На лавандовом поле

— Братик, ты не сможешь так просидеть в комнате до приезда отца… Капли дождя за окном отражали слабый огонёк свечи на подоконнике, звездами поблескивая искорками в глазах. — Ничего смертельного не произошло, ты жив, и это главное! Мы все счастливы, а ведь могли потерять тебя, ты понимаешь? Огонь, не прекращающий гореть день и ночь, умиротворённо потрескивал в камине. И грел, сидящего к нему спиной, ссутулившегося омегу. — Чего сейчас боишься? Что семью подвел, и соглашению о браке не бывать? Чан разве что не спит в ногах у твоей кровати, а так бы он и делал, если бы позволяли. Недостойным себя отныне считаешь, или, может, уродливым? Да ты в своем уме, брат, если так? Да хоть все лицо твое шрамами да ссадинами будет измазано, в твоей красоте никто не посмеет усомниться. Младший омега беспокойно разминал костяшки пальцев. Минхо слышал, как брат перебирался с ноги на ногу, желая подойти, но не смея переступить черту и ослушаться единственной просьбы. Не приближаться. — Да посмотри же на меня, Минхо! — Ёнбок беспомощно всхлипнул и произнёс почти капризно: — Я хочу, чтобы старший брат меня обнял. — Иди к себе, Ёнбок. Я хочу побыть в одиночестве, — он старался говорить нежно и ровно, не срываясь на эти глупые «разбитые» нотки в голосе, только больше тревожащие всех вокруг. Вызывающие жалость, так несуразно прикрытую заботой. Ёнбок любит, и без этого не может. Минхо ценит, но терпеть этого не желает. — Но ты не любишь одиночество, Минхо, может я… — Я сказал — уйди! — он, правда, не хотел срываться на грубость, у него просто больше не было сил. Ёнбок искренне попросил прощения и, судя по звуку, развернулся к двери. — И скажи Бан Чану, чтобы убирался из гостевого крыла и не ждал, что ему вдруг позволят войти. Меня уже тошнит от запаха граната. Дверь за братом, наконец-то, закрылась, и Минхо болезненно выдохнул, не боясь никого испугать. Посмотрел на собственные руки — мелко дрожащие, как у какого-нибудь немощного старика с тонкими узорами заживших порезов на костяшках. В кулаках они дрожали меньше, что дарило видимость хоть какого-то контроля над собой. А контроль ему нужен: он медленно сосчитал до десяти, как привык делать последнюю адову неделю, и поднялся на противящиеся ноги, направляясь к ненавистному отныне туалетному столику, что был перенесён не так давно в самый тёмный угол комнаты, подальше от окна, солнца, да и вообще любого источника света. Как будто бы это исправит произошедшее. Минхо дышит надрывно, вглядываясь в свое лицо между кривых трещин ни в чем не повинного стекла. На него смотрел пугающий незнакомец, отнюдь напоминающий омегу из легенд об очаровательном принце Нефритов. Бледнее луны, утратившей блеск, и тощий, словно голодающий странник, утративший последние силы на молитвы, а не сон. Рана, проходящая через больной глаз, стремительно затягивалась, оставляя розовый сухой рубец на память на всю жизнь. Не то, чтобы ему нравилось смотреть на свое новое отражение из раза в раз — просто каждый раз он надеется, что его изуродованное лицо окажется страшным сном. Минхо потянулся к травяной мази, оставленной лекарем для ежедневной обработки. Пахнущая лилиями и зверобоем, она приятно холодила иссушенную кожу вокруг шрама. Слепой глаз отдавал еле избежавшей смертью и разрушенными мечтами, по которым слезы больше не лились. Потихоньку мазь начинала действовать, избавляя омегу от колючего зуда по всей половине лица. Минхо накинул на зеркало шелковую вуаль и, уже было, направился к кровати, как вновь почувствовал тонкий аромат гранатового сока прямо за дверью. — Чан, что ты здесь забыл? — прозвучало, скорее, устало, чем рассерженно. Этот запах преследовал его каждую ночь, как явь или иллюзия, в больном бреду в самом начале и в благословенном здравии последние дни. Его охраняли, оберегали сон, успокаивали. И Минхо не реагировал, надеясь, что сыну вождя надоест заниматься этой бессмысленной благотворительностью, приправленной чувством вины и ненависти к себе. Но, к счастью или нет, омега сам себя не понимал в доводах рассудка, запах не исчезал. Минхо прислонился лбом к прохладной древесине двери и вслушивался в пробудившуюся возню своего «охранника». — Я не к тебе, — донёсся нелепый ответ с коридора. Омега от такой чепухи дубнем застыл, с каменным выражением лица и приоткрытыми губами: — И что же ты там делаешь, возле моей спальни, каждый день? Злых духов из поместья проваживаешь? — Именно этим и занимаюсь. Один из них как раз затаился в этой комнате, — дверь дрогнула от стука с противоположной стороны. — Дашь войти и посмотреть? — спросил он нежно, с привкусом горечи. — Нельзя, Чан. За звуками дождя послышался удручённый вздох. — Прошу, Хо-я. Я тебя не обижу, ни слова не скажу, что тебя сможет расстроить, я лишь посмотреть на тебя хочу… — Своим жалостливым щенячьим взглядом, что царапает сильнее когтей! Перед глазами встал тот взгляд, что наблюдал за ним весь день после прощания с лечебницей, где Минхо дали последние распоряжения перед тем, как спокойно отпустить. Тогда Чан и на секунду его не покидал, подставлял плечо, помогая снижать давление на ушибленную ногу (Минхо наотрез отказался от предложения Чана нести себя на руках), помогал взобраться на дилижанс и всю дорогу сидел рядом, поглаживая холодные бездвижные пальцы омеги. На пути в поместье Минхо наблюдал за быстрой сменой однотипных домиков и голых сухих деревьев через небольшое окошко кареты, но один определенный наблюдатель мешал в спокойствии насладиться самозабвением. — Меня удручает твой взгляд. — Мне нельзя на тебя смотреть? — интересуется Чан, не переставая играться с чужими пальчиками. — Смотри куда хочешь, только не на моё лицо. — Вот незадача, смотреть я хочу только на него. Минхо резко обернулся и, с искрящим возмущением просверливая взглядом неугомонного альфу, искренне обиженно поджав губы: — Это что, издёвка? — и омега резко вырвал руку из нежного захвата. Выражение лица Чана мгновенно изменилось, от игриво-лукавого до непонимающе-обеспокоенного. — Думаешь, это смешно? Я прекрасно видел свое лицо и все, что с ним случилось. Оставь свою жалость при себе. Принц отвернулся, давая понять, что разговор закончен, как его непреклонно повернули обратно: — Я бы не посмел смеяться над тобой и разорвал бы любого, кто мог бы рискнуть. Я хочу смотреть на омегу, который мне нравится так, что сердце выворачивается… и рвется от ненависти к себе, что позволил этому случиться. — Мы уж прояснили, что никто не мог этого предвидеть, — прошептал Минхо, игнорируя трепещущее сердце от запоздало-желанных слов. — Я очень устал, Чан. Обсудим все позже. Обсудить все позже не удалось. Вернувшись в поместье, Минхо закрылся в отведенной ему спальне, не желая видеть никого, как минимум, несколько бесконечно долгих часов. Он много размышлял, наблюдая за меланхолично скатывающейся капелькой воска догорающей свечи. Слова Чана, его взгляд, его забота — они вселили в омегу распускающийся цветок хрупкой надежды на что, что альфа его не покинет, не будет стесняться представлять его собственным друзьям и вожакам других граничащих стай. Что он однажды сможет полюбить его такого изуродованного, безобразного. Сегодня в дилижансе он выглядел искренним. Или Минхо наивно этого хотелось? Омега, правда, планировал спросить. Планировал, пока в спальню не пожаловал сам вожак Северных Земель. Скульптурностью черт и проницательностью взгляда Чан явно вышел в отца. Минхо почтенно и глубоко поклонился хозяину, как он делал всегда, выражая безграничное уважение волку, что всегда относился к нему, как к собственному сыну. — Дорогой Минхо, ты хорошо себя чувствуешь? — вожак подтянул к себе стул, стоящий у туалетного столика и присел возле чужой кровати, приглашая омегу присесть на её край в ответ. — Уже лучше, господин, — омега смущенно опустил взгляд, когда старший альфа совсем неделикатно стал всматриваться в жуткий шрам. — Какое ужасное расточительство оглушающей красоты, — проговорил вожак почти шёпотом, скорее ведя диалог сам с собой. — Видимо, боги поняли, что сделали слишком идеальную работу, и наслали несчастье, чтобы установить порядок, вернуть баланс. Сейчас… это, конечно, совсем никуда не годится. Каждое еле слышимое слово забивало слабые надежды в прогнившую крышку гроба. — Мне ужасно жаль это сообщать, мой милый Минхо, но это печальнейшее событие вынуждает нас изменить первоначальные планы. Пойми меня, решение мне далось с огромным трудом, и я был бы рад видеть именно тебя парой своему сыну, но… — Минхо хотелось исчезнуть от этого жалостливого тона и, играющих ему в аккомпанемент, безжалостных слов, — мы вынуждены отклонить вашу с Чаном помолвку. Рядом с будущим вожаком должен стоять недосягаемый в своей безупречности омега. Тот, кто будет достойным представителем своего альфы, сильный, величественный и способный обезоружить один своим взглядом вождей и королей других племен. Ты... больше не подходишь, сынок. Прошу, не плачь. Омега вмиг распрямил плечи, судорожно вытирая парочку глупых слезинок с видящего глаза. — Я все понимаю, сэр. Конечно. Мне жаль, что я вас подвел, — он натянул улыбку, которая, вероятно, смотрелась довольно жалко вкупе с его одиноко покрасневшим глазом. Отец Чана также поспешил его успокоить — расторжение свадьбы не будет означать прекращение дружественных отношений между кланами, не аннулирует уже установившиеся торговые договоры и территориальные соглашения. Королю Нефритов был предложен, вместе с вестью о страшном происшествии со старшим сыном, новый план договоренности: скрепить связь Северных и Нефритов мог и младший сын-омега, что также сейчас находился в гостях у будущих родственников, хоть пока и не подозревающий о существенном изменении собственной роли во всем этом плане. Становление Ёнбока супругом Чана было наиболее вероятным и лучшим из всех возможных решений — пытался донести до Минхо, безжизненно слушающего все приведенные доводы, уверенный в своих планах и затеях вожак. Растерянный всеми пугающими новостями, отец омег согласился обдумать предложение, перед этим изъявив желание безотлагательно прибыть на чужие земли лично. Минхо распрощался с вожаком и не желал больше принимать никаких гостей. Желательно, до самого приезда папы. Единственными, кому было позволено зайти к нему когда-либо после судьбоносного разговора, оставались Ёнбок, ни о чём и не подозревающий вовсе, и Нагём, воинственный омега, оказавшийся довольно приятным собеседником, умеющим искусно отвлекать от дел насущных своими байками и легендами. Последний, кажется, совсем ставил в ступор Чана, которому и на порог не разрешалось соваться. Через друга, что так неожиданно добился расположения его Минхо, Чан все пытался справиться о самочувствии омеги, но некогда его хороший друг бесхитростно выдавал: «Извиняй, Чан-и, но Минхо мне теперь нравится больше, чем ты, а он просил ничего тебе не передавать, и, желательно, провожать на все четыре стороны пинком под зад. Лишь по старой дружбе ты ещё не полетел за нашу деревушку». Он, словно бы, смотрел на него с лёгким разочарованием с того момента, как Минхо вернулся в поместье, при этом Чан ума не мог приложить, что же он такого ему сделал. Можно было бы спросить, безусловно. Да только вот голова была забита совершенно другим. Чан скучал. Скучал, и не понимал — как этот нефритовый омега так резко въелся в его сердце. В голове стали всплывать детские сказки о предначертанных, что так любил рассказывать ему покойный папа. Красивые истории о вечной, переполняющей любви, привязанности и единстве мыслей вдохновляли молодых омег на вечную любовь, а альф — на поиски и большие амбиции, что позволят быстрее найти, так называемую, родственную душу. Как бы то ни было, в реальной жизни, будучи знакомым с десятком счастливейших пар, предначертанность не входила в список тому причин. Бесконечные мысли о сахарном запахе клубники и хитрых больших глазах повзрослевшего задиристого омеги из детства заставляли задуматься о крупице правды в древних, как мир, историях. Минхо же, после возвращения, не давал и шанса с собой заговорить. Он закрылся во всех возможных смыслах, и Чан мог найти тому мотив. А покуда не мог, проводил бессонные ночи возле спальни своего омеги. Его не прогоняли, и, более того — он чувствовал — каждый раз ждали. И корень этой двойственности он не мог отыскать. Покуда его все-таки не впустили. — Прошу, Хо-я. Я тебя не обижу, ни слова не скажу, что тебя сможет расстроить, я лишь посмотреть на тебя хочу… — Своим жалостливым щенячьим взглядом, что царапает сильнее когтей! — Какой еще «жалостливый взгляд»? Я тебя с неделю в глаза не видел! — отчаянно зашипел Чан, как его тут же чуть не ударило по возмущенному лицу открывающейся в его сторону дверью и потянуло внутрь. Замешательство от мгновенного изменения планов омеги ни за что его не впускать сменилось на ослепляющее счастье в глазах и улыбке Чана, которое выполняло работу подуставших свечей в комнате, освещая все вокруг нежным заревом. Минхо стушевался, робко отводя взгляд в сторону, от греха подальше, и отцепился от чужой накидки. Отцепился, а Чан свои теплые руки в приглашающем жесте расставил, и стал ждать, притаившись, благосклонности Нефрита. Минхо никогда не желал чего-то сильнее, чем его объятий сейчас, но, впоследствии, они таили опасный капкан, что сцапает только сильнее. Собрав все ничтожное самообладание, он холодно объяснил причину (наивный предлог) своего поступка: — Я впустил тебя, чтобы сообщить: ко мне днём заходил посыльный, и передал мне весть от отца, что он спешит на всех парах и прибудет уже завтра, ближе к вечеру. Бан Чан с пониманием кивнул, ожидая продолжения. — И мы с ним возвращаемся домой. Концентрат граната заметно усилился. — Зачем? — Чтобы жить дома, Чан. Некогда лучезарное лицо заплыло мрачной тучей. Минхо косо ухватил взглядом его исказившийся облик: в одно мгновение Чан вытянулся так, что от напряжения на шее выступила угловатая венка, на скулах заиграли желваки, а глаза натурально блеснули опасным золотом, каким подсвечивались они в волчьем обличье. — Ты никуда не вернешься. Здесь твой дом, — пониженный до глубины океана тон не принимал возражений. — Твоё мнение здесь ничего не решает. Не желая терпеть бессмысленные пререкания с этим несносным омегой, Чан грубовато ухватил того за плечо и против воли поднял сопротивляющееся лицо за подбородок, заглядывая вырывающемуся в самую душу: — Я не собираюсь никому тебя отдавать, принц. Соглашение между племенами не отменяется, ты станешь мне мужем, и точка, ты понял меня? Минхо в ответ слабо ухмыльнулся: — Чан, ты, неужто, свалился с Луны? А как же Ёнбок? — При чём тут твой брат? — Чан смотрел таким сердитым, потерянным волчонком, что Минхо не удержался от смеха. Правда, довольно короткого и жуткого. — Да уж, про это знают уже все, кроме вас, в своих мирках обитающих. Не беспокойся, ты в любом случае станешь вожаком. Ёнбок станет тебе супругом, это уже официально. Так решили наши отцы после... в связи с последними событиями. Не столь важно, какой именно из братьев Нефритов укрепит связь между нашими народами, и мой братец в нашей ситуации явно… — Какой, к чёрту, Ёнбок? С чего начались все эти изменения? — Бан Чан оторвался от омеги и стал, как тихий хищник, выхаживать по комнате в рассерженной, хаотичной манере. — Мне ничего из этого не сообщалось, и я бы без раздумий отказался, посмей кто предложить мне такое. А ты сам, — не обнаружив поблизости другой цели, Чан «стрелял» в первого на своем пути. — Ты меня, как бездомную разонравившуюся псину, поэтому не подпускал и избегал? Не удосужился это обсудить? Я как-то показал, что ты мне равнодушен, или что мне нужна лишь красивая кукла рядом, что любой омега сойдет? Мне нужен ты, глупый Нефрит! — Во-первых, прекращай выпускать свои обозлённые феромоны на меня, — уж кого-кого, а принца было не так просто напугать. — Чего уже зря сотрясать воздух бессмысленными обсуждениями. Не нужен я тебе. Больше не нужен. — О, так, что же, тебе нужны доказательства? Бан Чан штормовой волной обрушился на Минхо, одной рукой приподнимая замершего омегу, намертво притягивая к своей груди и ревностно-желанно целуя. Словно оголодавший зверь, он впился в желанные губы, как к единственному источнику пропитания, подминая нежную кожу под себя. Минхо правда пытался остановить сумасшествие, но потонул в тщетных попытках сбежать. Полностью поверженный своим самым большим желанием, он стал отвечать на поцелуй горько и сладко, позволяя телу растаять в чужих руках. Чан, почувствовав это, не смог удержаться, чтобы не зарыться в кудрявые серебристые волосы и прижать сильную талию ближе к себе. — Мой своенравный упрямый котёнок, — пронизывающий до кости шёпот забивал сознание. Минхо чувствовал собственные проблемы с дыханием, терпкий гранат забился в сами внутренности, а внутренний омега лишь с предвкушением заскулил, желая смешать запахи с давно выбранным сердцем альфой. Отстранившись, Чан примкнул к чужой скуле, спустился к шее, доверчиво притираясь, примешиваясь, топясь в воздушных стыдливых стонах, рожденных от его действий. — Ты такой красивый, самый прекрасный, — он сцеловал каждую скатывающуюся слезинку, что его Минхо не смог сдержать, внимая каждому слову. Он приподнял чужое лицо обеими руками и повторил сказанное прямо в глаза, чтобы омега запомнил, вбил истину в свою голову и не смел обесценивать. И, как доверенную печать на свои слова, он скрепил признание мягким поцелуем в красноватый шрам, что не умалял его красоты и на йоту. Минхо вздохнул неверяще и задрожал, как самый тонкий листик на ветру, и с силой утянул Чана за плечи, обнимая отчаянно, ластясь, подставляясь под теплые, защищающие поглаживания. — Останься со мной, Чан-и. Докажи, что говорил правду. Все докажи. Не заметив даже, что Чан пронес его на кровать и усадил себе на колени, он все просил и просил. — Я могу сделать тебя своим прямо сейчас, Луна моей души, — использовал альфа старомодное обращение одного из супругов к другому, встречающееся в старых сказках о предначертанных, так полюбившихся ему с детства. — И никто нам противостоять будет не в силах. Он говорил о метках связи, что супруги оставляли на телах друг друга: внизу шеи и на запястье — символы слияния двух волков и вечного взаимного покровительства. — Нет-нет, Чан. Это должен быть ритуал, скрепление душ перед алтарем и клятвы… — залепетал робко Минхо, и шепотом добавил чуть погодя, совсем краснея: — и всё остальное тоже должно быть позже. Чан бархатисто рассмеялся, охлаждая горящие ушки омеги тонкими поцелуями. — Конечно, Хо-я. Мы все сделаем по правилам. Мне посторожить твой сон за дверью? — Посторожи его, держа меня в объятьях, пожалуйста. Оказалось, для хорошего сна Ли Минхо требовалась не целебная успокаивающая мазь, а чудотворная грудь его альфы в роли подушки и длинные пальцы, выводящие незамысловатые узоры на его голове, зарываясь вглубь безбожно растрепанных волос. Сны отправляли его на, видимое ранее в тех же грёзах, лавандовое поле. Чан сидел рядом, посматривая с потусторонним обожанием на маленькое дитё в собственных руках. Дитё тянуло к нему свои крошечные ручки, вытягивая их из шерстяного одеяльца, а Чан довольным котом хвалился об этом Минхо. Минхо подумал, что у ребёнка его глаза. Так странно. Сон тянулся плавно, как стекающий по деревянному «веретену» сгусток мёда. Тянулся, пока его не разбудил разгневанный рык собственного отца, до этого ни разу не поднимающего голос на старшего любимого сына.