Экватор

Чонгук вышел на улицу и поёжился. В его жизни было много холодных, одиноких, шумных, печальных, весёлых и скучных вечеров, но этот был неповторимым. Чон прошёл несколько шагов и остановился. Собирался просто уйти, но не смог сдержаться и обернулся. Хотелось знать, наблюдает ли Тэхён или он уже занят какими-нибудь очень важными делами, которые не идут ни в какое сравнение с Чонгуком. «Нет, не то. Это ваше общее решение, и ты не должен на него злиться». Не увидев в тёмных окнах даже намёка на фигуру, Чонгук сделал глубокий вдох и направился к метро. Одновременно хотелось напиться и забыться (он пил так однажды, ему не понравилось, да и забывать тогда было нечего) или, наоборот, пойти домой и провести все выходные в кровати. «В твоей жизни не было опустошающих расставаний», — говорил Тэхён. Что же, теперь они появились. Жаль Ким не рассказал, как с ними справиться. Постояв у станции несколько секунд, Чонгук выбрал второй вариант. Сил на что-то ещё просто не было. Он добирался до дома в прострации. В голове было совершенно пусто. Чонгук включил музыку, случайный плейлист из сохранённых любимых песен, но не слышал даже их. Действуя на автомате, перешёл на другую ветку, зашёл в поезд, доехал до нужной станции, с трудом уловив, что ему уже пора выходить, вышел, дошёл до дома. Сознание напомнило о себе прямо перед дверью. Что говорить Суджи и родителям? На него даже незнакомцы смотрели так, будто хотят предложить помощь — хорошо, что человека в наушниках обычно не беспокоят вопросами, — а дома его несчастье выльется наружу. Вероятно, слёзами, за которые Чонгук мог бы себя упрекнуть, если бы в груди не было так нестерпимо тесно. Чонгук открыл входную дверь. Не пытался быть тихим — знал, что не поможет. У Суджи чуткий слух, и она непременно выйдет встретить брата, если не занята. Да и даже если занята — найдёт немного времени, чтобы поприветствовать его. Но к Чону вышла только мать, сказала, что у отца болит голова, и попросила не шуметь. — А Суджи? — Она по пятницам обычно не ночует дома, дорогой, — ответили ему, и Чонгук от внутренней драмы отвлёкся на внешнюю: он никогда не спрашивал Суджи о её женихе и вообще особо не интересовался жизнью сестры. «И дело не в любопытстве, а в том, что ты эгоист. Ей всегда было важно, чтобы у тебя всё было в порядке, а ты даже не помнишь, как зовут её любимого человека». Принимая долгий успокаивающий душ после тяжёлого дня, вернее его тяжёлого окончания, Чонгук думал о сестре. Собирал все истории, которые она когда-либо рассказывала, и обещал себе, что непременно попросит её рассказать о чём-нибудь ещё. Быть внимательным к любым отношениям, не только с большой разницей в возрасте — то, чему стоит поучиться. Чонгуку понравилась эта мысль — он нашёл в себе то, что можно улучшить, что сделает его более подходящим партнёром и вообще. Но эта же мысль сорвала предохранитель, с которым Чон доехал до дома, не чувствуя почти ничего, веря, что и дома он сможет переработать этот разговор, ведь эмоции почти не проявляли себя. — Если встретишь кого-то более подходящего, дай ему или ей шанс. — А ты? — А я давно привык жить без отношений. Чон зашёл в свою комнату, закрыл за собой дверь. Тэхён привык к одиночеству, ему нравилось с ним жить, он тоже оказался не готов к отношениям, и его страх перед болью, которая возможна в будущем с более молодым и энергичным партнёром, испугала его настолько, что он просто отказался от Чонгука. Хорошо им было или плохо — Тэхён просто не хотел знать, как может быть дальше. — Ты не учитываешь и мои ошибки. Мои привычки внутри меня, я их даже не осознаю, а тебя они могут напугать или отвратить. Как заевшая пластинка, повторялись одни и те же фразы, но Чонгук перестал понимать и их, сосредоточившись на главном: они расстались. Неважно из-за кого, неважно, что было в их прошлом; даже будущее, пожалуй, не имело значения сейчас, когда всё прекрасное, чем жил Чон последние месяцы, кончилось. Почему он так легко с этим согласился? Не включая свет, Чонгук на ощупь дошёл до своей кровати, сел. Когда это было? Неужели сегодня? Чон попытался восстановить в памяти последние пару часов. Университет, дом Тэхёна, разговор, из которого разум выкинул почти всё, оставив только, кажется, самое незначительное (или наоборот? может, прислушаться стоит именно к этому?), душ в его доме. А дорога? От неё в памяти не осталось ничего, даже самой мелкой детали. Чонгуку казалось, что память стирает всё больше. Он лёг, смотря в темноту, но не пытаясь ничего увидеть, и снова постарался вспомнить. Университет, метро, голос, смутный, но знакомый, родной, желанный, дом. Деталей становилось всё меньше, но Чонгук, тяжело дыша, мучил себя и повторял про себя снова и снова: университет, метро, Тэхён, дом, университет, метро, дом. «Не было никакого разговора, не было никакого Тэхёна, — говорил внутренний голос. — Ты всё это выдумал. Сам подумай: стал бы взрослый мужчина встречаться с щенком вроде тебя? Ничтожный — ты недостоин его, никогда не был. Это понимали все, кроме тебя». С удивительной внимательностью Чонгук прислушивался ко всем оскорблениям, которыми сыпало его сознание, и безропотно соглашался. Ничтожный, недостоин, он никогда не любил тебя, никто тебя не любит, ты никому не нужен, слабый, бесполезный, ты не сможешь стать лучше. Чонгук закрыл глаза и свернулся в позу эмбриона. Перед глазами шли цветные пятна, коротко контрастирующие с темнотой, руки покалывало. Он часто делал глубокие вдохи, потому что казалось, что не хватает кислорода. Помогало лишь на несколько секунд, после которых он вздыхал снова. Дышать с каждой минутой становилось всё сложнее. Организм, пытаясь помочь, заставлял Чонгука зевать, но ничерта это не помогало. Кислорода было сколько угодно — просто Чону было тяжело дышать. «Ничтожный!» — вопило сознание, когда он, немного успокоившись, ложился прямее, и тогда Чон снова сжимался, обнимая себя руками. Мыслей о Тэхёне не было — только о себе. «Ты не смог, ты упустил того, кого любишь». Все выводы и попытки оправдаться крутились вокруг этого. «Я постараюсь стать лучше, — обещал себе Чонгук. И сам же отвечал: — У тебя ничего не получится». Безысходность разума была глубокой и безнадёжной, но потом о себе напомнило сердце. Оно не искало логических объяснений их расставания, не критиковало Чона и не предлагало варианты того, в чём он может стать лучше. «Ты причинил ему боль, — говорило оно. — И это важнее того, что боль чувствуешь ты». И Чонгуку становилось ещё хуже. Возможно, Чону стало бы легче, если бы он перенёс свои переживания в слёзы. Пускай детские, они бы наверняка принесли облегчение. Или нет. Чонгук не знал, потому что никогда ещё не испытывал такого страшного бессилия и разочарования в себе. Он считал себя сильным, непобедимым. Его восхищали, расстраивали, удивляли разные вещи, просто ничто настолько сильно, и это вызывало смятение. В лихорадке Чонгук несколько раз засыпал и просыпался. Всегда спонтанно, посреди мутных, беспорядочных размышлений, будто сознание отключалось, позволяя немного, совсем чуть-чуть, передохнуть. В таком состоянии Чон провёл всю субботу и половину воскресенья. Когда он не вышел к завтраку, зашла мать. Чонгук притворился спящим — это было не сложно, — а сестре, когда она вернулась, сказал, что болен. «Наверняка какой-нибудь вирус, в университете постоянно кто-то болеет». Можно было бы сказать правду, но Чонгук был так подавлен, что говорить в принципе было тяжело. Его окружили заботой и любовью. К счастью, ненавязчивыми — все давно привыкли, что Чонгук может поддержать беседу, побыть звездой семейных посиделок с родственниками, но иногда он нуждается в одиночестве. Как и все люди, пожалуй. Но вечером воскресенья ему пришлось прийти в себя. «Приходи к первой паре». Словно сигнал бедствия, пришло смс Чимина. Чонгук удивительно чётко и ясно понял это сообщение, учитывая, с каким трудом ему давалась остальная коммуникация. Чимин просит прийти раньше на полтора часа. Вероятно, хочет поговорить. Вероятно, о Тэхёне. Чон готов. Наверное. Хуже вряд ли станет. В понедельник Чон встал, как обычно по будильнику. Абсолютно пустой. Он всё так же не хотел никуда идти, не хотел ничего делать, но время, как говорят, лечит. Его пока не излечило, но немного успокоило. Ещё пара недель и он всё забудет. Или ещё пара недель, и он станет так скучать по Тэхёну, что попробует вернуть его немедленно. Или сам Ким соскучится по нему. Или ничего не произойдёт, каждый будет жить своей жизнью, в которой общим звеном останется только Чимин. Лишь бы он остался, но Чонгук уже не надеялся даже на это. Чон нашёл Пака в их любимом месте в столовой. Сколько чудесных минут они провели там за три года. Чонгук запоздало испугался этого разговора, но уходить было поздно. — Мистер Икс — мой отец? — начал Чимин, даже не дав Чонгуку сесть. В глазах Пака была ненависть, которую Чон видел в друге впервые. Обычно Чимин был мягким и добрым. И это добавляло ненависти отчаяние. Утихомирившееся сердце снова заныло. Чонгук, болезненно хмурясь, сунул руки в карман и сел напротив Чимина, не смотря на него. С чего начать? Просто сказать «да», и посмотреть, что Чимин скажет дальше — может, ещё не всё потеряно? Или соврать? Это точно не сработает, Пак ведь не дурак, раз догадался. И как только — может, начать разговор с вопроса? Будь это обычный день, Чонгук был бы на подъёме, он бы нашёл, чем ответить, но сейчас он лишь молча кивнул, продолжая смотреть в стол. — Я до последнего не хотел верить… — глухо выдохнул Чимин, и Чонгук представил, как надежда, с которой он задавал этот вопрос, испарилась. — Знаешь, — Пак заговорил тише, — когда я понял, едва не дал себе пощёчину, ведь этого просто не может быть, вы не могли так поступить, не могли у меня за спиной быть в отношениях и даже не сказать мне. «Папа не может спать с моим ровесником, моим другом, о котором я ему столько рассказывал». Я рассказывал всё, понимаешь? Всё-всё. Какой ты, что любишь, кто тебе нравится — я просто делился мыслями о друге. А тебе я рассказывал о нём, потому что ближе него у меня никого нет. Разве что ты? Самые близкие и значимые люди в моей жизни. А вы… — надрывная речь, бессомненно экспромт, потому что Чимин провёл выходные в таком же смятении, как и Чонгук, только причины у них были разные. — Я так хотел тебя избить. Думал, увижу и буду бить, пока нас не разнимут. Чтобы выместить злобу и отвращение к тебе — к вам обоим. Потом думал позвонить — чтобы ты сказал, что я всё выдумал. Но я же не слепой, я всё вижу. Он несчастен и готовил свои дебильные несъедобные пирожные с заварным кремом. Они у него приторно сладкие — есть невозможно. Он заедает ими горе, хоть и улыбается — легко может соврать, он часто врёт, если спрашивать о чувствах. И твоё «мы расстались». Я всё пытался вспомнить, почему эти чёртовы онигири кажутся мне такими знакомыми. И вспомнил: ты любишь их. Мы покупали их с тобой однажды. Давно — потому что теперь он покупал их тебе. Но как же это… Чонгук слушал, стыдясь поднять взгляд. Не хотел увидеть, что на лице друга то же горе, что и у его отца, только у него ещё нет выработанных годами ритуалов, чтобы с ним бороться. — Это так ужасно — то, что я задавал тебе интимные вопросы о своём отце. И ты ничего не сказал. Спасибо хоть, отвечал без подробностей, иначе я бы сошёл с ума. Но я просто… Я не понимаю, как ты мог? Почему ты сделал это? Почему? Ответ был прост для Чонгука и ужасен для Чимина. — Я… люблю его. Очень. Как я тебе и говорил. Чонгук всё-таки поднял глаза. «Помнишь тот разговор?» — безмолвно спрашивал он. Но всё-таки добавил вслух: — И ты сказал, что хочешь, чтобы его тоже искренне любили. Пака передёрнуло. — Но не ты же, не ты! — воскликнул он. — Поэтому ты со мной дружишь? Чтобы быть рядом с ним? — Как ты можешь? — покачал головой Чон. — Ты мой единственный друг. И всё это вышло случайно, ты совсем не при чём. Но… — Чонгук сглотнул, ненадолго прикрыв глаза. Стоит ли говорить? — Он сказал, что не соглашался на эти отношения — ты втянул его, потому что я слишком часто был у него перед глазами. Конечно, ты не виноват — я виноват, я флиртовал, хоть он и повторял, что между нами ничего не может быть — из-за тебя. Прости, я идиот, я должен был сразу сказать, когда появилось это чувство, может, мы бы разобрались. Может, ты бы ненавидел меня чуть меньше. Я не знаю… Захотелось вернуться домой, снова лечь на кровать и свернуться калачиком. Добавился ещё один повод для апатии — Чимин, который не заслужил всего этого. — И когда? Когда это началось? «Что именно?» Но Чон понял вопрос и без пояснений. — С экватора. Чимин склонил голову и сложил руки в замок на затылке. — Значит, мне не показалось. Я слышал стоны, но убедил себя, что этого не может быть. Чонгук больно зажмурился. В тот вечер его телом руководила похоть. Ему было хорошо, и он не осознавал, что однажды может стать настолько плохо. Не осознавал, что Чимин, его лучший друг, может слышать то, что не должен — и это чудовищно. — Я… — Чимин неожиданно встал и шумно выдохнул. — Я не могу поверить, что это не дурной розыгрыш. Но знаю одно: я больше не хочу с тобой общаться. Может, навсегда, может, на время. Просто… Просто не трогай меня. Чонгук невольно усмехнулся. Чимин посмотрел на него недоумевающе, но готовясь зло защищаться. — Что тебя веселит? — Мистер Икс — давай всё-таки называть его так на всякий случай — бросил меня почти с теми же формулировками. «Давай сделаем паузу». Но я не верю ни тебе, ни ему. Вы бросаете меня. Впрочем, я заслужил. Я недостоин, — опять уткнувшийся в стол Чонгук, улучив момент, начал монолог. — Я не хотел причинять тебе боль, правда. Первое время думал, как сказать — ты ведь ценишь откровения, а я готов доверить тебе все свои тайны. Но не эту — именно из-за реакции. Больше всего я боялся не за себя, а за него и за ваши отношения, вы ведь так близки. Мне тоже иногда хотелось поделиться с тобой, но я не мог, я не хотел тебя обидеть, не хотел задеть. Ты всё ещё мой лучший друг, которого я всем сердцем люблю. Просто любить я не умею — он тоже это заметил, поэтому и избавился. Я всё делал неправильно. Я виноват, бросай меня — ладно. Но прошу, не бросай его. Он ни в чём не виноват, это моя вина. Он отказал — отказывал много раз, — но я настаивал. Я виноват. Он сопротивлялся, он очень любит тебя, я не хотел всё испортить, я просто идиот, я не понимал… — Чонгук вдруг запнулся и посмотрел на Чимина глазами полными слёз. Пак непонимающе вскинул бровь, а Чон наконец дал волю чувствам и, закрыв лицо руками, заплакал. Стоящий Пак беспокойно осмотрелся. Такие безутешные рыдания наверняка привлекут лишнее внимание, но в столовой, к счастью, были только они. — Как я его брошу, мы живём вместе, мне не на что съезжать… — пробормотал Чимин, пока Чонгук, давясь слезами, пытался не производить никаких звуков. — Ну хватит, чего ты… — Пак переставил стул на сторону Чона и сел, погладив его по плечу. Чонгук не сдержал измученный стон, ощутив это прикосновение. — Ну прекрати, я не бросаю тебя. Просто мне нужно… Подумать, сжиться с этим. Ну же, перестань. Сейчас зайдёт кто-нибудь, и до конца учёбы будешь плаксой, — Чимин обнял Чона, гладя его по спине, и рыдания опять стали громче. Хотя Пак явно рассчитывал не на это, обнимать он не перестал. Но пару минут спустя посетовал: — Я тебя в итоге ещё утешаю. Это ты, конечно, ловко придумал. Сквозь слёзы Чонгук коротко усмехнулся и хлюпнул носом. — Успокоился? Ну и славно, — Чимин попробовал заглянуть Чону в лицо; тот, продолжая хлюпать, достал из сумки бумажные платки и высморкался. — У тебя теперь нос картошкой, кошмар, — хмыкнул Пак. — Он такой и был, — невесело пошутил Чонгук. — Прости, я не собирался плакать. Это само вышло. Выходные тяжёлые были. — Можешь не рассказывать, — иронично заметил Пак, а затем опять встал. — Ну, в общем… Это ничего не меняет, ладно? Не трогай меня. Я подумаю обо всём, поговорю с отцом — очень интересно послушать его версию. Может, он тоже заплачет. — Видимо, я и так до конца учёбы буду плаксой, — вздохнул Чон, но в окончании этой беседы была утешающая надежда. — Может, даже дольше, — цокнул языком Чимин, и Чонгук слабо улыбнулся. — Спасибо. Чимин мог бы сказать, что «рано благодарить», но он уже всё решил: ему нужно время, чтобы смириться, но они будут в порядке.