Быть свахой это тоже талант!

      После радостной новости об утверждении всех участников был назначен день первой репетиции, точнее начала организации всего мероприятия непосредственно с участниками и в зале. На удивление, вместительная комната оказалась слишком маленькая для всех желающих, так как своим присутствием их почтили и те, кого мероприятие совсем не касалось.       Пожалуй, единственный пункт, за подготовку которого никто не боялся – это речь и участие ведущего. Сынмин тоже в себе не сомневался, поэтому особо не волновался. Это ему позволяло сосредоточиться на помощи преподавателю Бану, успокаивании приступов драмы от Хёнджина, работе над личным проектом, связанным с этими двумя… Ну и конечно же бросить оставшиеся силы на сближение с Чанбином.       Сынмин предполагал, что тот будет присутствовать на репетициях и прорабатывал возможные тактики привлечения внимания. Если честно, он искренне не понимал, как Чанбин, который отлично видел насквозь чувства других, не мог заметить романтического интереса к собственной персоне. Это наводило на Сынмо особые приступы безысходности, но он не привык сдаваться, поэтому пробовал все возможные способы.        Их знакомство по факту было предопределено общими друзьями, но поначалу оба не спешили сближаться. Сынмин тяготел к общению со многими и в большом количестве, а Чанбин казался замкнутым. Было ощущение, что он как будто не хотел идти на контакт. Хотя по факту оказалось, что Чанбин был ещё тот оторва. Для этого ему нужна была компания близких друзей, либо вжиться в роль Свахи Века. И об этом факте личной жизни Сынмин узнал аж спустя полгода знакомства. Столько времени потребовалось, чтобы притереться и стать друзьями.       Узнав, что у них есть хотя бы одно общее хобби, Сынмин неожиданно для себя даже обрадовался. К тому же увлечение их было слишком необычное, чтобы вообще найти хотя бы одного единомышленника. На этом моменте и благодаря обсуждению блога их сдержанное общение сдвинулось с мёртвой точки. Раньше на их общих встречах Минхо и Хёнджин без устали обсуждали танцы. А между «свахами» была молчаливая неловкость, которую Сынмин пытался разбавить своими специфическими шутками. Чанбин – комментариями к блюдам… Теперь, им было что обсудить. И порой их дискуссии даже переходили в жаркие споры. При этом каждый из них, оставаясь верным своему мнению, уважал точку зрения и методы другого, ведь в любви нет чётких правил.       Так слово за слово и встреча за встречей они становились ближе друг к другу. И сами не заметили того, как чаще проводили время не только на переменах, но и вне университета. Их особым развлечением было соревнование в количестве парочек, обретших счастье от их рук. Иногда Сынмин любил подшучивать над Чанбином, испытывая на нём некоторые подкаты. Тот почти никогда не понимал шуток и подколов Сынмина, и, если они были ещё с кем-то, «пояснительная бригада» спасала ситуацию, но наедине шутнику приходилось самому всё объяснять. Поначалу это бесило, но потом он заметил, что в этом были свои плюсы. Например, если до Чанбина доходил смысл шутки или подката, то для Сынмина это было индикатором того, что высказывание было посредственным. К счастью самолюбивого Сынмина и к сожалению всех остальных с вероятностью в 99% его высказывания не достигали цели. Но после доскональных объяснений, что это был тренировочный подкат и что тот отрабатывал возможные стратегии, Чанбин неизбежно смущался и неловко елозил вилкой по тарелке, вырисовывая круги.       Сынмин вошёл во вкус. Ему нравилось, когда Бини смущался, пусть даже после кучи объяснений. Но если поначалу его откровенно веселила непробиваемость друга, то со временем Сынмо начал ощущать неизвестную ему тяжесть. Будто бы каждый раз его слова отскакивали от стены непонимания (а вдруг нежелания понять?) и оседали, давили, копились оттого, что не достигали цели. Сынмин хоть и не сразу, но всё же смог разобраться в себе. Спасибо его опыту. Так он пришёл к выводу, что Чанбин ему симпатичен в романтическом плане. Надо было, конечно, убедиться полностью, так что он решил действовать, а то с таким как Бини не дождёшься у моря погоды.       Когда Сынмин только-только начал проявлять внимание к «объекту симпатии», он начал с самого обычного способа – старался почаще пересекаться в университете. Для этого досконально изучил расписание Чанбина, выяснил, где тот чаще обедал – и всё ради того, чтобы как бы невзначай лишний раз показаться на глаза, привлечь внимание. Во время бесед проявлял интерес к рассказам Чанбина и вообще был благодарным слушателем несмотря на то, что обычно сам любил выступать в роли рассказчика.       Как только Сынмин не пробовал наладить контакт: различными словесными формулировками, варьирующими от сложных и витиевато-поэтических до откровенно прямых как рельсы. Физический контакт тоже опробовался – то подсядет поближе, то голову на плечо положит, то обнимет покрепче на прощание…        Мимо зоркого взгляда близких друзей это всё конечно же не проходило. И они уже попросту сочувствовали, по мере возможности содействовали Сынмину или поддерживали, но не жалели, этого Сынмо бы не выдержал.       А что сейчас? Сейчас Сынмо был уже почти на последней стадии отчаяния и откровенно не знал, что он ещё может сделать. При этом просить помощи у друзей было сверх его достоинства, потому что он же был профессионалом в делах любовных и просто не мог ударить в грязь лицом перед ними. Друзья видели и понимали его состояние, но по факту не особо могли как-то помочь, да ещё и так, чтобы было незаметно.       Чанбина, однако, не пришлось долго упрашивать. Тот сам решил, что будет приходить под предлогом моральной поддержки голодающих участников. Новость была приятной – Сынмин был только за его компанию. Тепло поприветствовав его без обычного подката, чтобы не убежал, Сынмин привлёк внимание всех для вводных слов Хёнджина, чтобы все вспомнили свои обязанности и настроились на плодотворную работу. После этого всё пошло намного быстрее. И за первой репетицией, которая пролетела слишком быстро, последовали другие.       В то же время, настоящей целью Чанбина была реализация его «любовного плана», для которого на репетиции надо было привести Минхо. Ну как привести… Минхо по факту сам увязался за Чанбином, как только узнал, что Хан тоже будет выступать. Сони сообщил ему это в одной из их переписок, незаметно ставших каждодневными.        Неловкость после того, как они разминулись с «очень занятым в студии» Минхо, прошла, когда старший объяснил всё со своей стороны стрессом и перепадами настроения, Джисон, ты ни в чём не виноват, правда. Давай я искуплю свою вину после пар! Ты как раз хотел попробовать новое сезонное предложение – кунжутный чизкейк. При этом он не просто откупался, а искренне хотел свести на нет новую дистанцию в их общении. Сони сомневался недолго и всё же появился в назначенное время в их месте, как и обещал. Извинившись, что не один, потому как за ним увязались его друзья – Чонин и Феликс. И к концу вечера пришлось расплачиваться снова за целый торт, чтобы накормить бедных студентов, которые не отлипали друг от друга. Минхо получал в свой адрес только вежливые общие вопросы, а все попытки завязать прямой диалог с Сони перетекали в обсуждение темы всем столом. Приходилось иногда принимать слишком увлечённый едой вид, чтобы не вызвать новую порцию вины у его «четвёртого кота».  «Можно ли было на что-то надеяться и считать его всё ещё своим?»       Несмотря на переписки и встречи, неудобные мелочи мешали понять динамику их отношений с Сони. Тот вроде бы и реагировал на него – смущался, отвечал на сообщения и не убегал от разговора при встрече. В то же время, иногда было трудно сдерживать свою глупую ревность по отношению к этому милому парню: круг общения-вращения Белки не ограничивался только его компанией. Сони часто находился рядом с Чонином. Это и понятно, они же друзья детства. Но иногда он наблюдал слишком внимательно за тем, как Сони гладит своего друга по голове или обнимает со словами, что у того всё хорошо получается. Невинно и по-дружески. Не для Минхо.       С другой стороны, Минхо с удовольствием отметил, что Джисон стал частью компании его друзей, нашёл общий язык с Хёнджином и даже с Чанбином (едой можно завоевать мир). С Хёнджином обычное общение каким-то образом перешло к флирту, когда Джисон нашёл способ помочь Сынмину успокоить его друга и перенаправить фокус внимания с очередной драмы на забавную игру слов.        В одном из таких разговоров обычно не злопамятный Хёнджин припомнил, как хотел придумать наказание Чанбину и попросил у Сони помощи, а Минхо просто рядом стоял и тоже вызвался на мозговой штурм. Ничего стоящего за время встречи они так и не придумали, пока к ним не вернулся Сынмин, с порога припомнивший нескольким присутствующим прошлую репетицию: за танцы он ни разу ещё не отвечал, но тогда Минхо действительно не помешало «свободное тело», и за три часа Сынмин чудом не сломался, пока помогал ребятам с поддержками. Чтобы никто не расстроился, он решил не напоминать, кто его чуть не придушил, а кто перепутал ногами плечо и его шею. Тело до сих пор болело. Пришлось даже ночью консультироваться с Минхо. Благо друг сходил с ним в аптеку и помог купить всё самое нужное. Выглядело, может, и замороченно, но боль немного поутихла, и Сынмин был готов к новым подвигам.       Хёнджину повезло, и идея для наказания не заставила себя ждать. Чанбин сам вырыл себе яму благодаря своему недопониманию:       — Думаешь, что можешь приходить в таком виде и смущать всех вокруг? — немного резко обратился Чанбин к Сынмину.       — Какой вид? Ослепительный? — ведущий не понял, что в его аутфите вызвало такой интерес, но решил подыграть.       — Если у тебя есть личная жизнь, необязательно быть настолько очевидным.       — М??? Моя личная жизнь только в будущем. Перед моими глазами, — с намёком произносит Сынмин и всё же просит взглядом помощи у Хёнджина. Хан на этой фразе чуть не подавился смехом и схватился за живот. Даже на лице серьёзного Минхо появилась едва заметная ухмылка.        Чанбину показалось, что он поставил Сынмо в сомнительное положение перед друзьями, которые шушукались в стороне. Ему явно было неловко, больше всего от собственных мыслей, поэтому он решил уйти из зала и остудить голову. Очередной подкат Сынмо был оцененён только зрителями… Опять и снова.       — Да что он там такого увидел? — возмутился Минхо.       Остальные лишь пожали плечами. Сынмин тоже не понял, почему его друг неожиданно вспылил, ведь Чанбин ещё ни разу не злился в его присутствии.       — Как ты себя чувствуешь? — Минхо прервал тишину от ухода Чанбина. — Шея в порядке?       На этом моменте уже именно Хан обеспечил неоднозначным взглядом Сынмина, а затем повернулся в сторону Минхо. Но Сынмо, помяв плечо и шею в районе фиксатора, спокойно ответил:       — Да, всё в норме, Минхо. Спасибо, что помог вчера после тренировки. Думаю, если бы не этот фиксатор и мазь, я бы не дошёл сегодня до универа.       Хёнджин оживился, и его лицо озарила довольная улыбка, а глаза превратились в две хитрые щёлочки.       — Я, кажется, придумал, — в эйфории от собственной гениальности прошептал мысли вслух Хёнджин и уже громко обратился, — Сынмина-а, а тебе случайно не нужен там, ну, масса-а-ж?       — Было бы неплохо, но твои грабли я не очень-то жажду почувствовать на своих нежных плечиках.       — А вот это было обидно! — наигранно надул губки. — Хотя я и не собирался так-то!       Оглянувшись, он обнаружил уже вернувшегося Чанбина. Подскочил к нему, по-братски закинул руку на плечи.       — О, ты вовремя вернулся, Бини! Нам как раз нужна твоя помощь, точнее, я придумал для тебя наказание!       Все притихли в ожидании продолжения. Чанбин напрягся, хотя знал, что Хёнджин по идее не смог бы придумать ничего откровенно обидного.       — Ну выкладывай своё наказание.       — Зна-аешь, наш Сынмо в последнее время так устаёт от подготовки шоу, что от напряжения у него разболелись плечи. Сделай-ка ему массаж!       Минхо с Ханом одобрительно закивали. Сынмин сразу вжился в роль «бедного лебедя». А Чанбин колебался. Хотел, как обычно, повозмущаться. К тому же он не зря уходил проветриться, а тут его снова возвращают к Сынмину. Но от наказания не избавиться, выполнить придётся. Да и услышав, что Сынмо нездоровится, волнение за здоровье ¿друга? перевесило на весах личных приоритетов. Бини обратился Сынмину:       — А тебе не будет больно от массажа, да и сам-то ты не против?       — Если это ты, то всё в порядке, — Минхо, услышав очередной флирт в исполнении Сынмина, поторопился закрыть глаза Джисону и развернуть его к оставленному без присмотра бенто. Пока конкурентов не было, они могли пообедать шедеврами Чанбина и, возможно, наконец поговорить только вдвоём.

***

      Несмотря на то, что сам выступать не вызвался, Феликс активно участвовал в подготовке. Точнее – был своего рода «группой поддержки». Он знал многих участников лично. Первый хлопал в ладоши от удачного прогона танцевального номера девочек, первый подбегал подбодрить, если что-то не вышло. А вот когда он увидел на сцене Чонина, его самого слегка подбросило от волнения, будто он лично оказался там вместо друга. I.N… на сцене он был именно им, будто бы становился другим человеком. По крайней мере так показалось Феликсу. Голос I.N невероятно чистый и звонкий. Ликс буквально выпал из реальности, когда услышал его вживую. звучало почти так же, как на записях… но… как-то более близко? эффект присутствия? он вроде бы там, далеко на сцене, но будто бы и рядом…       После того как объявили о шоу, Чонин точно знал – он будет выступать. Надо было только определиться с песней. Его репертуар был большой. Некоторые композиции были сочинены Ханом, Чонин чаще занимался текстами песен. Некоторые, однако, он сочинил полностью сам. Ими он особенно гордился. Феликс прослушал все записи Нинни, которые тот отправил. Удивительным образом выбор обоих пал на песню HUG ME. Ликси отметил, что она по всем параметрам соответствует образу Нинни. Хотя и умолчал о дополнительном пункте в пользу этой композиции, в котором он сам себе даже боялся признаться – слушая представлял, как Нинни обнимает именно его, и что именно с этим в последнее время у него стали ассоциироваться их встречи. Для I.N эта песня была одной из тех немногих, которую он создал самостоятельно, и именно её он ещё так нигде и не представил. Даже Хан не слышал полную готовую версию. Чонин даже подумывал после своего выступления объявить, что эта песня посвящена особому человеку в его жизни.       Он хотел также проводить время с Джисоном до последнего держался за эту идею и продолжал верить, всё будет как раньше. Однако глубоко в душе он начинал чувствовать, что что-то изменилось, буквально недавно. Он толком не понимал, что именно, но ощущение было не из приятных. Будто кто-то вторгся в их личный мир. В университетской жизни он не замечал ничего особенного, всё вроде было как обычно… Или Хан как-то уж слишком часто не отрывается от телефона с широкой улыбкой? Но мало ли кто мог ему писать? Одногруппники, участники шоу. Там в чатах постоянно присылали какие-то мемы, вот он и радуется?       Чонин однозначно считал, что с помощью общего номера и своей песни он сможет сделать шаг навстречу своей пассии в виде неугомонного, но лучшего человека в его жизни. Так он думал, но с началом более основательной подготовки к мероприятию, снова вернулся к тому неоднозначному состоянию, к которому ещё и добавилось волнение за своего друга.       Феликс не был бы Феликсом, если бы не заметил, как Нинни смотрел на Джисона. Порой это был не взгляд лучшего друга. В нём явно считывался романтический контекст. Заметил он это чуть ли еще не в первый месяц знакомства с этими двумя. Поначалу он не придавал этому особого значения. Не хотел влезать в их многолетнюю дружбу таким образом, думал, что сами разберутся. К тому же Феликс явно был больше заинтересован в новых знакомствах и тусовках, чем в проблемах чужой личной жизни, даже несмотря на то, что дружба с ними стала более близкой. Но всё изменилось после того самого фуршета. Джисон стал чаще где-то пропадать, и Ликс стал больше проводить наедине с Нинни. Благодаря такому развитию событий им наконец удалось поговорить и узнать друг друга получше. Чонин был не очень общительным и почти каждый раз Джисон разговаривал за двоих. Но со временем Нинни стал понемногу открываться Феликсу, и оказалось, что он мог часами разговаривать о музыке.        Феликс и не заметил, как погрузился в общение с Нинни, как не мог оторвать глаз от искрящейся улыбки, как хотел быть источником этой улыбки. Но Нинни, кажется, видел перед собой только Джисона. И если до этого Ликс не хотел вмешиваться, то сейчас, с осознанием собственной заинтересованности, он стал больше вникать в происходящее вокруг. Тут то и стало очевидным, что у Джисона явно появилось что-то (или кто-то) более интересное, чем его лучший друг. И что безответная любовь Нинни, придающая ему сейчас смысла жизни, в скором времени может причинить ему очень сильную боль. Ликс решил, что по возможности постарается, если не предотвратить это, то хотя бы уменьшить страдания.        

***

      С тех пор как начались репетиции, Джисон ни разу не исполнил на них свою песню (Close). Сначала он действительно думал играть на гитаре для Чонина, чтобы отработать частично, но на репетиции вместе с Чанбином часто врывался Минхо, что заставляло Хана то и дело сбиваться. Джисон не хотел, чтобы Минхо услышал песню до выступления, поэтому просил Чонина не репетировать без него и без музыки. Ему было стыдно перед другом за то, что он прерывается слишком резко и постоянно использует отговорки, чтобы не исполнять ни кусочка в стенах университета. «Вокруг столько людей, и меня это отвлекает. Извини, что не могу сосредоточиться и теряюсь, я возьму себя в руки. Ещё много времени, порепетируем дома и всё успеем.» Чонину он доверял. Поделиться своими чувствами с другом хотелось как никогда, но уже после признания, чтобы наверняка.         Очень быстро он заметил, как Минхо пытается прислушаться к словам из части Чонина. Джисон не мог позволить ему всё услышать. Он хотел, чтобы Минхо услышал её впервые именно на концерте, чтобы остались особенные воспоминания от его выступления. Объяснить свои причины и при этом сохранить всё в тайне тоже казалось ему чем-то невозможным. Кажется, таким мышлением он обязан Хёнджину.       Нагнетание ситуации приводит к тому, что он начинает срывать репетиции. Он делает это несерьёзно, чтобы не слишком мешать другим, а с I.N договаривается, что нормально они и дома отрепетируют. Говорит, что слова слишком личные, чтобы их слышали другие. Обещает, что продолжит ходить и наблюдать за прогрессом друга. Когда Хан специально не приходит, он даёт время Чонину сконцентрироваться, а сам сидит дома и повторяет свои же слова. Будто из плеера на повторе, песня вырывается из-под его пальцев снова и снова. Он не может перестать петь, потому что столько всего хочется ей рассказать. Хан уже знает сотни разных версий одних и тех же трёх минут и сорока шести секунд. Как петь и играть их романтично и в приподнятом настроении. Как повторять отдельные части в его особенной манере и как задыхаться на каждом слове. Как глушить струны и кричать в конце, когда слова его слишком задевают, но он не может не продолжать петь, потому что ему нужно закончить. Сложно представить, как он будет исполнять её с Чонином перед Lee Know. Чонин может быть будет гарантией, что Джисон ничего не сорвёт, а может и этого не будет достаточно. В одном он уверен точно. Чтобы его услышали, он закончит любую версию.       В итоге в студии Чонин остаётся на распевку, а Джисон, забегая к ним, присоединяется, пока другие отдыхают, шутит, начинает обход всех репетирующих или уходит в чат.        Чат строго для участников они создали по инициативе девочек совсем недавно. Те хотели сначала обсудить что-то в команде, потом начали шутить, что можно и добавить кого-нибудь, но чтобы без организаторов. Так и получилось, что телефон Джисона постоянно разрывался от их обсуждений. И если в обычное время сообщения отвлекали и могли немного раздражать, во время репетиций Джисон благодарил создательниц чата и перехватывал всё в свои руки. Начиная шутить и говорить вслух, одновременно с этим он оживляет чат. Кидает мемы, подбадривает всех вокруг, замечая и отмечая для всех их прогресс. Порой ему кажется, что труды его пальцев и беспокойного ума можно смело скринить и отправлять Хёнджину, чтобы тот ими отчитывался. Подробнее всё равно не напишет. К слову, к Хёнджину он тоже пристаёт в скрытой надежде, что его попросят больше не приходить и не отсвечивать до самого шоу.        От Минхо не укрылось такое странное поведение. Когда Сони переключается с беспокойного наматывания кругов по студии на шутливые диалоги с Хёнджином, он его не останавливает. Видеть улыбку приятно, даже если она вызвана не взаимодействием с ним. Минхо ждёт, пока тот наиграется, чтобы привлечь внимание Сони самому или через Чанбина. Перерыв на закуски и воду срабатывает всегда. Джисон на его глазах проходит все шаги от общения с Хёнджином до посиделок за приготовленной Чанбином едой. Всё проходит по похожему сценарию до определённого момента.        На очередную репетицию в момент, когда после разговора с Сони у Хёнджина неожиданно сдают нервы, в их студию заходит Бан Чан. Минхо меньше всего хочет быть очевидным прямо сейчас, но с Чаном у двери и Хёнджином на грани истерики, у него нет другого выхода, кроме как защитить Джисона, даже если он же во всём и виноват. Минхо берёт его за руку, чтобы отвести подальше и закрыть собой. С прояснением ситуации ему помогает Хёнджин:       — Ребята, всё в порядке. Я от смеха.       Бан Чан ни разу не верит. Йеджи и уходивший на время и вернувшийся только сейчас Сынмин подтверждают. В случае Хёнджина трястись и смеяться до слёз – это нормально. Довольный реакцией преподавателя Сынмин думает, что нужно будет спросить, какой подкат Джисон отработал на нём на этот раз, чтобы использовать его на Чанбине.       

***

      — Хёнджин, точно всё в порядке? — Бан Чан протянул ему стакан воды, чтобы тот быстрее успокоился, а сам взял кружку, чтобы заварить очередной кофе.       — Да, профессор, не беспокойтесь, — Хёнджин был уже почти собран, когда заметил дрип-пакет в руках преподавателя. В первую очередь внимание привлекали сами руки – вены на них были ещё заметны и словно гипнотизировали. Руки студента чесались сделать фото-референс для дальнейших зарисовок, но не хотелось быть очевидным и пугать своей заинтересованностью окружающих. Хёнджин запечатлел образ мысленно, облизнул губы и заставил себя перевести взгляд. Однако отвлечение своего внимания на кофе было фатальной ошибкой, потому что Бан Чан, научившийся в университетское время экономить на всём, даже на времени, держал упаковку от дрипа в одной руке, а чайник держал наготове в другой. Любой на его месте освободил бы для этого вторую руку, но Бан Чан прямо у него на глазах помог себе ртом, оторвав верхнюю часть упаковки зубами. От представления, что ещё он может так страстно разрывать зубами, в горле резко пересохло, и Хёнджин позволил себе второй стакан воды.       «убегай, пока можешь»       — Профессор?       — Мм? — часть упаковки мешала ему изъясняться внятно. Как минимум, дал понять, что весь во внимании.       — Я… пойду воды попью… Этой, кажется, недостаточно, — удачно увидев рядом с собой подошедшего Сынмина, он притянул его к себе, чтобы сбивчиво прошептать на ухо, — Сынмо, отвлеки его, пожалуйста, я больше не вывожу.       Сынмин, ухмыльнувшись, сжал его руку, быстро кивнул и переключился на Бан Чана:       — И такое бывает. Знаете, у меня появилась замечательная идея. Давайте отправлю в общий чат компиляцию смеха Джинни. За столько лет таких ситуаций накопилось разных, что это как мемы, на все случаи жизни. И вам будет спокойно, и ребята поймут, что истерика другого рода у него выглядит несравнимо с минутами ранее. Что думаете?        — А ваш друг не против будет? Он же ранимый, вдруг не оценит.        — Нет-нет, можете быть уверены. С вашего позволения загружаю.       Несмотря на слова Бан Чана, было видно его готовность посмотреть это сборное видео одним из первых. В нём могла говорить и гиперотвественность, но Сынмин чувствовал. Нужно додавить.        — Ох, извините, я вам случайно отправил. И вообще почему-то голосовое вместо видео прикрепилось… Сейчас нормальный файл добавлю в чат. Пока загружается, можем с вами как раз посмотреть. Только предупреждаю, кофе лучше отставить в сторону, иначе он окажется на вашей рубашке. Вот взгляд у вас скептический, а давайте поспорим. Если вы хоть раз засмеётесь, выполните моё желание – добавите заразительный смех из голосового на все звуковые уведомления в вашем телефоне.       Бан Чан был слишком азартным и уверенным в своих силах, чтобы отказаться и не подозревал о спланированной операции по направлению его внимания на лучшего друга ведущего.

***

      Утро Бан Чана началось с головной боли по имени Хван Хёнджин. Преподаватель в основном разделял свою рабочую деятельность и личную жизнь, но его подсознание кричало, что всё может в любой момент измениться. Во сне ему привиделось продолжение после недавнего сообщения студента. Во всех красках. После пробуждения кадры словно под прозрачной плёнкой проносились перед его глазами. Дыхание против воли сбилось. Желание пересмотреть сон и прочувствовать его снова, впрочем, проиграло гиперответственности Чана, и он начал собираться в университет. Пережить день спокойно, когда предстояла пара с героем его снов, представлялось невозможным, но стоило попробовать. Внезапный смех из телефона, новый сигнал будильника, заставил его вздрогнуть. На грани сердечного приступа он потянулся выключить звук.        Дорога к университету оставляла простор для мыслей, в которые Бан Чан и ушёл. Звуковые уведомления пугали через каждые две секунды. Нехотя Чан перевёл всё в беззвучный режим. Вероятно, придётся потерпеть до окончания концертной программы, чтобы поменять сигналы обратно, но, снова возвращаясь ко сну, где-то внутри у него уже закралось ощущение, что поднимать настроение конкретными звуками захочется и после. Из своих мыслей его выдернул голубь обыкновенный, преградивший дорогу. Впервые на памяти Бан Чана адскую птицу не пришлось обходить – голубь, курлыкнув на него, отпрыгнул сам. Из кармана, озвучивая ситуацию, раздался громкий заразительный смех. чёртовы календари и пленарные заседания! Ворота университета были за поворотом, поэтому Чан, позволив себе сосчитать до десяти, прибавил шагу.       Помятому виду преподавателя никто не придал значения. Чан частенько опаздывал на репетиции из-за того, что на него навалилась куча дел на кафедре. А точнее, почти все молодые сотрудницы (да-да в преподавательском даже молодом составе по-прежнему было больше девушек) будто бы сговорились и разом ушли в декрет. Нет, ну действительно сложно поверить, но выглядело почти как эпидемия. Бан Чан, был несомненно рад за девушек, но в то же время вся их работа постепенно отбирала малейший кусочек и без того несвободного времени. А тут еще и организацию Шоу-талантов на него повесили. Тем не менее он проникся романтикой, ведь все эти девушки до ухода в отпуск то и дело разговаривали о своих мужьях, свиданиях, и как у них там всё мило. Одним одиноким вечером Чан даже чуть не пустил скупую холостяцкую слезу от того, что ему резко захотелось любви и вот этих конфет, букетов и тому подобного.              Хёнджин точно зря начитался и наслушался Сынминовских постов. Вчера, выспросив друга, почему обновлений стало меньше, он получил в ответ презентацию плана на публикации на полгода вперёд. И это с учётом «сенсаций». Приверженность делу впечатляла, но не это повлияло на его ночной покой. Истории. Все эти сюжеты, которые Сынмин умудрился связать между собой. Для умиления, удивления и инфаркта у его целевой аудитории. Цепная реакция, так он это назвал. Хёнджина обычно заинтересовывали выводы и анализы, но довольно поверхностно. Этот раз отличался тем, что Сынмин не сводил с него взгляд. Всё время, пока он говорил, глаза гипнотизировали Хвана. На секунду привиделось, что он в сказке о крысолове, а крысолов точно не он. Возможно, в Хёнджине включилась паранойя, но всё будто намекало, ты следующий, да-да, именно ты. И ты в этом утонешь.        Быть темой для разговоров было бы и забавно, и тревожно одновременно. Вера в дружбу тоже присутствовала. Уверенность, что Сынмин не станет делать ничего за его спиной и как минимум спросит, прежде чем писать о его жизни публично. Другие мысли наталкивали его на то, что это ошибка. С кем ему вообще начинать отношения. Не с Сынмином же и не с Минхо. Последний совершенно точно пропал в пареньке, которого Хёнджин запомнил с начала года. Мало кто слушал их с Сынмином настолько внимательно. Внимание с оттенком уважения всегда приятно.       Мысли об уважении привели снова к Минхо, их долгой дружбе и помощи во время их танцевальной эры. Стоило написать и спросить, могли ли они снова поставить что-то вместе не на конкурс, а пока для себя, просто так. Вставать с кровати за телефоном не хотелось, откладывать тоже, поэтому он быстро оказался у стола, пока не передумал, взял в руки телефон и принялся строчить Минхо. Отправив сообщение, с чувством выполненного долга он положил телефон обратно на стол, точнее на забытый на нём альбом. Перфекционист в Хёнджине диктовал ему положить телефон рядом и закрыть альбом. Получилось только первое. Альбом не выпускался из рук, поэтому было решено отправиться в постель с ним и рисовать до утра. Готовность к рисованию вернула в привычное русло, и он, успокоившись, взялся за карандаш.               Хёнджин открыл глаза и попытался понять, где он находится и почему его руки серые. Точно, вечером было сложно удержаться. Наверное, он так и заснул в процессе и немного измазался. Простыни снова придётся отправить в стирку под говорящие взгляды окружающих. Вы не подумайте, это не то. Собрав бельё и поставив его стираться, он вернулся к альбому и поискам карандаша. Критично подметил недочёты в рисунках. Цветы и кафе, в котором он был недавно с Сынмином. И последнее законченное – сцена для танцев. На ней не был изображён ни сам Хёнджин, ни кто-либо из друзей или знакомых, но само её изображение притягивало взгляд и не отпускало. Подсознание говорило о том, куда и почему он хочет вернуться. Кончики пальцев дёрнулись, почувствовав разлившееся тепло, и альбом был закрыт. Нужно было срочно положить его в сумку и собраться на выход, чтобы вовремя явиться к Сынмину. Иначе шуток не избежать. Не приснилось ли ему чего после вчерашних разговоров. А ему приснилось. Вспомнилось, как после сцены пальцы начали упрямо выводить на бумаге портрет неуловимой мысли о возможном человеке для него. Без деталей, наброском. Что-то мешало перейти к лицу и конкретике. Видно, где абстрактные линии были обведены на несколько раз, не всегда точно, в попытке хоть что-то добавить. Силуэт в итоге всё равно размытый. На бумаге, но не во сне.       Позирование Чана что-то да значило. В этом не было ничего вульгарного, откровенно пошлого. Во сне Хёнджин писал портрет преподавателя Бана в университете. Они не разговаривали, но было в этом что-то комфортное и интригующее. Наивным Хван тоже не был, что бы ни думали другие. Портреты он писал редко, с преподавателем они не дружили. Ответ на вопрос, навеянный намёками от Сынмина был в его воспоминаниях о несуществующем полотне. Погрузиться в грёзы наяву об этом Хван решил в универе. Как и воссоздать рисунок. Если предыдущее изображение было чисто с эстетической точки зрения, здесь ему предстояло передать потаённый смысл. Идентично, может и не получится, но всё будет очевидно. Рисунок будет олицетворением принятия и его заявлением самому себе.