Возможность невозможного

      Феечка не приходила.       Впрочем, ничего нового.       Хотя нет, на этот раз, она не объявлялась почти месяц.       А Гуся ждала, да. Ждала и в конце каждого дня надеялась, что, может быть, завтра феечка ворвётся в её серую, ничем непримечательную жизнь. И... да хоть денег снова попросит.       Глупая.       Глупая-глупая Гуся.       К концу пятой недели она решилась на отчаянный шаг. Подошла к компании, с которой постоянно крутилась феечка и мрачно спросила:       — Куда феечку дели?       — А? Чо?       — Январина где?       Троица девчонок удивленно переглянулась. Потом одна из них, блондиночка, шепнула:       — Она про Варьку что ль? — и уже громче сказала: — Если вы о Варе, так она где-то в Греции. Вроде как с каким-то своим мужиком.       — Мужиком? — тупо переспросила Гуся.       — Ну да, какой-то крутой бизнесмен... или айтишник. В общем, чувак при деньгах.       Гуся рассмеялась.       Хрипло, отчаянно, зло.       Вот так-то вот, троллья твоя башка. Ты тут волнуешься, ждешь, а она там в Греции развлекается. И о тебе совсем не думает.       — А вернется когда?       Нехорошо прозвучал вопрос.       Как-то жалко.       Настолько жалко, что девчонки переглянулись и оценивающе оглядели Гусю. Дружно хмыкнули:       — Она вообще не вернется. Сказала, что местный климат её убивает, и она создана для тепла. Наша январская птичка упорхнула, — они рассмеялись.       Январская птичка упорхнула...       Её жар-птица улетела в далекие края, оставив на пальцах ожоги от попытки поймать за яркое оперение.       Гуся, как была в одной клетчатой рубашке и джинсах, так и вышла из паба. Посмотрела на только что выпавший снег и впервые не обрадовалась сугробам и морозному воздуху.       Купив в ближайшем супермаркете пачку сигарет и зажигалку, она пошла бездумно и бессмысленно слоняться по округе.       Маша, если заметит её отсутствие, будет недовольна. Может даже уволит.       ... И пусть.       Гусе сейчас абсолютно всё равно, что будет дальше.       Она достала из кармана джинсов маленький мп-3 плеер. Вставила наушники в уши, нажала кнопку случайного выбора песни.       «Прощай. И если навсегда, то навсегда прощай»       Подходит.       Как никогда подходит.       Возле заветного дома она кружила как акула. Всё под ту же, на повторе, песню Мельницы.       И где-то через полтора часа сдалась, всё же сдалась.       Зашла в подъезд, подошла к двери.       И силы вдруг её покинули.       Она медленно сползла по стене, плюхнулась на грязный бетонный пол.       Закрыла глаза.       «Прощай.       И если навсегда, то навсегда прощай».       — Прощай. И, если навсегда, то навсегда прощай...       Гуся представила огромный песчаный пляж, беспокойное море. И феечку. Не ту девочку-подростка какой она всегда была, а ту, какой видела её всего лишь на краткий миг.       Но и этого мига хватило, чтобы сейчас сидеть возле двери её квартиры и ждать непонятно чего.       В её воображении нарисовался и мужик. Куда же без него. Сначала это был маленький лысый толстяк. Потом худой и высокий, как щепка, с длинными волосами, айтишник.       И, кажется, Гуся задремала.       Потому что, когда открыла глаза, увидела прямо над собой феечку. В розовом, в цветочек, халате. Растрепанную, с бумажным платком в руках.       Она высморкалась, поправила очки:       — Я, конечно, знала, что деньги у троллей лучше не занимать, но не знала, что ты будешь меня под дверью караулить...       Гуся поспешно поднялась, сложила руки на груди:       — А ты я смотрю вернулась да, из этой своей Греции... А что так рано? Неужто мужик твой тебя отправил домой? Нашел кого посимпатичнее? Мужики они такие знаешь ли...       Разумеется, у Гуси не было никакого права разговаривать с феечкой вот так, но сейчас ей было всё равно.       Феечка хмыкнула:       — Ты что ли зайди... прежде чем сцены ревности закатывать.       Как только Гуся оказалась в прихожей, феечка закрыла дверь и милостиво разрешила:       — Ну а теперь давай. Можешь начать сначала даже, я не против.       — Тебе смешно, да? Смешно тебе? Я тебя... а ты...       — Ты меня — что? — с интересом спросила феечка.       — Ничего. Неважно.       И только тут, когда волна гнева схлынула, Гуся присмотрелась к феечке. Бледная, совсем не загорелая. Уставшая. Совсем не похоже, чтобы она отдыхала где-то.       — ... Никакой Греции не было?..       — И года не прошло! Ну-ну, не хмурься, для тролля ты быстро соображаешь. Греция это сказочка для пустоголовых дурочек. Из греческого у меня разве что оливки в холодильнике, и то просроченные.       — Но почему тогда?..       Феечка высморкалась, вытерла покрасневший нос:       — Не могла же я им сказать правду.       — Правду? Какую?       Феечка долгое время молчала, в упор глядя на Гусю. Потом устало вздохнула:       — У меня эпизод.       — Какой эпизод?       — Хуевый, блять! Настолько хуевый, что я не помню, когда в последний раз мыла голову и расчесывалась.       Она засунула использованный бумажный платок в карман халата и потянулась к волосам, чтобы снять резинку с наспех завязанного хвоста. Резинка не поддавалась.       — Обрежу. К хуям обрежу эти патлы, завтра же. Или нет, сегодня, неси ножницы! — феечка с каждым разом всё отчаяннее дёргала резинку.       Гуся подошла к ней, мягко перехватила запястье.       — Давай я.       Она аккуратно сняла с волос тонкую резинку. Взяла расческу и начала расчесывать спутавшиеся волосы, отделяя по маленьким прядкам.       — Ну вот... Всё оказалось не так и страшно...       Феечка покачала головой, спрятала лицо в ладонях, глухо забормотала:       — Страшно. Этот мир меня убивает...       Гуся стояла за её спиной с расческой в руках, не зная, что сказать. Утешать тролли не умеют. От слова совсем.       Она неловко дотронулась до плеча, обтянутого розовой тканью.       — Это просто зима... Хмурая, мрачная зима. Но зима не вечна. За ней придёт весна, потом лето. А лето ведь твоё время. Даже самая тёмная и длинная ночь когда-нибудь да заканчивается.       Едва Гуся это сказала, свет в квартире погас, погружая их во тьму.       Феечка истерично рассмеялась:       — Заканчивается, говоришь? По-моему она только начинается...       Гуся фыркнула.       Отложив расческу, она наощупь вышла из квартиры. Дошла до щитка с электрическими счетчиками и найдя нужный, щелкнула тумблером.       В прихожей зажегся свет.       — Вековечная тьма отменяется, — объявила Гуся, заходя обратно в квартиру.       — В квартире, может быть. Но здесь, — феечка постучала себя по виску, — по-прежнему темно. Тут так легко свет не включишь.       — Глупости, мы тролли — упрямые. А знаешь почему?       — Почему?       — Потому что тупые. Мы бьемся башкой о стену, пока либо не проломим стену, либо башку. В нашем языке нет слова «сдаваться».       Феечка улыбнулась:       — И не жалко тебе твоей тупой тролльей башки?       «Для тебя — не жалко»       Этого Гуся не сказала.       Но подумала.       Достаточно громко, чтобы остроухая феечка её услышала.       И, кажется, где-то там в бесконечных тёмных и запутанных коридорах её сложного разума свет не зажегся нет, но на мгновение вспыхнул ярко-ярко, сделав тёмно-зеленые глаза насыщенного изумрудного оттенка...