Accident

Мать была психованная. Реально ненормальная! Чёртова психичка выдирала Эдгару волосы, заставляла его выходить на улицу зимой в шортах, просто для развлечения кладя ему за шиворот футболки снег, и продавать какие-то совершенно ненужные безделушки на местном рынке в шесть утра. И почему мальчишка не догадался позвонить в полицию... Он терпел, терпеть всегда, считал, что так будет правильней. Что только мать за него решает. Что только мать знает, как правильно. Только мать разрешит все его проблемы. Или устроит новых. Но это уже не её дело. Она кидалась от одной грани к другой — то пропадала на недели две, а то и на месяц, оставляя бедного сыночка на попечении самому себе, то приезжала домой, в родной город в пригороде столицы, в чёртову пропахшую алкоголем и собственной блевотиной квартиру, не вылезая из неё на улицу по месяцам, к нему, к маленькому Эдгару, и лупила его до потери сознания за то, что не вымыл полы, что не выстирал бельё, что не затравил тараканов на кухне. Но он всё делал. Это просто мать была психованной. Сумашедшей. Эдгар знал, что это ей кажутся грязными полы, стены, тараканы на кухне тоже кажутся. Грязная посуда, полная стиральная машина вонючего белья — другого объяснения восьмилетний мальчик найти не мог. А иногда ему казалось, что он сам переменяет эти чертовы странности, психи, у своей матери. Потому что ночами, когда он не мог спать, когда он смотрел в обшарпанную стену совершенно пустыми, маленькими глазами, ему хотелось схватить сковородку, или нож, или тяжёлую вазу, или ещë что-нибудь и огреть эту психованную дуру по голове так, чтобы кровь текла ручьями. Но сознание вращалось. В такие моменты всегда шёл неприятный холодок по спине от этих мыслей, от самого себя. Эдгар сжимал свои маленькие кулачки, зажмуривал глаза и говорил сам себе "Это не я! Я бы так никогда не поступил, это чьи-то ещё мысли прокрались ко мне в голову! Не дай никому одурить себя, Эдди!" Он дышал так глубоко, насколько это возможно. А потом засыпал. Но однажды кое-что нехорошее все-таки случилось. Ещё одним обычным днём, Эдди, возвращаясь домой после школы, убирал из карманов куртки в рюкзак, прямо на ходу, яблоки и апельсины, которые своровал из столовой. Дома еды практически не было — в силу возраста он не мог приготовить чего-то большего, помимо яичницы и жаренного сыра с хлебом. Ему не нравилось помышлять такими гнусными делами, как воровство, но другого выбора не было. Мать все деньги тратила на бухло, а домой приносила разве что пол буханки белого хлеба и за редкостью колбасу. Уж очень Эдгар любил это лакомство! У самого денег не было, что логично, а к матери подходить в этим вопросом было ох как страшно. Он ужасно боялся её. До дрожи в коленях. До потеющего лба и слез. Вот как боялся. Но ничего не мог сделать. В школе же у него даже были друзья, действительно понимающие и добрые ребята, которые хотели с ним общаться, не смотря на все нюансы, но из-за того, что Эдгар не знал когда может появиться мать дома, практически никогда ни с кем не гулял. Конечно, не все дети понимали его и хотели с ним дружить, да просто потому что даже его одежда выглядела не очень опрятной. Но Эдди был очень чистоплотным ребёнком — всегда чистил зубы, мыл голову два раза в неделю, стриг волосы самостоятельно и подстригал ногти на руках и ногах. Просто не хотелось быть похожим на мать — которая постоянно пахла алкоголем, ужасно крепкими сигаретами, грязью и ещё чём-то отвратительным. Эдди не хотелось даже подходить к ней. Иногда он думал, что если подойдёт к ней слишком близко, то сможет заразиться и стать таким же, как она. Эдгар зашёл в обшарпанный подъезд, который всегда вонял чем-то непонятным, какой-то химией, поднялся на последний четвёртый этаж пешком, потому что лифт не работал уже как месяц. Немного отдышавшись, он достал из куртки ключи, нашёл нужный и хотел было открыть дверь, но та не поддалась. Не потому что ключ не подошёл, а потому что дверь была открыта. По спине, как обычно, пробежал холодок. Мать дома. Это плохо. Эдгар не мог знать дома она или нет, но был уверен, что какой бы она не была пьяной или накуренной — всегда закрывала дверь на ключ. К страху и тревоге добавилось ещё и удивление. Эдди сжал в кулачке ключи, тихонько открыл дверь и так же тихо закрыл её за собой. Он состоял так в тишине ещё с минуту, потом развернулся лицом к коридору. Оглядел квартиру. Ни звука, ни шороха, ни единого вздоха. Задрожали руки. Эдгар снимает с себя обувь, куртку, кладёт ключи на тумбочку со сломанной ножкой, кидает рюкзак где-то при входе. Сначала заглядывает, встав на носочки, в кухонное окно — оттуда видно лавочку, на которой обычно сидит мать со своими друзьями и выпивает. Никого. Только одинокие качели раскачиваются от небольшого ветра. Капает дождь. Эдгар протирает испарину на лбу — сам не поймёт отчего так страшно. Потом заходит в спальню и другую комнату, смежную. Тоже никого нет. Ни матери, ни её друзей. Остаётся только ванная. Эдди, вытирая об рубашку потные от страха руки, хватает пальцами ручку и приоткрывает скрипучую облезлую дверь. Шторка была немного прозрачная в ванной, а на ней были какие-то тёмные капельки. А там, внутри, мама. Лежит, у неё пена изо рта льётся, глаза кроваво-красные, сосуды лопнули, а руки, запястья, порезаны в трепье. "Странно это всё. Это не мама. Не мама, точно не мама, она на улице, или где-то ещё там, но не тут, это же кто-то другой лежит." Эдгар стоит так, не отрывая взгляда от стенки ванной, разглядывает, как капли крови стекают на пол. И там лужа кровавая на полу. Ковёр промок. Начинает неприятно пахнуть. Эдди почти ничего не помнил больше. Совсем ничего. Только страх, только как взял лезвие и разрезал себе локоть, и щеку, и руку тоже порезал, потому что хотел проснуться, выбраться из этой чертовой пелены, которая окутала его, не выпускала, а он будто в меду плавал. Помнил, только как мамин друг появился в квартире, да как дал Эдди по голове об раковину, что кровь из обеих ноздрей пошла. Помнит, как захлебывался в собственной крови, как кричал, срывал себе голос, пытался даже укусить того за руку, но потом Эдгара ещё пару раз ударили по лицу. Потом ещё в грудь, по ногам и самый больной удар пришёлся по запястью. Дальше не помнит ничего. Только сиплый крик. Только дождь. Только холод. Как шёл, прижимая сломанную руку к груди, по мокрой дорожке. Железные прутья высоких ворот около которых он сидел, чей-то огромный дом. Чьи-то тёплые руки и тёплые слова. Какой-то женский голос. И тут его всë закончилось. Закончились мучения бедного, маленького Эдди, закончился этот кошмар. Хоть он и не сразу это понял.