Никто не любил глубже. Он был воплощением чистой любви, и любой, кто был рядом с ним, не мог не влюбиться в него хотя бы немного. Чонгин протягивает руку в воздух, тянется к чему-то, чего сам не знает, вырывая себя из воспоминаний и глубоко дыша. В Чане и Уджине он потерял то, что почти было родительскими фигурами. В Хенджине он потерял брата. Брата, который любил его так сильно и глубоко, что это пугало. Чонин закрывает глаза под повязкой, пытаясь вспомнить, каково это - чувствовать, как утешающие руки Хенджина обнимают его. Он не может. Это чувство ушло.