Возможность невозможного

      Гусю среди ночи будит мобильник.       Она открывает глаза, сонно моргает, пытаясь сообразить, куда это ей понадобилось в такую рань.       Несколько мгновений уходят на то, чтобы осознать — не будильник это.       Ей звонят.       Звонит Феечка. Только ей позволено звонить, когда вздумается, чтобы поделиться очередной гениальной мыслью или порыдать в трубку над дурацкими корейскими сериалами.       Только ей — и никому больше. Все остальные беспощадно поставлены на беззвучный режим.       Гуся подрывается с кровати, хватает мобильник и вытягивается по струнке.       Слышит бессвязные рыдания.       Устало садится, трёт глаза:       — Может, перейдешь на комедии и будешь смотреть днем, а?       — Я не могу... Я не могу ничего сделать. Абсолютно ничего. Он умирает.       — Кто умирает?       — Иннокентий.       Гуся морщит лоб, пытаясь вспомнить всех Иннокентиев, но вроде у неё таких знакомых нет.       — Какой Иннокентий?       — Что значит какой? Наш Иннокентий! Лимон! Он умирает. Я думала, что я смогу... но... во мне ничего не осталось, совсем ничего. Пустота. Я даже дерево не могу спасти! Я была феей. Достаточно было одного касания, чтобы усеять цветами всю поляну. А теперь... Теперь у меня какие-то неловкие грабли, которые только мерзнут и не могут ничего. Ни-че-го-ше-нь-ки.       Гуся подрывается с места как ужаленная.       Нет, на Иннокентия ей плевать. Умрёт доходяга, туда ему и дорога.       Но тон Феечки ей не нравится.       Очень не нравится.       — Слушай, а ты где сейчас?       — Я ничтожество. Я абсолютно бесполезное ничтожество. Каждый день, просыпаясь, я думаю, что смогу с этим жить. Но я не могу... — Феечка продолжает, будто и не слышала вопроса.       Гуся в пижаме начинает метаться в поисках одежды, потом плюет. Нет времени.       Хватает в коридоре пальто. Засовывает голые ноги в кроссовки. И не зашнуровав их, выбегает из квартиры.       — Я сейчас приеду. Подожди меня, ладно? Просто посиди десять минут и ничего не делай. На это ты способна?       Феечка что-то говорит, а потом связь обрывается.       Гуся чертыхается, и по-прежнему спускаясь по лестнице, вызывает такси и просит, чтобы машина приехала вотпрямщас, потому что это вопрос жизни и смерти, буквально.       В ожидании такси она зашнуровывает кроссовки, торопливо застегивает пальто — на дворе весна, но зима похоже с этим не согласна. Зима не договорила и недосыпала припасенный снег.       Попытки снова набрать Феечку ни к чему не приводят, абонент не абонент, вот и весь сказ.       Всегда горячие руки Гуси враз становятся холодными.       В подъехавшее, наконец, такси она буквально впрыгивает, называет адрес.       — Быстрее, я доплачу.       Девушка за рулем только плечами пожимает. Видимо ей с такими нервными не впервой сталкиваться.       Гуся всё набирает и набирает Феечку.       И всё также равнодушный голос ей говорит, что абонент заблокирован или выключен.       Она поднимает голову от экрана, глубоко вздыхает.       И вспоминает один из ночных разговоров за пиццей.       У Феечки был один из её хреновых депрессивных эпизодов. И она тогда сказала, что когда всё окончательно надоест, она пойдет и сбросится ночью с моста. Плавать всё равно не умеет, а кто её ночью полезет вытаскивать.       — Дальше. Поезжайте дальше, — говорит Гуся. — К мосту.       Из машины она выскакивает, не доезжая до моста.       Потому что в скудном свете фонарей видит одинокую фигуру, облокачивающуюся на перила.       — Варя!       Впервые она называет её по имени.       И бежит к ней по едва посыпанной солью мерзлой дороге. Хватается за покрытые изморосью перила, чтобы не упасть.       И всё-таки падает.       Прямо под ноги Феечки.       Тяжело дышит, вжимается лбом в худое костлявое бедро.       Успела, всё-таки успела.       Отдышавшись, Гуся неловко поднимается. Встряхивает Феечку за капюшон куртки, рычит:       — Ты что делать собралась, дура?!       — Он умирает, а я ничего не могу сделать. И это... я не могу.       — Не можешь — в туалет сходи!       — Ты не понимаешь!       — Да, конечно, уж куда уж нам-то! — она разворачивает Феечку к себе и поднимает руку с намерением влепить оплеуху, такую чтоб в ушах зазвенело.       Но в последний момент просто сгребает в охапку и обнимает. Крепко-крепко прижимает к себе. Шепчет:       — Я куплю тебе другой, а этот веник выкину.       — Нет, — глухо отвечает Феечка. — Он умирает, ему плохо и больно. Его нужно достойно проводить.       — Ладно, проводим, похороним. Поедем за город, возьмем лодку напрокат, положим туда твоего Иннокентия и подожжем.       Феечка отстраняется, вытирает слезы и серьезно кивает.       — Да.       — Я тебе звонила, что у тебя с те...       — Упал. С моста.       Гуся вздыхает:       — Давай на будущее договоримся, прежде чем собираться умирать, ты позовешь меня, ладно?       — Чтобы ты меня отговорила?       — Чтобы достойно проводила тебя на тот свет. Ну, знаешь, у нас у троллей традиции такие. Ну там пир на весь мир, вино рекой, утехи... всякие.       Феечка приподнимает бровь, усмехается:       — Ну, если всякие — ладно.       — Обещаешь?       — Обещаю.