СТАРЫЕ НЕЗАКРЫТЫЕ ГЕШТАЛЬТЫ НОЮТ В НЕПОГОДУ.

      з а х л е б н у т ь с я. готова захлебнуться в его глазах, в его голосе, в едва уловимом дыхании [которое вроде как не должна слышать, но отчего-то оно отдается в мою грудную клетку набатом смертельным]. всегда гнала в себе эти чувства. бессчетное количество раз, находясь на грани безумия [когда до пропасти роковой остается один единственный шаг, и после — только бездна], в которое впадала каждую ночь после свержения капитолия, в своих кошмарах видела его. он представал в разных образах, и всегда тянул за собой. звал. манил. я протягивала руки, хотела ладонью коснуться [хотела поверить // обнять // поцеловать], но каждый раз его образ распадался. распадался от того злосчастного взрыва на площади... после чего я больше ничего не видела. ни его, ни всего окружающего. только боль, запах паленых тел и крик. душераздирающий крик примроуз. я бежала на этот крик, хотела спасти, или хотя бы помочь перестать мучиться [игры ожесточили меня], но цель лишь отдалялась от меня. я бежала из последних сил, но все напрасно — по итогу не двигалась даже с места. и когда понимала это больно падала на колени, орошая кровавый асфальт слезами. и сейчас уже крик примроуз смешивался с моим стоном. стоном, который не повторит ни одна сойка, даже та, которую искусно взращивали в лабораториях панема. стонала_кричала до срыва голоса, пока связки не отказывались более работать и вывешивали белый флаг в виде надломленного сухого шелеста, в который резко превращался крик. и я снова вспоминала о том, из-за чего все это... и снова начинала учиться ненавидеть. да, доктор аврелий и его сеансы учат не зацикливать свои проблемы и страхи на ком-то одном, ибо во всем произошедшем в первую очередь виновата та система, которую в свое время выстроили ради якобы спокойствия и безопасности окружающих. система, которая цепляла в себе такие личности как президент сноу, после — альма коин, — по большому счету они боролись за одно — за власть, и искусно выстраивали партию домино плашку за плашкой, чтобы в определенный момент ударить по одной и повалить все. цепная реакция. только вот во мне слишком ярким контрастом всегда выделялись разум и чувства. умом, сознанием, воспитанным на арене, я знала, что я права [что прим не заслуживала смерти, что должна была прожить долгую и счастливую жизнь], а эмоционально-чувственный фон напрочь переворачивал эти знания с ног на голову [требуя перестать обвинять в этом хоторна]. от чего я и захлебывалась... во всей той патоке адовой, что обосновалась в голове.       из таких кошмаров меня всегда вытаскивал мелларк. выскабливал по стенкам, вытягивал по нитям, вырывал с корнями — делал все возможное, только бы разбудить, не дать запутаться окончательно, заставить вернуться в реальность. и у него получалось, не смотря на то, что порой боролся сам с собой, помогая мне. и я благодарна ему. благодарна за все, что он делает... за все, что терпит, ведь последнего куда больше. я никогда не умела показывать свои чувства, но в то же время я никогда не умела их скрывать. не умела и не научилась. если огонь не горит, то его не зажечь по щелчку пальцев или используя спички. а благодарность — это не любовь. это всего лишь благодарность. мне порой кажется, что мы с мелларком так и не смогли сойти с того поезда, в который нас затащили силой перед 74-ми играми, и который после наш ментор назвал всей нашей жизнью. мы с ним слишком прочно проросли мицелием во все это. от нас всегда ждали шоу, и в итоге мы отлично научились его подавать. причем каждый раз под разными соусами. и тот факт, что я никогда не видела в своих кошмарах пита лишь убеждал меня в том, что все делаю правильно. но однажды джоанна как-то обмолвилась, что только лишь самые родные // любимые люди свободны вводить нас в самые зыбучие кошмары [капитолий именно на этом и играет], потому что только их мы умеем воспринимать на уровне душевных фибр, только они способны разорвать вхлам эти фибры и развеять по ветру. после этих слов меня электрической волной отбросило во времена второй квартальной, когда одним из моих личных испытаний стали сойки-переродки. я слышала крик прим, слышала голос мамы, и слышала голос гейла. сойки трансформировались в то, что я больше всего боялась потерять. больше всего л ю б и л а. мейсон оказалась болезненно права. только вот результат все равно оказался нулевым — было слишком поздно, и вся эта игра двух отчаянных влюбленных слишком затянулась. посредством сми я знала о хоторне даже больше, чем сама того хотела. плюс также знала, что он созванивается с матерью и хеймитчем. но он ни разу не пожелал поговорить со мной. ни разу. в особенно острые моменты [как правило после ночных припадков] мне хотелось самой схватить телефон и набрать номер второго [раз уж покидать пределы своего дистрикта я не могла] и высказать ему все, что я думаю. правда, хотела... только вот всегда останавливала себя, снова и снова вспоминая, что ночью из кошмара меня выдирал мелларк, что душевные раны после латал доктор аврелий, а хеймитч молча выслушивал мою брань и тихо произносил 'все будет хорошо, солнышко. все будет хорошо'. и я останавливалась. потому что никогда не видела рядом его. не видела того, кого на самом деле хотела увидеть. сегодня это первый раз. и мне страшно подумать, что он может оказаться единственным.       — можно подумать, я была для него просто рождена, как отрежу. возможно слишком грубо // слишком резко // слишком быстро_болезненно. долгими годами я училась забывать его, училась привязываться к пекарю. рожала ему златовласых детей [почему-то ни сын ни дочь не унаследовали моих ген в цвете волос. правда у дочки они такие же длинные, и она также обожает косы. как и я в юности], становилась им не самой лучшей матерью, а ему одной из самых худших жен. но они всегда принимали такой какая есть, без прекрас. и таким образом я пыталась забывать. смешно сказать, но именно из-за меня отменили первую пятилетку свержения деспотизма панема. точнее торжественную часть мероприятия с чествованием главных трибутов [тогда все ограничилось лишь мотивирующими фильмами и открытием того самого мемориала, который мы с питом должны были представить, но в итоге это случилось без нас]. потому что я сорвалась // сломалась, и доктор аврелий посчитал, что лучше пока не вскрывать эту рану [либо по крайней мере дождаться, когда я снова смогу покинуть больничный бокс]. я не хотела ехать и сейчас, но понимала, что рано или поздно с этим все равно придется столкнуться. с н и м придется столкнуться. бегать постоянно не выйдет, а от себя и подавно. — и вообще, странно слышать такие слова от мэра дистрикта. не ты ли должен вселять в умы людей пафосные речи о безоблачном будущем, которое не за горами, а уже топчется на пороге? прищурюсь и загляну прямо в глаза мужские, поправляя свои волосы, выбивающиеся из-за ветра. и не смотря на всю колкость ситуации пойму — скучала. — я скучала... тихо, почти шепотом, глядя прямо в глаза. и удивлюсь уже после того, как произнесу эти слова. и впору, наверное, пожалеть о сказанном, но отчего-то — нет, не жаль. мне нужно было сказать эти слова, и даже если он не нуждался услышать их, то мне самой это было необходимо. не важно, по кому скучала — по другу детства ли, по кошмару ночному, по убийце сестры или по своему стокгольмскому синдрому, но с к у ч а л а. — как жизнь? помимо того, что каждый день говорят на экранах... да, проигнорирую его последнюю фразу, но не от того, что не услышу слов, а от того, чтобы снова не зацепиться за ненависть. чтобы не оказаться в своем кошмаре, но уже наяву. потому и перевожу стрелы в плоскую беседу 'о погоде'. — научился жить вдали от игр?..