Accident

Они не на спектакль шли, а так, как будто бы на работу. Но иногда у Эдгара действительно были дела в театре: в основном, помогать дяде. Вообще у них такие походы были частыми. Вот так вот просто прийти, потому что скучно, и смотреть на задних свободных местах на выступления актеров на сцене. Или за сценой сидели, а потом ходили в гримерки, хоть это и было запрещено, но никто им и слова не скажет, ведь они дети особенные. Эдгар ходил только если в комнатах отдыха и гримерках были его немногочисленные знакомые и только если хотел с кем-то пообщаться, хотя такого желания было мало. А вот Колетт тусила там каждый раз, садилась на кресло, закидывая красивенькие длинные ножки на стол в ботиночках или туфлях, и болтает с подружками, пока тем не нужно будет идти на сцену. Иногда, конечно, мешает им, но это Колетт не волнует. Она слишком занята собой, чтобы думать о ком-то другом. Тем более, она тут отдыхает! Колетт эгоистка, так думает Эдди. Иногда Эдгар стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди и, хмурясь, смотрит, как она говорит о чём-то своём, пока девочки собираются на сцену в попыхах. — Колетт! Свали к чертовой матери, ты не видишь, что им мешаешь?! Он старается говорить громче, чтобы перекричать звонкий голос сестры. Сестрица поворачивается к нему, закатывает глаза и её пухлые губы растягиваются в смущенной улыбке. — Да, Эд. Ты прав... А что ты предлагаешь? Куда ещё сходить? Да и что ты вообще за мной увязался, а? Эдгар потирает переносицу пальцами. — Я сюда прихожу, потому что я здесь работаю! А ты что тут делаешь я вообще без понятия! Дядя попросил тебя подойти в кабинет, поэтому я торчу тут, в этой гримёрке вместо того, чтобы пойти сделать дела, а потом досмотреть спектакль! Колетт встаёт со своего места и грозно топает ногой. — Да ты его уже тыщу раз видел, этот спектакль! — Знаешь кто ты, Колетт? Ты упрямая овца! И ты идешь со мной в кабинет дяди! Эдгар заходит в гримёрку, берёт сестру под руку и выводит из комнаты. Они идут вперёд, слушая недовольство Колетт, заворачивают на лестницу, поднимаются на третий этаж и идут по тёмному коридору. Сестрица наконец замолчала и стало слышно только стук их ботинок. Они остановились у дубовой, огромной двери. На фоне её Колетт выглядела маленькой девочкой, не говоря уже об Эдгаре. Он был ниже её на пол головы и было такое ощущение, что чтобы дотянуться до ручки, ему нужно будет как минимум встать на стул, так ещё и на носочки. Но так только кажется в темноте. Он стучится и приоткрывает дверь. Она тяжёлая и поддаётся нелегко, но это по силам хлипкому, совсем даже не жилистому Эдгару. — Дядя, это мы. Кабинет выглядит величаво. Стены, высоченные, поклеены бордовыми с узорами обоями, на стенах всяческие картины с изображением самого дяди, его семьи, актёров. В основном, конечно, его покойной жены. Эдгар задержал взгляд на огромном портрете прямо за спиной высокого кресла дяди, на котором он обычно сидел и выполнял дела за дубовым темным, как и весь остальной интерьер, столом. Она была прекрасной внешности — светлые волосы, уложенные в низкий пучок. Некоторые пряди выбивались, это придавало миловидности её округлому лицу и розовым щекам. Она кротко улыбалась и морщинки у глаз — единственное, что выдавало её настоящий возраст. В нежных, тонких руках женщина держала зонтик-трость, сложив пальцы с аккуратным маникюром на ручке. Приталенное платье с пышными рукавами чудесно подчёркивало еë прекрасную талию. Аж завидно. Вот оно, воплощение настоящей женственности. Иногда, в детстве, Эдгару казалось, что эта женщина, по рассказам тëтушки Пэм, следит за ними, словно богиня. Таких красивых Эдди не встречал даже среди жен королей и императоров, князей и царей, и художников, и писателей, и музыкантов, нарисованных в школьных учебниках. Он никогда не видел её вживую, ведь она умерла в тот год, когда Эдди родился. Эта женщина, жена Байрона, умерла после ужасно тяжёлых родов. Она мучалась от потери крови, и, в итоге, через несколько дней скончалась. Но, к сожалению, и его ребёнок не выжил. Эдгар даже не знал как его звали. Для всей семьи это было чудовищной потерей. Байрон любил её так, как не любил никого. Эта женщина сделала его счастливым. Показала, что такое настоящая любовь. В этом доме пахло свечами и елью. Приятный запах, но будто бы в музее. Да и на вид тоже... Что за особняк? Куда он попал? Эдгар лежал на руках у какого-то человека, который бережно вытирал его мокрые волосы и тело полотенцем, пахнущим чистотой. "Какая же прелесть! Это мой любимый запах... Жаль, что квартира так не пахнет." Эдгар, оказавшись в тёплых объятьях, даже на минуту забыл о случившемся. Но теперь, все воспоминания лезли в голову, заставляя от тревоги желудок скручиваться в три узла. Эдди хватается за живот, а потом рукой закрывает рот. Тошнота подступает к горлу, но тут же чья-то рука с холодными кольцами на пальцах касается его раскалённого лба. — Да он бредит! В кровать его, живо! И врачей туда. Давай лучше я донесу, Пэм, тебе не стоит.. И только сейчас, Эдгар, слыша этот голос с каким-то интересным акцентом, словно через пелену, понимает, что все мысли в голове совсем не мысли. Это он говорит. Говорит без остановки какую-то чертовщину, про ванну, про мать, про лезвия и школу, и яблоки с апельсинами, и про тараканов, и про кровь. Мужчина подхватывает его на руки с такой лёгкостью, будто Эдгар — пёрышко. В его руках мальчик кажется тряпичной куклой. Мужчина поднялся по лестнице, видимо, на второй этаж, прошёл немного по коридору и открыл дверь. Всё было словно в тумане, так ещё и голова кружилась. Эдгар не понимал, молчит он или нет. Не понимал, лежит он, стоит, или ещё что-то делает. Его мозг засыпал. Сознание отключалось. Голова коснулась подушки. Всё вокруг будто бы затихало, как последняя сцена в театре, как эпилог истории, которую исполняют актёры своими эмоциями передавая настроение без музыки. И вот всё замолчало. Эдгар заснул, только закрыв глаза. — Ты что-то хотел, чтобы мы отнесли. Прости, что так долго, просто Колетт решила, что ей очень срочно надо поболтать с подружками. Эдгар кинул гневный взгляд на сестру, в ответ она высунула язык. Он подошёл к столу и посмотрел на дядю. Тот подписывал какие-то бумаги. — Да.. Сейчас, минутку. Отдадите эти бумаги Анри́. Она в бекстейдже, вроде. Нужно подписать контракт с Симоной на следующий месяц. Давайте, идите. Байрон поставил размашистую подпись на последнюю бумагу и протянул их Эдгару. Тот только посмотрел на заголовок и кивнул. — Стой, Колетт. Останься, мне нужно с тобой поговорить. Иди, иди, Эдгар, она тебя догонит. Колетт и дядюшка проводили Эдди взглядом. Он вышел за дверь и пошёл побыстрее от этой двери и коридора на свет. Что-то в этом месте не давало ему покоя. Возможно, темнота, которую он боится с детства или его глупое сознание, которое придумывает всё разные и разные страшные вещи, которые могут за этой темнотой прятаться. Эдгар спустился вниз, прошёл мимо группы балерин в пачках: они, видимо, прямо со сцены — все красные, потные, ужасно уставшие и пытаются отдышаться после тяжёлого выступления. Сейчас антракт и поэтому Эдди идёт прямо по сцене, стараясь не сбить с ног механиков, которые переставляли декорации, прижимает к груди папку с бумагами и бежит вперёд. Вон там впереди уже и нужная дверь виднеется, но тут же Эдгар летит прямо вниз, со ступенек! Ступенек, правда, немного, всего три, но высоких. Следом за них кубарем катится кто-то ещё. Эдгар морщится, шипит, хватаясь за ушибленный бок. Он открывает глаза, в значках прямо потемнело от боли, но как только зрение приходит в порядок и подстраивается под темное помещение, Эдди видит перед собой огромные брови, сдвинутые домиком. — БОЖЕ, П-ПРОСТИТЕ, Я ТАКОЙ НЕУКЛЮЖИЙ, ИЗВИНИТЕ МЕНЯ, МЕСЬЕ! Я-Я НЕ СПЕЦИАЛ... Эдгар приложил палец к губам и шикнул так громко, как только мог. — Закройся! Ты кто вообще такой? Не видишь, что-ли, куда идешь, а!? Эдгар хмурится и морщится от боли опять, пытаясь сесть. Теперь он на полу, со рваной штаниной, несколькими царапинам на локтях, испачканным дорогущим костюмом, опирается спиной о холодную, покрашенную чёрной, облупившейся краской стену. Его друг по несчастью, с уже виднеющимся синяком на скуле, собирает несчастные листочки, которые разлетелись по полу. — Черт.. Извините. Я п-правда не хотел. Я случайно. Не думал, что так получится, просто я торопился и не углядел за дорогой... У парня настолько печальный взгляд, будто он как минимум на похоронах. Он поворачивается к Эдгару лицом и протягивает ему листы. И Эдди замирает. Не берёт листочки, только смотрит в эти пронзительные глаза и удивляется. Удивляется, потому что даже у жены Байрона не такие красивые глаза, как у этого парня. Когда тот, с фиолетовыми волосами, (вроде бы... В полумраке не очень хорошо видно), начинает хмурится, то только тогда Эдгар отмирает и хватает дрожащими руками папку с бумагами. Непонятно почему чувствует тревогу и даже немного дрожь во всём теле, не только в пальцах. — С.. Спасибо. Да забей. Ничего страшного, просто дойду до аптечки и найду какие-нибудь вещи. Всё окей. Они вот так вот смотрели друг другу в глаза всего с полминуты, но этого было достаточно, чтобы щеки краснели у каждого. Так странно. У Эдгара в груди разлилось, после тревоги, приятное чувство... Не понятное, ни с чем не сравнимое. Парень напротив Эдди первым улыбнулся и протянул руку. — Фэнг. У него рука с мазолями, с царапинами и шрамами. Видимо, занимается чем-то серьёзным. Но что он тут делает? Одет в обычные треники чёрные и такую же футболку, это самая настоящая форма для репетиций. Эдгар протягивает трясущуюся руку в ответ и, не сильно сжимая, пожимает чужую. — Эдгар. Фэнг коснулся царапины над бровью и поморщился. — Кажется, нам теперь придётся идти в ближайшую больницу... У нас серьёзные раны и ушибы. Фэнг виновато опускает свои прекрасные, густые, широкие брови и вздыхает. Эдгар осматривает себя. Действительно — довольно глубокие царапины на руках, большой ушиб на боку. Но на своём знакомом он замечает что похуже — у него намокший рукав футболки, из-под неё течёт что-то тёмное, Эдгар вздрагивает. У него самые плохие воспоминания связаны с кровью, а тут... — И... Идём. Тут медпункт недалеко.