Возможность невозможного

      — Ты краше весны, ты краше весны и пьянее лета. Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье, — напевает Гуся, одновременно протирая столики до блеска.       Сегодня её очередь помогать Маше с уборкой.       Маша, уже не молодая владелица паба, самая человечная из людей. В хорошем, исключительно хорошем смысле. Только уж больно любопытная, и всё хочет каждому нанести добро и причинить пользу.       Сегодня под прицел прищуренных глаз попала Гуся.       — Это кто там краше весны? Гуся-Гуся, да ты никак влюбилась? И кто она? Да ты не бойся, мы тут все люди толерантные. Какая разница кто с кем, главное чтобы счастливы были.       Гуся качает головой.       — Ни в кого. Это я так просто...       — Просто? Просто?! Гусенька, да ты уже неделю сама не своя. Сидишь всё да в окошко смотришь. Точь-в-точь девица на выданье, которая всё сватов ждёт-пождёт. А сватов и нет.       Гуся замирает, наклонившись над столом. Смотрит на свою большую аляпистую ладонь. И вспоминает другую — маленькую, худощавую, почти что детскую.       — А сватов и нет, — повторяет она рассеянно. Качает головой. — Ерунда! Вы, Марья Алексевна, меньше любовных романов читайте, а то вам везде только любовь и мерещится.       Маша смешно морщит длинный с горбинкой нос, фыркает:       — Это не любовный роман, это фэнтези! Очень интересное между прочим. Про тролля и эльфийку.       Гуся вспоминает обложку и невольно поправляет:       — Не эльфийка. На обложке явно кто-то из фей. Похожа на зимнюю. И лицом, и взглядом. Если так, то ничего этому вашему герою-любовнику не светит. Яйца себе отморозит и делов-то.       Маша уже не убирается, с улыбкой смотрит на Гусю.       — А откуда ты всё так хорошо знаешь? Небось тоже почитываешь, да? Не волнуйся, Гуся, я оставлю тебе почитать. Очень-очень интересно. А какие там страсти-мордасти между ними! А какой там романтИк!       — Я не... — Гуся вздыхает, машет рукой.       Машу разубеждать бесполезно.       Да и толку-то?       Всё же странные эти человечки.       Живут мечтами о любви. Столько книг о ней пишут, столько песен и стихов. Де придёт кто-то и вся жизнь вдруг изменится к лучшему. Прилетит, блин, волшебник в голубом вертолёте и бесплатно и кино покажет, и эскимо подарит.       Ох уж эти сказочки!       В языке троллей нет слова «любовь».       Но в их языке есть название для болезни. Падучая, называется. Тролли от неё хиреют и умирают. Медленно и мучительно, потому что их сердце миллиметр за миллиметром превращается в камень. И всё из-за одной встречи в неурочный час.       С детства троллей учат не смотреть незнакомцам в глаза, рассказывают байки, как один тролль в таверне посмотрел в глаза чужестранке и пропал, заболел, а потом и умер. От падучей, от неё родимой.       Но человечки, наверное, нарекли бы всё этой своей любовью и сложили слезливую песенку.       У Гуси ко многим хворям иммунитет. Тем более к таким. Никто её сердце в камень не обратит.       Никто, тем более какая-то фе...       «Нет — одергивает она себя. — Даже мыслей никаких про всяких там Ф.»       Закончив протирать последний столик, Гуся бросает взгляд за окно. И видит силуэт — легкий, летящий, русые волосы струятся по черному пальто.       И она не понимает, сама не понимает, как оказывается на улице. Бестолково скользя по льду, без пальто, несётся за феечкой.       Догоняет.       Разворачивает к себе.       ...И оказывается, что это и не феечка вовсе.       Просто маленькая худенькая девчушка. Смотрит испуганно.       Гуся молча поворачивается к ней спиной.       Разочарование — вот что она чувствует.       Невероятно, невозможно.       Но факт.       Вот они чувства, свежим нежданно-негаданным снегом, хрустят под ногами.       Влюбленность, любовь, очарованность, интерес... Как не назови. Они просто есть.       Она ждёт. И всю эту неделю ждала, когда же феечка снова придёт. И даже не за тем, чтобы поговорить. Ей хотелось просто увидеть её ещё раз.       Как там сказала Маша? Девица на выданье?       Гусе хочется рассмеяться, но ей не смешно. Совсем не смешно.       Ветер толкает её в спину, забирается под легкую футболку, дерёт когтями спину.       Ветер добирается до сердца.       И на мгновение, всего на миг, Гусе кажется, что болезнь, та самая троллья падучая, поразила и её. Только атипично. И сердце её вот-вот превратится в лёд, а потом его разобьют.       Разобьет летняя феечка, совсем не приспособленная к жизни в этом северном климате. Ни словом и ни взглядом, а лишь тем, что больше не придёт.       «И чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днём увижусь я... Так, Гуся, да?»       Гуся-Гуся, бестолковая троллья твоя башка.       Она снимает очки, подставляет лицо редким снежинкам, падающим с неба. Снег быстро тает, оставляет на щеках влажные дорожки.Как от слёз.       Но ерунда, всё это ерунда, тролли не плачут.       — Мне бы вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною, я мечусь как палый лист и нет моей душе покоя... — доносится из проезжающего мимо автомобиля.       — Я мечусь как палый лист и нет моей душе покоя, — сухо и обреченно повторяет Гуся.       Вытирает щеки тыльной стороной ладони, надевает очки.       — Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой. В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны. Ты краше весны, ты краше весны и пьянее лета.       Это уже не из автомобильных колонок.       Это уже за спиной.       Голос гнусавый.       Голос хриплый и простуженный.       Голос той, кого она ждала всю эту неделю.       Гуся медленно поворачивается.       Феечка закутана шарфом почти по самые глаза, очки запотели.       «Неужели вот это вот краше весны и пьянее лета? Глупая, глупая Гуся».       Глупая, она этого не отрицает.       Глупая, но счастливая...