веду себя плохо — это всё пивные дрожжи

Будние дни Джеймса Анакоста проходят всегда одинаково. В семь часов утра Джеймс открывает глаза по будильнику. Но вместо того, чтобы, как в рекламах, тут же встать и улыбнуться новому прекрасному дню, он с пять минут пялится в выбеленный потолок и вяло пытается осознать, какой сейчас день недели. Не выдерживает. Берёт в руки телефон. В 7 часов 15 минут Джеймс оказывается вынужден отложить телефон и встать с постели. Посты в Инстаграмме имеют свойство никогда не заканчиваться усилиями миллиардов людей, а лента Тик-Тока обладает просто магнетическим влечением благодаря всем, кто понял, как успешно ездить на хотелках человеческого мозга. Впрочем, он сильнее этого. Верно ведь?.. В 7 часов 30 минут Джеймс всё же позволяет себе проскроллить около одного десятка? двух? четырёх? коротких видео, пока тостер, микроволновка и кофемашина слаженно выполняют всю работу за него. Действительно, как же прав тот, кто заявил, что можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как работают другие. Совершенно неважно, что работали даже не люди, а машины. В восемь часов Джеймс выходит из дома, бодро сбегая по лестнице в короткий скромный палисадник и вооружаясь улыбкой на день грядущий. Впрочем… Ладно, Джеймс лжёт: он выходит противно взмокший и неистово запыхавшийся после, казалось бы, бесконечного и чертовски утомительного забега по квартире — примите во внимание то отвратительное количество подъёмов и спусков по проклятым семнадцати ступенькам, о Господь, — когда часы уже некоторое время стоят на уверенных и непреклонных «8:11 АМ». Разумеется, Джеймс не опоздает. Если не ехать целеустремлённо через все утренние пробки Вашингтона, чего он практически не делает, и не застрять по случаю в очереди в Старбакс, то у него даже имеется шанс приехать в офис к девяти. И даже возникнет возможность молниеносно ответить только проснувшемуся Нэйтену, если тот, конечно, соизволит проснуться к своим обычным девяти утра. Иначе, не успей его нога перешагнуть здание офиса, телефон с превеликой вероятностью превратится в сраный вибратор в кармане брюк ещё до момента, когда Джеймс окажется в кабинете. В 8 часов 17 минут — лишь потому, что он так безбожно сбился — Джеймс про себя ненавистно отсчитывает оставшиеся ступени, прежде чем выйти на паркинг. На последний этаж паркинга… который на минус втором. Ему определённо пора переставать курить: он едва ли прошёл полмили и пробежал раз… два… четыре лестничных пролёта, и те вниз. В противном случае ему придётся разгружать график, чтобы начать ходить в спортзал, который находится — подумать только — всего-то через дорогу от дома. Тогда в чём же проблема, Джеймс? Он коротко размышляет, на что он потратит меньше сил: на попытку бросить курить или на попытку начать заниматься здоровьем более серьёзно, чем исправно пропивать курс витаминов. Правильно: ему будет лень сделать и то, и другое. Привычки неконтролируемо вернутся в его жизнь из-за неминуемого, как крах фондового рынка, всплеска раздражения, а перекраивать выверенный порядок жизни он не желает. Но если забыть о полуфилософской стороне вопроса, то… Только представьте: наполненный людьми зал, текущий по спине пот, оборудование, которое неизвестно кто до него брал в руки, и общие душевые… Угх, просто забудьте об этом, ладно? «Ох, как же предсказуемо», — может, скажете Вы. Но, во-первых, он действительно не для того выверял своё соблюдаемое, пусть и не столь тщательно, как хотелось бы, расписание, чтобы так легко от него отказываться. Да, новый гибкий график отнюдь не положительно влияет на него, позволяя приходить, когда вздуматься, закачивать рабочий день на усмотрение своей лени и до трёх ночи зависать в Тик-Токе с знанием, что за опоздание будет ругать только собственная совесть. Но что же будет в случае, если он выйдет на удалёнку? Он же совсем обленится, нет? Даже если и нет, он точно не хочет видеть дома мигающие токены, разбросанные печати, рабочий телефон и, конечно же, бумажки, бумажки и ещё раз бумажки. Будто их и без того мало — скоро шкафа не хватит. Ну и во-вторых, не отходя от темы образа жизни, Джеймс клянётся: в его-то жизни есть достаточно активности, чтобы не закостенеть. Например, ему бы не позволили этого сделать прогулки с собакой. Совершенно ненормированные прогулки с собакой и её взбалмошным владельцем, которые даже проходят не в его собственном штате, понимаете? И даже не по его, Джеймса, воле. Да и выгуливаемая псина — стоит ли говорить уже в множественном числе? — скорее напоминает ему волка. Одна — недоистреблённое существо на четырёх конечностях, вторая — своего манхэттенского собрата, Белфорта, так кстати родившегося там же. Видно, гены. В 8 часов 20 минут Джеймс, отдышавшись и тщательно убрав все выбившиеся из-за полубега волосы, выезжает с подземной парковки. Он избегает ездить по Эйч-стрит — будем честны, это чертовски страшное место, даром что он живёт в нескольких шагах от него, — а пробки на одиннадцатой и даже на восьмой улицах и пробками-то по сравнению с нью-йоркскими не назвать. Вы верно поняли: на дорогах, стоило ему выехать, оказывается просто по-волшебному свободно и нигде, нигде! не видно трогающихся со стоянок автомобилей, лимит бесплатной парковки для которых закончился в семь часов утра. Вот Вам и плюс иметь место в оплачиваемом крытом паркинге: выезжаешь, когда захочешь — в большинстве случаев, кхм, с выбором паркинга ещё пришлось помучиться, — паркуешься на собственном месте и не платишь штрафы за малейшее нарушение, например, неоплаченные две, чёрт возьми, минуты. В 8 часов 38 минут — но будем считать, что в 8 часов и 40 минут — Джеймс лениво подкатывает к кофейне, занимая свою очередь в колонне машин и даже не пытаясь разглядеть ни привычную вывеску Старбакса, ни скромную надпись «Drive thru» в метрах десяти? пятнадцати? от него. Он действительно не знает, что посадило его зрение на этот раз. Честно, да и предполагать он не хочет: от вариантов глаза не то чтобы разбежались, а успели бы прокатиться вокруг земного шара. Действительно, в чём дело? В принятии окончательного решения по федеральному бюджету, которое окажется не таким, каким он его видел в последний раз — когда тот, кстати, был? — в черновых резолюциях? В дрязгах с кисло улыбающимся и неизменно несогласным с ним, кажется, просто из принципа Михаилом? Или в преобладании республиканской партии в Конгрессе? Упасите, он действительно не знает, что привело его в эту точку — месяц, всего лишь месяц (!), и он снова не видит крупное название вывески, просто прелесть — на этот раз. Разве что свалить вину на Михаила было бы, допустим, в разы приятнее, чем признать, что в Конгрессе часто сидят несогласные друг с другом, политике необученные дураки. В 8 часов 45 минут очередь доходит до Джеймса и он, довольный, озвучивает свой заказ. Он не может сказать, что очередь сегодня движется очень быстро, как и не может сказать, что очень долго. Довольно типично для понедельника, то есть, безупречно хватает для того, чтобы успеть лайкнуть пару сторис от Сан-Франциско и Лос-Анджелес, свериться по привычке с календарём, который всё больше и больше пустует, размываясь в гибком графике, и тут же перейти в электронный ежедневник, заполненный в основном в графах «скоро, но не важно» и «не скоро, но важно». Времени остаётся и на то, чтобы проверить чат с, видно, всё ещё спящим Нэйтеном и лениво пролистать актуальные твиты. В 8 часов 49 минут Джеймс подруливает к окошку выдачи заказов, натягивая яркую почти-не-дежурную улыбку — если бы он давал своим улыбкам на выход названия, то эта была бы точно «№1», как самая широкая, мягко обнажающая зубы, отрепетированная ко всем выходам до той степени, чтобы не казаться ни слишком навязчивой, как у менеджера, и ни слишком искусственной, — и тянется к бумажнику, когда ему говорят, что за него уже оплатили заказ. И… Ох, чёрт? Он с каким-то невнятным чувством, похожим не то на знакомое ему чувство долга, не то на неприятное, почти позорное смущение, неловко пихает полувытащенную кредитку обратно в кошелёк, тихо откашливается и ловким жестом поправляет очки, чтобы скрыть заминку и застывшее выражение лица. Конечно, это случается не в первый раз и даже не во второй, но по обыкновению выбивает из колеи, на каком-то подсознательном уровне заставляя его желать премерзко сжаться, обманчиво кротко отвести взгляд в сторону и велеречиво поблагодарить, чтобы высказать всю свою признательность кому-то и не показаться при этом необразованным нахалёнком. Но сейчас ему это не нужно. Сейчас он просто задерживает людей, вероятно, как и он, спешащих на работу. Так что Джеймс быстро ориентируется и просто чуть щурит глаза, чтобы казаться наиболее осчастливленным, забирает у девушки свой капучино с убойной дозой карамельного сиропа и в бодром темпе, почти сразу сворачивая на авеню, выезжает с территории кофейни. Улыбка сползает с его губ, не так уж привыкших к подобной одёжке. Не по размеру, не по статусу и не по настроению. Тем не менее… Шесть долларов. Вроде как должно быть даже приятно, не мешайся это чувство с другими, отнюдь на радость не похожими. Не отвлекаясь от дороги, Джеймс коротко трёт нагревшееся то ли от не уходящего чувства долга, то ли от глупого тепла место в районе сердца. Отпивает кофе, разбавляя эфемерное тепло настоящим, со вкусом кофе и карамели. Ждёт зелёный. В 8 часов 58 минут Джеймс, как по часам, с наполовину пустым стаканчиком и вежливой ярко-воодушевленной улыбкой — пожалуй, она и есть улыбка «№2», больше рабочая, чем «спасибо, я Вам так благодарен!» — влетает в пространство коворкинга, уверенно и бодро держась за портфель, в котором всего несколько бумаг, ноутбук и зарядка для телефона. Он достаточно громко здоровается с людьми, кратко спрашивает, как они поживают, получая в ответ не больше, чем: «Порядок! А Вы как, мистер Анакост?» Верно, ведь люди, как правило, не знакомятся с ним ближе, как, впрочем, и с другими ни за год, ни за три, ни когда Джеймс меняет очередной коворкинговый офис. Они же и не заходят дальше в своих вопросах. Ответ работы филансером их устраивает, как и его устраивает то, что к нему, кроме Правительства с их меньшинствами и чувствами, никто не пытается лезть в душу. В девять часов ровно Джеймс закрывает дверь своего арендованного кабинета и спокойно выдыхает. Через несколько секунд бросает карточку куда-то, где он будет её искать во время обеда, потому что лестница — это, конечно, хорошо, и с седьмого этажа он спустится без проблем, но обратно… Начнём с того, что он даже не зайдёт обратно в здание, если забудет карточку, а просить кого-либо здесь открыть ему? Спасибо, нет. Так что он прослеживает взглядом, что карточка и ничего более находится именно на кофейном столике, и мёртвым грузом валится на стул, растекаясь в нём, как дешёвый пудинг. Даже не достаёт ноутбук. Просто сидит: какое-то время бездвижно, но уже довольно скоро начинает утомлённо крутиться чуть-чуть туда, чуть-чуть сюда… Чуть-чуть туда, чуть-чуть… В 9 часов 5 минут у Джеймса звонит будильник, обуздывающий все его довольно привычные порывы к лени и томному началу рабочего дня. К сожалению, как тот задастся, так и пройдёт вся рабочая неделя — он уже выяснил для себя. Так что с наигранно тяжёлым, больше сдавшимся вздохом приходится доставать из портфеля ноутбук, подключать его к экрану и выполнять ту немногочисленную, излишне бюрократическую работу воплощения города, отведённую ему Правительством Штатов. На часах в углу экрана 12 часов и 3 минуты пополудни, когда Джеймс, с удовольствием ныряющий в рутинную работу с головой, отрывается от бесконечного вчитывания в миллионы букв. С расстройством понимает, как быстро же устаёт — горько сравнивает с собой семидесятилетней давности, когда мог проводить за столом по двадцать часов и параллельно активно участвовать в конференции на другой части света. А сейчас что? Чувствует себя немощным после написания нескольких комментариев и пары уточняющих вопросов, под конец и вовсе — от и попытки понять, что прочёл и не написал ли откровенного бреда. Почерк в его — на этот раз бумажном — ежедневнике, в отличие от скупых и выверенных строк на экране, спустя три часа напоминает лишь тень себя былого: ни строгой линии буквы «d», ни изящного изгиба букв «t» и «f», уже неразличимых, как близнецы, ни каллиграфически выведенной округлой «о». Но он хотя бы признаёт это читабельным, в отличие от каракулей вечно спешащего Нэйтена. Кстати о… Джеймс, сняв очки, осоловело моргает, открывает скромную задвижку, полную вырванных в порыве немого гнева листов бумаги и ручек, носовых платков и пары гипоаллергенных кремов для рук, точно не его клубничных жвачек и раскиданных зажимов, чтобы достать завалявшиеся у скрепок глазные капли. Что бы он делал без этого гения человечества? Хотя, не придумай люди всю эту систему совсем не лишних документооборотов, пожалуй, не пришлось бы к ним и прибегать. Водрузив очки обратно на переносицу, Джеймс, глядя на кажущиеся такими же усталыми цифры, складывающиеся в «12:07», снимает телефон с режима «Не беспокоить». Всё не взрывается уведомлениями тут же, как у некоторых, лишь приходит пара ответов: один или два по делу, остальные — пожелания доброго утра и хорошего рабочего дня. И ни одного сообщения от Нэйтена. Ни голосовой хотя бы на три секунды. Ни десятка фотографий с самим собой. Ни пары видео про то, как Гудзон в очередной раз разрывает напополам игрушку, потрошит диван — и Нэйтен почти никогда не спешит его прерывать — или просто воет на соседей снизу. Только то, что был в сети без двух двенадцать. Нет, Джеймсу не тревожно. Непривычно, слегка неприятно, но ни капли не страшно. Было бы за что волноваться, если Бронкс и его порой чересчур впечатляющие выходки пугают Джеймса сравнимо с ядерной угрозой от его восточных «друзей». Нэйтен наверняка просто нашёл новое увлекательное приключение на свою задницу, раз не посчитал нужным взять утром телефон в руки и потратить, как обычно, минут десять-двадцать, чтобы атаковать его личные сообщения. Джеймс вздыхает. Тем не менее ничего не может с этим человеком или со своей катастрофической тягой к нему сделать. К 12 часам 9 минутам Джеймс терпеливо отпечатывает всем ответы и придирчиво осматривает себя через фронтальную камеру. Только поправив сбившиеся волосы, в которые во время работы имел противную привычку зарываться руками, Джеймс наконец собирается выйти и, возможно, даже спуститься через несколько этажей по лестнице… Впрочем, спустя пять минут Джеймс никуда не выходит, вместо этого меряя кабинет шагами и изничтожая взглядом карточку на кофейном столике. Нет, с карточкой всё в порядке. А он сам безболезненно переживёт отсутствие одного-двух и даже пяти приёмов пищи. Действительно, Джеймс часто пренебрегает едой, будучи и привередливым, и брезгливым одновременно. Всё-таки, нет ничего лучше того, что готовят лично для тебя и исключительно по твоим пожеланиям. Находящийся поблизости и так любимый сотрудниками Волфудс такого предоставить не может. Или признаемся — разве что, не вслух — что Джеймс не о еде думает. Он третий раз сбрасывает блокировку телефона, заходит в сообщения… И ничего не набирает. Бронкс был в сети без двух двенадцать и всё равно ничего ему не написал… Настолько занят? Не подумайте, Джеймс не ревнует. Скорее, признавая за собой грешок, боится показаться по обыкновению требовательным. Он ни в коем разе не хочет переносить свою ещё не выключенную до конца рабочую сторону на их, пусть и устоявшиеся, отношения. Не хочет отбрасывать на то же ленивое вчерашнее общение тень сегодняшней настойчивости, понимаете? Для кого угодно он может быть Джеймсом-высокомерным, Джеймсом-начальником, Джеймсом-незнакомцем, Джеймсом-равнодушным, да даже Джеймсом-простым-белым-цисгендерным-мужчиной. Пожалуйста. Но для отношений… Для отношений он хочет быть чем-то… большим. Чем-то более эмоциональным, чем бревно, и более глубоким, чем лужа на только вчера проложенной дороге. Чем-то, что не сотня строгих, презирающих и осуждающих лиц в одном — его лице. Просто-напросто человечным. Поэтому и заводится, и злится, и колется — порой просто не может быть. Быть большим. Действительно приятным, по-домашнему мягким и расслабленным в близости. Спустя ещё два круга по кабинету Джеймс, перестав жевать нижнюю губу и чесать запястья под манжетами, останавливает себя, всё же набирает скупое, довольно свойственное ему: «Доброе утро, Нэйтен». Следом догоняет не менее устаканившимся: «Надеюсь, ты ложился». Да, Бронкс был тем, кто не даёт ему зарасти пылью и зарыться, как мышь, в простынях и крошках от печенья, вместо этого вывозя из застенок, например, до дружелюбных к нему городов, иногда — до океана, чаще всего — просто к себе, чтобы с утра пробежаться с Гудзоном по парку. Но следить за здоровьем — будь добры и закройте глаза на его собственное курение и превратную отдышку, с которой Джеймс не торопится хоть что-то делать — Нэйтен совершенно не желает, полагаясь на возможности несмертного тела и из раза в раз проверяя границы способностей, тогда как Джеймса даже от такой перспективы, как обыкновенный обморок, перекашивает в лице и неприятно пробирает изнутри. Но он также искренне считает, что хоть кто-то обязан заботиться о здоровье этого идиота. К слову, удивительно, что ответ приходит почти моментально, будто Нэйтен только и делал, что ждал. «Всё в порядке». И снова — до боли привычно — называет «своим», и на этот раз — «сахарным». Спал всего лишь четыре часа — впрямь было бы удивительнее, если бы сказал «часов восемь». Спустя полминуты скидывает короткое видеосообщение, где, как ещё больший идиот, поправляет мизинцем солнцезащитные очки, высовывает язык и корчит ему рожицы. Очевидно, корчит их за рулём. Удивительнее, пожалуй, лишь то, как Джеймса это успокаивает. Он хочет шлёпнуть ладонью по лицу, сделав знаменитый и самый раздражённый в мире фейспалм, но только обречённо вздыхает. Едет куда-то и едет, и чёрт с ним. Не в заложниках в Мексике, не на бревне среди крокодилов в водах Амазонки и не в укуренном состоянии где-нибудь в Коста-Рике. Славно, действительно. Приведя себя в полное внутреннее умиротворение, что всё вокруг если не под контролем, то в подобии естественного порядка, Джеймс ещё раз поправляет волосы, разглаживает мизерные складки на плечах и наконец кладёт телефон в карман, предварительно подглядев время. В 12 часов 20 минут — позже обычного, всё-таки он предпочитает заканчивать утреннюю работу в двенадцать часов и выходить через пять минут после — Джеймс, снова надев на лицо крохотную доброжелательную улыбку и перепроверив всё, до чего дотягивались руки, выходит — вылетает — из кабинета. Пару этажей пробегает по лестнице, здороваясь со знакомыми лицами, что не видел сегодня с утра — конечно, далеко не все предпочитают, как и он, начинать работать раньше обеда. За мыслями проверяет наличие карточки в брюках, чтобы суметь зайти в лифт, и искренне надеется на то, чтобы тот прибудет пустым. Проходя через зону отдыха, жмёт руку какому-то мужчине. Даже не помнит, чем ему так подсобил, чтобы тот благодарил его ещё с полминуты, задерживая всё больше и больше. В 12 часов и 28 минут Волфудс — забудьте, что Джеймс мысленно проклинал эту не настолько и злосчастную сеть — встречает его мощным выдохом кондиционера на входе. Погода последние дни была солнечно-беспощадна к атлантическому побережью, заставляя его снять излюбленный пиджак, а местных жителей — и того больше. Не то чтобы Джеймсу нравится жара: несомненно, зиме он предпочтёт лето, просто поймите, он терпеть не может ощущение голой кожи вне дома, особенно когда её будут касаться ветер, случайные прохожие и прямые солнечные лучи, против которых, слава Господню, идёт агрессивная пропаганда SPF-средств, иначе бы пришлось, как раньше, бороться ещё и с загаром, который ему совсем не к лицу. К слову, Джеймс не был и любителем контрастных температур: взмокшая спина, как и он, оказывается не то чтобы рада бьющему в лопатки в холодному воздуху, и он выпрямляется, кажется, до хруста, держа руки ближе к телу и карманам, лишь бы не обхватить себя ими от неприятных ощущений. Опасаясь не суметь повернуть голову без помощи разогревающей мази на следующий день, Джеймс старается хотя бы не стоять под кондиционерами и не задерживаться у холодильников, быстро переходя от стеллажа к стеллажу и набирая собственный обед. В 12 часов 46 минут… Чёрт побери, даже не думайте и не делайте никаких выводов. Джеймс упорно пытался выбрать хоть что-нибудь к вполне нравящейся ему спарже. Про мясо в металлических, кажущихся ему жутко негигиеничными подносах он и вспоминать не хочет — оно всё выглядит невнятно пугающе и отталкивающе под слоем жира или соуса из не пойми чего. Он может поклясться: все, кто его, к несчастью, видел, могли подумать, что у него случился какой-нибудь приступ если не психической болячки или расстройства внимания, то экзистенциального ужаса при взгляде на бедное — и невероятно отвратительно выглядящее — рагу из свинины. От одного лишь вида, как люди со спокойствием, если не с аппетитом, набирают себе еду, ему становилось не по себе, а от запаха мяса ко второй минуте уже тянуло блевать. Собственно, поэтому он в очередной раз — не думайте, что всегда… просто зачастую — подходит к кассе с шоколадным батончиком и швепсом. Те хотя бы не пахнут. Или пахнут, но не мясом — к его хрупкой радости, лишь холодильником и пластиковыми обёртками. Хотя после десяти минут у стоек готовой еды Джеймсу кажется, что абсолютно всё, особенно он сам, воняет жарким и кислыми салатами. Ему просто следует дожить до своих вечерних панкейков и, возможно, если будет настроение, даже докупить к ним что-нибудь более существенное. Но не мясо, нет, точно не сегодня. Доставки карри из индийского ресторанчика рядом с его домом хватит на вечер, а его остатков — к утренним тостам. Отвлекая себя мыслями, Джеймс всё ещё напряжённо прикладывает кредитку к бездушной машине самообслуживания, которая не раздражает его того сильнее, в отличие от монотонно-неприятных голосов продавцов, больше похожих на зомби, и взглядов людей на его лицо, которое с каждой минутой нахождения в людном, оглушающе пахнущем едой магазине искажается от дискомфорта всё сильнее. В 12 часов и 56 минут Джеймс, широко шагая через улицу, криво сминает банку из-под газировки и отправляет её в контейнер для алюминия с расстояния нескольких футов, и без какой-либо эмоции надеется, что та попала именно в «металл», а не «пластик». Хотя не то чтобы за это будет штраф — просто приятнее знать, что он пытается быть экологичным и не портить работу всем, кто занимается переработкой — что, между прочим, штат тоже спонсирует. Немедля стирает внезапно подмеченный шоколадный след с указательного пальца и боится поправлять галстук и воротник — пусть шоколада больше и не видит, но некоторую липкость до сих пор ощущает, — но делает это на автомате и трясётся за чистоту одежды лишь потом, осознав, что натворил. И одновременно жалеет, что, несмотря на шуточное расстояние — действительно, какие-то полмили, — не взял машину. Вышло бы быстрее, сильно приятнее — всё было бы приятнее, чем то, как по остывшей, но всё равно потной спине прошлось жарящее солнце — и просто… Он бы не опаздывал, давайте так. Нет разницы, что он, на секундочку, вообще-то никому не обещал быть в офисе без пяти час. Это скорее устоявшаяся традиция. То, что никто не увидит. То, за что его никто не накажет. Он с самого начала, как только появился на свет среди бесконечно бегающих и что-то между собой беспрестанно делящих людей, понял, что если быть правильным, то к тебе будет меньше претензий. Обвинят того человека или существо, не чья судьба, а чьё исполнение хуже. Отголоски знакомства с этим распирающим изнутри чувством он улавливал в глазах Парижа. Параллельно завидовал Санкт-Петербургу — вот уж действительно похожи, но что, перед кем и в каком обществе исполняли, и что из этого кому могли простить, а кому — нет. Постоянным чувством, помимо долга и флёра зависти, к которому он так же привык, был тщательно скрываемый гнев. Гнев на то, что-то идёт не так, как он хочет. Гнев на людей: бюрократов, полисменов, политиков, расистов, националистов, коммунистов и всех прочих. Гнев на систему долженствования и вины. Гнев на себя самого. Больше вредная, самая что ни на есть отвратительная из отвратительнейших привычка, а не традиция. Увы, у Джеймса, как бы ни хотелось признавать, действительно есть проблемы с тем, чтобы открыто высказывать своё недовольство. И с силой воли, иначе бы бороться с собой было легче. Вновь достаёт телефон, быстро смахивает несколько уведомлений — потом он обязательно ответит, совесть не позволит сделать по-другому — и включает фронтальную камеру, проверяя, не осталось ли на губах шоколада. Удостоверившись, он выглядит очень даже сносно — если забыть про пот, то вполне себе хорошо, — Джеймс пропускает себя в здание, меньше мига наслаждаясь куда более человечно выставленной температурой кондиционера, нежели в продуктовом, и тут же старается не хмуриться, надеясь, что охранник не подметил про себя, что он возвращался с обеда позднее, чем обычно. В этот раз Джеймс не останавливается, чтобы здороваться, бодро вышагивая к лифтам, и жмёт загорающиеся под пальцами кнопки. И ждёт… Ждёт. Джеймс успевает начать раздражённо притоптывать ногой, тщательно сдерживаясь, чтобы топать всё же «лениво ожидающе», а не «агрессивно», когда видит, что правый лифт спускается с четырнадцатого — действительно четырнадцатого, потому что табло не проскакивает число — на одиннадцатый, замирает, доезжает до десятого и снова останавливается. И левый повторяет его ситуацию, особенно выводя из себя тем, когда после стремительного спуска с шестого он задерживается на втором где-то на полминуты. Ещё обостряет ситуацию то, что у Джеймса появляется ощущение, что лифт заставляет ждать лишь его одного, что возмутительно, куда иначе пропали вечно шастающие в обед люди! Он ненавязчиво поворачивает голову из стороны в сторону, и совершенно не видит никого, кому, такому же ожидающему — или такой же ожидающей, если и вовсе не «ожидающим», — мог бы выразить свое искренне взбудораженное короткими неполадками недовольство. Впрочем уже в 1 час и 2 минуты пополудни — что не менее треплет его по подкорке, опоздание ощущалось просто-напросто… дико, очень и очень некомфортно — просторная металлическая коробка отпускает его на привычном седьмом этаже без внеочередных задержек, и Джеймс тут же выдыхает, стоит дверям разъехаться в пустующем фойе. Не глядя по сторонам, Джеймс пересекает длинные строгие коридоры, проходит мимо множественных переговорок и прочих углублений под уборные и служебные помещения в линиях безликих стен. Внутри него всё едва ли не подпрыгивает, яростно колотится ритмом сердца от радостного ожидания вернуться на кабинет, перебиваясь с тревогой то ли оттого, что он может быть кем-то схвачен на своем крохотном промахе, то ли оттого, что он сам себя укорит за несоответствие собственному образу... Кхм, давайте без фантазий. Джеймс сам себе выдумывает врагов и прекрасно это знает. Знает, что обличает их в спонтанные образы, наподобие укоряющих людей, которые ему даже не коллеги — лишь делящие с ним одно здание люди, знающие только его имя и того, что у него по-прежнему: «Ха-ха, мистер Анакост, всем бы жить так стабильно хорошо, как Вы!» Будто бы за его видимостью никому не видно, что в один день он придёт с не застёгнутой второпях верхней пуговицей или на пять минут позже, или не в отглаженных по стрелочкам брюках, или просто с более синими, чем обычно, кругами под глазами — будто никому не видно, что ему действительно бывает плохо. А ему бывает. И он тревожится каждый раз, заводя себя круг за кругом, когда среди сотни не пропущенных им с утра вещей, он подметит перед самым входом недочёт: что ботинки вообще-то не до блеска очищены, что край рукава засалился или что голова не настолько-то и свежа. Будто бы ему не хватает ложного сочувствия и советов пойти выговориться кому-либо: исповедаться ли святому отцу, прийти ли в общество принятия или сходить на приём к психологу. Да что его проблемы по сравнению с другими? На что он вообще мог жаловаться? Он не живёт на одну субсидию, нет — он очень даже прилично зарабатывает, делая, по сути, ничего. Бумаги перебирает, подписи ставит, печатью щёлкает, несколько раз в год выбирается из страны. Людей Джеймс не спасает, страной, грубо говоря, не правит и даже не работает на улучшение общественной жизни как-то значимо. Просто бумажки сидит, перебирает. С женой — мужем? брачным партнёром, что там ещё сейчас есть? — не разводится из-за её, его или их измен, имущество ни с кем не делит, не страдает от депрессии или угнетения. И со своими проблемами вполне способен справиться сам, запершись в спальне на выходные с двумя ведёрками мороженого и утопленными в сиропе панкейками. В невесть сколько времени, потому что за кружащими голову мыслями Джеймс не понимает, сколько прошло с того момента, как он вышел из лифта, не отмечает, сколько он сделал шагов к снятому для него кабинету и не высчитывает, сколько же секунд прошло, чтобы потом гордо свериться с внутренними часами… Нет, в невесть сколько времени он замирает у двери, чтобы не бередить себе душу тревожным сверением со временем. Дышит недолго и неглубоко, но не настолько поверхностно, чтобы ощутить настоящую панику. Неловкими пальцами на автомате достаёт из кармана брюк сначала телефон, не включает экрана, позволяет технике упасть обратно и вынимает ключ, загоняя его в замочную скважину… И совсем не пытается пробить дверь и вместе с тем сломать ключом замок, стоит чьей-то руке первым делом лечь между лопаток. Быстрее испуга за свой образ, Джеймс, непривычный к прикосновениям, чувствует испуг за себя-физического — с ходу готов жалить правом неприкосновенности, защитой собственных чести и гордости и угрожать видеонаблюдением. Резко оборачивается в данном ему узком пространстве и плечом достаточно звучно, совсем неприятно ударяется о дверь. Надеется в равной степени на то, чтобы хоть кто-то обратил на подозрительный звук внимание, как и на то, чтобы столкновение двух лбов не услышало пол-этажа. — Задерживаешься, Джейми. Джеймс, вогнанный в один фут между дверью и телом перед собой, скользит пульсирующим плечом по поверхности двери. Сжимает крепко кулаки, пока старается не дать ни глазу, ни уголкам рта задёргаться. Безуспешно. Нэйтен, стоя на расстоянии дыхания, как ни в чём не крутит на пальце ключи от автомобиля, раздражая только сильнее. Джеймс, как ни вглядывается, даже с нескольких дюймов не видит ни зги за линзами солнцезащитных очков. Поджимает зло губы, молча дожидаясь, пока сердце перестанет стучать в горле. — Ты издеваешься? — звучит, правда, как утверждение. — М? Джеймс подносит собственную — совсем не дрожащую, что Вы — руку к лицу, поправляя очки на носу — средним пальцем, понимаете, — прежде чем и вовсе прикрыть верхнюю половину лица, стараясь не обращать внимания на то, как оправа упирается в переносицу. — Как тебя вообще пропустили? За что, чёрт возьми, платят охранникам? — О-о, да раз плюнуть, — Бронкс шагает вперёд, и Джеймс оказывается вынужден отнять руку от лица и того сильнее вжаться в дверь. Мало того, что неприятно удивлённый появлением Нью-Йорка в середине рабочего дня в самом начале недели и оттого категорически настроенный ко всем его проделкам, так ещё и прижатый отвратительно близко в общественном — если охранник удосуживается поднимать взгляд на камеры, а не только пропускать сомнительные личности — месте… с диким желанием пожать Нэйтену шею. Но Бронкс протягивает руку и совершенно невозмутимо поворачивает оставленный в замке ключ, нажимает на ручку, и Джеймсу остаётся только быстро оторвать лопатки от двери, чтобы пересечь порог кабинета ногой, а не своей задницей. Он отворачивается от Нью-Йорка, странно не стремящегося тут же начать трещать на чём свет стоит, и только неприязненно поглядывает за плечо, будто в его кабинете прямо сейчас должен заседать военный Совет министров иностранных дел. Но внутри занимают свои места только папка с документами, оставленные на столе ноутбук и не допитый, безумно сладкий кофе. Джеймсу приходится первым пройти не только ради удобства, но и из-за совершенно шутовского жеста — в исполнении Нэйтена полупоклон и протянутая рука, всё так же придерживающая дверь, выглядели бы галантно, пожалуй, только до более близкого знакомства с ним. Их же знакомство точно нельзя назвать неблизким. Он проходит мимо раскачивающегося с пятки на носок Нэйтена под звучный щелчок щеколды на двери — тут же распоряжается его кабинетом, посмотрите-ка — к большому окну, прикрывает глаза и устало трёт переносицу, совершенно неудовлетворённый солнечной, точь настроение искрящего Бронкса, погодой. — Как? Джеймс вздрагивает, когда — чёрт бы побрал умение Нэйтена бесшумно передвигаться — лёгкая рука касается его предплечья, пробегается по шву тонкой рубашки и останавливается грузом, что мешает сосредоточиться от передаваемого через контакт тепла, на плече. — Ты всё не успокоишься? — его ухо задевает весьма обиженный выдох; выражение лица Нэйтена ему даже видеть не надо — точно поджимает губы и вскидывает брови «домиком». — Да брось, Джейми, не ты должен заниматься всякими протоколами безопасности, это не твоя задача, а всяких там… — Бронкс равняется с ним и только больше повисает на плече, пока пальцы задумчиво крутят и ощупывают воздух, надеясь выдернуть из него подходящее слово, которое так и не приходит на ум. — Разве тебе не понравился сюрприз? Интонация меняется в секунду, играя переливами противоречивых эмоций, частично — Джеймс знает — идущих от всего сердца, но всё так же вполовину наигранных, преувеличенных, чтобы привлечь его — и всего мира — внимание. Всё же не в первый раз, не в первый год. Нэйтен знает, чего хочет. Что хочет. Кого, в конце концов, хочет, и редко случается, чтобы он не получил желаемое. Джеймс такой же, шанса для манёвра стать — быть — другим ему не предоставили ни множественные переговоры с самого рождения, ни назначаемые друг за другом позиции, ни отношение к нему властей и подчинённых городов. Пожалуй, лишь действует сильно иначе. Джеймс убирает очки в карман, окончательно принимая, что это надолго. Скрещивает руки на груди, не отходя от окна, дарящего хоть немного спокойствия привычным видом Капитолия. Он не вмешивается в старающиеся отвлечь его от сути дела монологи и не гонит прочь, как пса, с безразличным видом следя за чайками и далёким, едва видным ему блеском Статуи — как иронично — Свободы. — Я был та-а-ак поражён, когда ты написал первым сегодня, и ты действительно не рад меня видеть? Прикрыв на секунды — зря — глаза, Джеймс не то что телом — всеми клетками, кажется, чувствует, как пальцы, рисовавшие задумчивые круги на плече, перебираются выше. Остаются в «безопасной зоне», найдя место под воротником-стойкой. Нэйтен тянет его ближе, заворачивая в полу-объятие. Укладывается головой на плечо так, что Джеймс может разглядеть тёмные глаза, внимательно следящие за выражением его лица из-под съехавших солнцезащитных очков. — Как? — как заезженная пластинка — те же слова, та же интонация — повторяет он на вымученном выдохе. Заново взгляд отводить совсем не легче — сложнее. — Я всего лишь сказал, что я приехал с документами к тебе, — Нэйтен пожимает плечами. — Но мне та-ак повезло, что неподалёку стояла девушка, с которой ты в прошлый раз так мило стоял в зоне для курения. Она-то и подтвердила, что я точно твой партнёр. Улыбка, которой Бронкс одаривает Джеймса, едва ли касается его глаз, в то время как голос выдает всю палитру от нечаянной радости до желчного укола, который больше читается между брошенных будто бы невзначай строк. Джеймс, честно говоря, понятия не имеет, о какой персоне вообще идет речь — не могут же во всём здании курить только он и какая-то безымянная девушка. Подачка пролетает мимо его и так большого чувства вины, на что Нэйтен чуть дёргает бровью, привыкший сначала вытащить всё, что Анакост так старательно в себе хоронит, чтобы потом единолично замазать раны бальзамом и зацеловать воспалённую вокруг кожу, засыпая — действительно — самыми верными похвалами нежности и восхищения стойкости. Такое собственническое насилие-поклонение на самом деле… Единственно допущенное и допустимое. Не суть. После неловкой вспышки ярости в коридоре, Джеймс пытается восстановиться, повторяя, как мантру, про себя, что Нэйтен делает не со зла. Никогда не со зла. Бывает, что в порыве злости, но не со злым умыслом. Морально опускает, чтобы поднять, и поднимает с колен, чтобы снова отпустить. Это походит на русские горки и работает с ним безотказно, стоит признать. И Джеймс уже даже не чувствует себя встревоженно или оскорблённо по этому поводу. Где-то на периферии, привлекая отвлечённый взгляд, появляется вытащенный невесть откуда бедственно тонкий файл с парой бумаг, которым Нэйтен беспечно потряхивает, как бы подтверждая его слова, что он тут «исключительно по делу». Джеймс глядит на это зрелище, не в состоянии сдержать вздоха, и поднимает глаза, пытаясь зацепиться за прежнюю нить разговора. — Партнёр, значит. — Хочешь сказать, мы не партнёры, — и дополняет, подменяя усмешку на заигрывание, — дорогой? Нэйтен, оживая в мимике, играет бровями, даже не пытаясь слепить из слов каламбур, обходится банальной двойственностью — действительно, партнёры они во всех смыслах. Однако дополнительное значение сейчас то ли просто отвлекает, то ли до невозможного мешает. Джеймс вновь отпускает глаза, со второго раза выхватывает бумаги из рук Нэйтена, чьё настроение, видно, не так уж и располагает к играм — в ином случае пришлось бы бегать вокруг вертлявой фигуры Бронкса, или ждать, пока тому надоест его дразнить — и отходит к столу под определённо возмущённый вздох сбоку. Стоя спиной к причине большей части своих бед, Джеймс пролистывает бумаги, заземляясь в противовес Нэйтену, и чуть задерживается на каждой, будто бы действительно читает их хотя бы наискосок, а не просто подмечает несосредоточенным взглядом, что Нэйтен, очевидно, как взял их с принтера, так и положил. Не перепроверял точно: листы ровные-ровные, с нетронутыми уголками и едва пахнут краской. К слову, та немного мажет, когда Джеймс задевает строку едва влажными от волнения пальцами. Поджав губы, он быстро пересчитывает количество листов и хмыкает про себя. Кладёт документы на стол, пока непримиримо пытается оттереть следы с подушечек пальцев. Быть грязным никогда не входит в его планы. — Ради… шести бумажек? — говорит он спустя минуту молчания. — Кто знает, какой важности эти документы? — Нэйтен выдыхает всё недовольнее. — Никто не спрашивает, что в них, Джейми. Всех в жопу ебала эта бюрократия. Джеймс с издёвкой хмыкает уже вслух и тянется подцепить со стола ручку. Но не успевает дотянуться, как Нэйтен срывается: делает шаг вперёд и упирает руки по бокам от него, оставляя придавленным наблюдать за тем, как никому ничего не сделавшая канцелярия отлетает от ежедневника к краю стола. — Джейми, неужели ты настолько не рад меня видеть? Отворачиваешься от меня, не желаешь со мной разговаривать… Вместо несдержанности, которую Джеймс может прочитать в сбивчиво стучащих по столешнице пальцах, в голосе у Нью-Йорка самая настоящая обида избалованного ребёнка, которому на день рождения обещали Диснейленд, а подарили лишь поездку в соседний торговый центр. Беззвучно выдыхая, Джеймс допускает мысль, что он, возможно, зря из раза в раз играл Нэйтену и его капризам на руку. Сравнение с таким же взбалмошным — иногда, правда, казалось, что бешеным, — как и хозяин, хаски невольно лезет в голову. Действительно, обоим не хватало воспитанности, но Гудзону хотя бы можно было простить в силу животной природы. Нэйтен, к его счастью и точно такому же — временами — сожалению, был человеком, пусть и вёл себя… Джеймс откровенно плох в дрессуре, ладно? Именно ему хочется гладить Нэйтена по волосам, когда тот нытливо приползает к нему с горящими по всем инстанциям документами. Это он позволяет ему бездельничать и сам же отбирает часть работы, отсылая Нэйтена заняться чем-нибудь другим, и даже не укоряет, когда тот выбирает играть в приставку. Это он часто разрешает забирать его, несмотря на собственное «Я занят» несколькими часами ранее, и отвозить на полнедели в Нью-Йорк. Разумеется, без вреда графику, если этому бедолаге можно больше навредить. И это он же пропускает его в свой дом, даже когда настроение захлопнуть дверь перед самим президентом и ядерной войной, выдирает из рук ведерко с мороженым и спустя нескольких минут усталых, невидящих без очков взглядов поднимает край пледа, чтобы Нэйтен поскорее нырнул и по привычке обнял его, пародируя осьминога. Что греха таить: весьма однозначные ласки за работой, причём не только дома, тоже имели место быть. Каждый раз — не думайте, что они извращенцы, пальцев одной его руки вполне достаточно, чтобы сосчитать все разы! — это было чертовски стыдно. Но, снова-таки, это происходит с его, Джеймса, дозволения. И это не то, что он хочет когда-либо признавать. Хотя бы не вслух. Кхм, возможно, Джеймс действительно предоставил Нэйтену слишком много пространства. И сейчас пытается обвинить его, что сам, по сути, дал разрешение распускать руки. Стол, к которому теперь прижимаются его бёдра, оказывается на редкость неудобен своей величиной. Джеймс в очередной раз прослеживает взглядом ручку и понимает: чтобы её достать, надо либо оттолкнуть Бронкса и спокойно переместиться, либо распластаться по столу и дотянуться. Пытается прикинуть количество сценариев, в которых всё скатится в очередную катастрофу, и приходит к выводу, что процент неумолимо близок к ста. — Сначала ругаешь, потом — игнорируешь, а сейчас и действительно всё подпишешь и выставишь меня за дверь? — Бронкс только ли не хнычет, прижимается к его спине и вновь укладывает голову на плечо. Дышит отвлекающе у влажной кожи шеи. — Мы на работе, Нэйтен. — Ты на работе, Джеймс, — тут же прекращая стенать, Бронкс цыкает на очередной, пытающейся быть — вернее, наверное, казаться — строгой фразе и сам разворачивает Джеймса лицом к лицу. — Я держу пари, ты уже перевыполнил всё и занимаешься тем, про что все вспомнят лишь тогда, когда ты сам, мистер Пунктуальность, пришлёшь это обратно. Джеймс дёргает глазом и хмурится на очевидное обесценивание своей работы. Хочет мгновенно парировать, что не он потом в спешке всё делает, но не успевает и рта открыть, как Нэйтен, не обращая внимания на очки — уже собственные, — целует его, как бы говоря: «Помолчи-ка, пожалуйста». Набранный в грудь воздух приходится выдохнуть носом. Претензия на какое-то время откладывается. Впрочем, Нэйтен, которого, видно, совсем не беспокоит боль, причиняемая зажатой между двумя лицами оправой, не отстраняется ни через секунду, ни через две, ни потом, как и не торопится выкинуть что-либо ещё, просто стоя и прижимаясь губами к его губам. Джеймсу, и без того порядком остывшему от нового всплеска раздражения, приходится осознанно расслабить вздёрнутые плечи и разжать пальцы, вцепившиеся в стол. Но, стоит Бронксу отодвинуться лишь на дюйм, как он не выдерживает: — Нэйтен… Но никак не может вернуться к чертям сбитому рабочему настрою. Больше бубнит, чем действительно чётко ставит границу. Джеймс — забудьте — вновь подтягивает плечи ближе к себе и укоризненно смотрит на Бронкса. Тот отрывисто снимает с себя солнцезащитные очки и кладёт их куда-то — не в поле зрения Джеймса — на его стол. Смотрит с такой же укоризной из-под сведённых бровей. Снова упирает руки по бокам от него. Даже оставшийся на лице след — так наверняка отпечатавшийся и на нём — не кажется ни одному смешным. — Нэйтен-Нэйтен, вот заладил. Глаза у Нэйтена всегда мутные, сегодня, кажется, особенно усталые. Он смотрит беспрерывно, как до этого Джеймс — молчит, и Джеймс ощущает, насколько это выводит из себя. Но взгляда не отводит, как бы ни хотелось, дальше тёмной капли на щеке. Гипнотизирует сначала её, потом — грязного цвета — для его же блага их лучше ни с чем не сравнивать, потому что сравнение идет одно — радужки, слившиеся с молчаливыми зрачками. С каждой секундой чувствует сердцебиение в груди всё отчётливее. И не только его. Он чувствует, как никогда ярко, пот у линии роста волос. Влажную спину. Такую неудобную сейчас рубашку. Мокрые ладони и скользкое дерево под пальцами. Прилипшие к ногам брюки. Тепло соприкасающихся коленей и голеней. Начинает дышать медленнее. — Скажи уже «нет», если реально не хочешь, — Джеймс вздрагивает, понимая, что отвлёкшееся на самоконтроль сознание уплыло, и он глядел в пространство между уголком раздражённо растянутых губ и окном, пока Нэйтен, ничего не говоря по этому поводу, смиренно молчал. До поры до времени. — Я ведь не насильник, Джеймс, — Бронкс существенно сбавляет градус в голосе, говорит как с ребёнком, прикрыв практически не моргающие глаза и передёргивает лицом в прекрасно понятном: «За кого ты меня, чёрт возьми, принимаешь?» — Если ты говоришь мне своё твёрдое «нет», то я просто ухожу. Я умею держать член в штанах, Джеймс. И говорит бесконечно убедительно, потому что так и есть: Джеймс способен сказать — знают оба — твёрдое ли, отвращённое, откладывающее на другой день — любое «нет». И обычно не медлит, приняв решение быстро и уверенно. Но он так, чёрт побери, устал, чтобы быть в состоянии решать что-то быстро и уверенно. Вместо кропотливой работы Джеймс сейчас был склонен отвлечься на ручку и щёлкать ей дюжину минут, рисовать круги, глаза и лозы на полях ежедневника, ковырять ногтем малейшую неровность на щеке, бесцельно пялясь в текст. Его состояние частично похоже на солнечный удар, но каждый день он находится на улице не больше часа — и то из-за привычки курить вне дома. К тому же преследует его неделю. Или месяц? Ещё более смущённый собственной слабостью, Джеймс скатывается взглядом на пуговицу на чёрной рубашке Бронкса, всё более ясно ощущая свою вымученность. Дожил, уже кажется, что заработался. — Это не сложно. Продавливает Нэйтен последнее, и Джеймс с небольшой задержкой — после самоукорения — отвечает: — Возможно, я просто устал, прости меня, — признаёт он с вздохом. Нэйтен смотрит на него секунду-две, ничего не предпринимая, и что-то в нём привычно щёлкает. Брови расслабляются и ползут немного вверх, обозначая безоговорочное принятие. Он улыбается глазами и самыми краешками только что напряжённых губ и выдыхает в другой тональности. Чувствуется иначе — успокаивающе. Наклоняется того гляди ближе, ведёт одной рукой совсем легко, как в начале, когда Джеймс был на взводе, по шву рубашки на предплечье, и это всё — другое. Домашнее. Почему-то переместившееся в офис и оттого более неуклюжее. Лишь для Джеймса, запертого в тесной рубашке и обездвиженного собственным же предательским телом. Нэйтену же место, канава ли или Конгресс, не препятствие. Даже завидно. Джеймс совершенно не по-рабочему позволяет себе дёрнуть носом и даёт плечам немного опуститься. Даёт взгляду задержаться на чёрных пуговицах. Даёт себе полной грудью вдохнуть и ровно выдохнуть. Даёт протянуть руку в ответ и замяться ненадолго. Даёт прервать одно действие и начать другое. Джеймс напополам с неловкостью — дома, в спальне, на кухне или даже в ванной, этот жест был бы уместнее, чем когда плечи сковывает рубашка, а он упирается ногами в рабочий стол, — заводит обе руки за спину Нэйта и несильно обнимает, укладывая ладони ненавязчиво на лопатки, надеясь, что те не ощущаются для Бронкса, как для него, противно мокрыми. Прячет лицо в тёплом, можно даже сказать, родном плече и выдыхает. Отмечает, что не ощущает сейчас жизненно необходимым прибегнуть к счёту времени, потерявшись на половине второго — всё же, Бронкс чрезвычайно хорош в том, чтобы путать понятия секунд и часов, играясь с его временем, как только захочется. — Не извиняйся, что ты, — руки Нэйтена снова принимаются беспечно, но откровенно внимательно перемещаться, легко надавливая, кажется, везде, где Джеймсу требуется расслабиться, и он действительно оказывается вынужден перестать держать осанку, сгибается, зарываясь в Нэйта того больше. — Что сегодня тебя так вывело из себя? Джеймс скрупулёзно перебирает в голове, что было сегодняшним наибольшим «триггером», и не знает, чему отдать больший приоритет, когда его в равной степени бесит всё. Люди — неторопливые, неправильно доброжелательные, совершенно не беспокоящиеся о таких важных мелочах, которые, почему-то, только он замечает. Жара на улице — о Господь, Джеймс так желает снять с себя абсолютно всё, чтобы не ощущать себя грязным. А ещё чёртова нужда в питании — отвратительное, очень отвратительно мясо и ком в горле от одного лишь его мерзкого запаха, — лестницы с этим проклятым множеством ступеней, опаздывающие лифты, забытые или наоборот незабытые, но оттого не менее тревожащие его карточки-допуски, отрепетированные сотнями разговоров улыбки, одно слишком долгое, неприятное рукопожатие, шесть чёртовых баксов… — Кажется, я просто встал не с той ноги. — Мм, — Нэйтен понятливо мычит, продолжая водить глупые круги на его боках, не смеясь и не шутя, и Джеймс благодарен ему за это. — Тебе не кажется, что тебе пора в отпуск? В последнее время ты весьма раздражён. Пожалуй, Джеймсу пора бы, чтобы не сойти с ума и не дощёлкать ручкой до той степени, когда за бессмысленную трату времени на рабочем месте он начнёт драть себе волосы. Наверное, Джеймсу не то что пора — с удовольствием бы. Он отказывал Нэйтену последние раза три? пять? в том, чтобы банально выехать за город. Как и отказывался смотреть сериалы, если тот приезжал к нему, слишком уставший или просто-напросто раздражённый. Как Нэйтен и сказал. Стоит только представить, как сознание уже не остановить. Лежать, ничего не делая. Выходить из дома раз в неделю и всё остальное время обходиться доставкой. Забыть про подъём в семь утра и работу до пяти вечера. Скроллить ленты не новостей, а социальных сетей и лайкать все присланные ему видео в Тик-Токе — он мог бы шокировать Нэйтена и… Пожалуй, больше никто так не делает. Возможно, его образ действительно слегка бесчеловечен. Но Джеймсу всё ещё тревожно кажется, что всё рухнет, как карточная башня, стоит ему отвлечься от дел больше, чем на двое суток. Пусть такого никогда и не происходило. Всё оставалось на своих местах: и бумаги, и подчинённые. Как и его ощущение, что он, может быть, лишний в этой системе, поскольку та может спокойно работать без него. Всеобщая радость по поводу его возвращения сглаживала чувство ненужности примерно на полчаса. До тех пор, пока он не видел объём невыполненной работы для него и только для него и не успокаивался на самом деле дорогой ему мыслью, что его вклад имеет место быть. Тем не менее, его состояние, пожалуй, тоже из ряда вон выходящее. И Нэйтен в кои-то веки оказывается прав. Поразительно. — Я уже не помню, когда мы в последний раз катались куда-нибудь дальше наших штатов. А вот пляж — это было бы славно, да? В идеале, конечно, были бы Гавайи. Тем более, скоро будет фестиваль, ты же знаешь? Разве что добираться самолётом… Нэйтен корчит лицо — Джеймс уверен в этом, несмотря на то, что они прижаты друг к другу, — но и голосом отражает весь свой протест авиатранспорту, стараясь тут же соскользнуть с темы. — Впрочем, Флорида не так уж и далеко, по пути могли бы заехать к Вёрдж и проверить, как там Потомак. Наверное, он соскучился по тебе, — голос над ухом быстро становится задумчиво-серьёзным, будто Нэйт планирует не совместное времяпровождение, а полноценное похищение Джеймса, если тот откажется выйти хотя бы на неделю в отпуск, и эта мысль заставляет его беззвучно смеяться, сотрясая плечами, — Или можем остановиться у меня, уж Гудзон точно будет рад тебе. Нэйтен коротко отстраняет его, ставшего, наверное, чересчур липким, и быстро — чертовски успокаивая мысли в голове — чмокает в висок. Секунду думает, дует губы и оставляет ещё по одному поцелую на скулах. Ещё один — на переносице, в месте, обычно недоступном из-за оправы. Выжидает. Смотрит пристально. Решительно. — В любом случае, всё в порядке. Считай, что на сегодня твой рабочий день окончен. — Но… — Никаких «но», Джейми, — Нэйт щурится и улыбается то ли недобро, то ли хитро — в исполнении Бронкса выглядит довольно похоже, честно говоря, — ждёт отпора. Улыбается ещё шире, не получая его. — Я могу? Джеймс, впрочем, уже решил, что сегодня он сдаётся. Наверное, они оба катастрофически плохи в том, чтобы следить за здоровьем. Им явно легче оставить это друг другу… Давайте он действительно не будет признавать, что снова развязывает Нэйту руки и скидывает всё на его — точно отсутствующую — совесть. — Да. Отвлеки меня. Словно светясь изнутри, Нэйтен целует — врезается в него губами, не в состоянии перестать улыбаться, пожалуй, оттого, что он смог настоять на своём. Джеймс позволяет себе коротко улыбнуться, почти что усмехнуться в ответ, и приоткрыть рот. Коротко хнычет, цепляя руки за спиной, частично служащей ему опорой — упасть на стол им не хватает, и поделом с ним, с бумагами, за дорогостоящую технику было бы неприятно. Но, когда язык не прекращает ни на секунду занимать его рот, последние мысли скорым образом растекаются, подобно разводам бензиновой пленки, и не собираются воедино, сколько бы он не пытался ухватиться хоть за одну. Атака на него повторяется, нападение продолжается, и не такие уж разнообразные движения расслабляют внимание. Стол под бедрами едва-едва напоминает о том, что они в кабинете. Одежда, отличная от домашней, по-прежнему мешает, но не то чтобы ощутимо возвращает в реальность и норовит поставить грязное дело на тормоза. Ткань к телу липнет всё больше, стоит Нэйту продолжать целовать его, но не чувствуется столько же неприятной — точно не неприятнее, чем слюна, стекающая от соединённых ртов по подбородку. Но это так же быстро забывается, стоит ли Нэйту наклонить голову или двинуть губами. Когда он понимает, что Нэйтен отстраняется, руки взлетают совершенно неподконтрольно, путаются в светлых, гладких сквозь пальцы волосах, притягивают обратно с абсолютно нуждающимся — он не хотел! — и требовательным — не то чтобы его требовательность сейчас имеет значение, верно? — звуком, входящим из горла так же непроизвольно. Он чувствует, как Нэйт снова улыбается, но с покорностью милостивого бога целует его, прежде чем всё же мягко расцепить их, уложить руки на горящие щёки и заставить смотреть в восторженные глаза напротив. — Только пообещай мне, что ты возьмешь отпуск, Джейми. Нэйт улыбается, и он, как только может без очков и в слезах, улавливает только это; ласковый голос сливается с биением сердца, отдающимся в ушах. Смысл слов почти уплывает вслед за мыслями, и на остатках контроля он собирает те в связное предложение, вычленяет суть и отвечает с максимальной — сдавшейся — серьёзностью: — Да. — Ты моя умница. Казалось, что светиться с большей неуёмностью, чем это умеет делать Нэйт, когда у него что-нибудь получается и желанное оказывается прямо в его руках, невозможно, но Джеймс был каждый раз рад, что ошибается, как бы не вздыхал, не закатывал глаза и не качал головой обречённо. И сейчас он тоже прикрывает глаза, чуть кивает, жмурится, когда кончика носа касаются губы. Нэйт гладит щёки большими пальцами, нежит в руках лицо и продолжает осыпать его поцелуями-бабочками, невпопад сыпля ими туда, куда больше приглянется. Джеймс сбивается на двадцать седьмом. — Ты же знаешь, что заслуживаешь всех похвал, — отпечатывает на переносице, — мой прелестный, — задевает губами бровь, — мой умелый, — спускается к дрожащей коже века, — самый внимательный, — ставит точку у внешнего уголка глаза, — самый нужный… — Знаешь, как я тобой горжусь. Давит на больное — признание — и одновременно самое сладкое — похвалу. У него колотится сердце с силой, будто вместо грудной клетки поршень, что качает его кровь, заставляя тело сгорать изнутри и пылать щеками — не только, кажется, но и всем лицом. И заставляет мелко дрожать того больше, когда убежавшие с щёк пальцы вкрадчиво ведут по загривку — аж волосы встают дыбом — и от ключицы вниз по груди. Он дышит носом, как может, стараясь не задохнуться на очередном движении по задней стороне шеи, не в состоянии отцепиться от Нэйта, когда тот снова просовывает язык ему рот. А Нэйтен издевается над его губами настолько искусно и при том совсем неизысканно, отдающего ощущением сгорающего в руках напалма: кусается, в состоянии поглотить с головой, но не обглодать до костей, лижущий со всех сторон и окунающий в нестерпимый жар, от которого хочется только больше наглотаться воздухом, доступ к которому затруднен. Цепочка упирается в сбитое дыхание и язык во рту и на этом зацикливается. По виску стекает капля пота, по спине тоже льёт. Стоит неосторожно зажмуриться, из глаз — и без того слезящихся, но ему честно-пречестно хотелось бы сказать, что от солнца, бьющего Нэйту в спину и ему, соответственно, в глаза — кажется, тоже начинает течь. Но Джеймс настолько мокрый и спутавшийся в одном кубле незаконченных даже на треть мыслей, что не уверен и в этом. Ровно как и не уверен в том, почему солнце именно с их стороны и куда выходят его окна, кроме того, что он видит в окне далекое пятно Капитолия — помнит лишь то, что голова бронзовой богини точно смотрит не на них за несколько миль. Как и не уверен в том, что он достаточно тихий — ему кажется, что он дышит со звуком винтов вертолета, пока руки Нэйтена что-то вытворяют с его телом, отдельно от губ или пособничая тем. Если бы его сейчас попросили составить хронологическую последовательность последних пяти минут, он был бы даже не в состоянии ответить. Руки на его шее, разве что, почти точно были первыми. А три расстёгнутые пуговицы и вытащенная из брюк рубашка, засос под ключицей и пальцы, чересчур увлечённо мнущие ягодицы, для Джеймса не более, чем один бесконечно долгий момент, пока он сам, кажется, с вечность пытается протолкнуть только первую пуговицу через петельку, а не оторвать воротник Нэйтена к чертям собачьим. Тот только мешает: берёт его руки, целует каждый палец бережно, чтобы отпустить и сбить уже чем-то другим. Из-за растущей дрожи одна и та же мелкая пуговица высказывает раз за разом, оставляя его раздражённо — насколько испытывать хоть что-то, кроме наслаждения, получается — мять рубашку. А Нэйтену нравится. Смерть, как нравится оголять великолепно тонкое лицо, которое так легко заставить дёргаться. Будто ему и вправду больно. Сложно банально передать, как колотится сердце от дикого удовольствия наблюдать за чужим страданием. Точь-в-точь, как умилительно смотреть за котёнком, с трудом скребущим к миске. Совершенно очаровательный в своем писке и больших слезящихся глазках, но способный сдохнуть тут же, стоит ему забыть про этот глупый, истошно пищащий комок. И Джейми точно такой же. Разве что со стержнем внутри. Но лишь одно его лицо просит довести добела: до трясущихся, крепко сжатых кулаков, больного горла и вытаращенных покрасневших глаз, смотрящих на него с испугом или хотя бы брезгливостью. Но его — о Аве! — захлёбывающиеся рыдания умоляют желать сожрать этот, оказывается, способный хныкать рот. А ходящие от рыданий плечи призывают его нежно обнимать способное дрожать тело на руках, прежде чем он примется разбирать его на части и дрочить такой же жалобно плачущий член до тех пор, пока Джеймс не потеряет сознание. Джеймса хочется держать при себе, возможно, даже немного через силу, чтобы без конца впитывать в себя весь спектр его чудесных, ничуть не надоевших за сотни лет непосредственной близости эмоций. Ферма в деревеньке практически без связи была бы кстати для лелеемых мечт, но Джейми, этот нежный цветок цивилизации, его привередливую малышку, не хочется лишать современных благ: быстрого интернета, доставки еды к двери и ежедневной тёплой ванны. Как и несложно представить, как странно выглядела бы покупка им недвижимости в пропащей дыре, тогда как почти тысяча футов свободного полета от его окон до асфальта оживлённого Манхэттена и без того бы заставила кого угодно засомневаться в необходимости побега. Он прикусывает — легонько, чтобы не выбить Джейми из блаженного, наконец-таки впрямь расслабленного полутранса — аппетитную румяную щёчку. Напоследок мокро проводит языком по самой лучшей на вкус шее, пока что лишённой следов его зубов, останавливается долгим поцелуем на быстром пульсе под линией челюсти. Помогает своему ненаглядному расстегнуть верхнюю пуговицу и упоённо хвалит за крохотное достижение. И ни в коем случае не пропускает мимо внимания то, как ласкают его — наслаждается тем, как царапают кожу короткие, с любовью и старанием подпиленные ноготки, как сладко щекотно они оставляют горящие следы на теле, и руками ведёт сильнее. Глазами бегает от слёз, зависших на слипшихся ресницах, замирает любовно на болезненно выглядящих обглоданных губ, к ходящей ходуном груди и стояку, наверняка та-а-ак больно вжатого в ширинку, и вновь опускается, чтобы стиснуть сводящую его с ума надменную задницу и застонать оттого, как Джейми — о, его милый маленький Джейми! — кусается тупыми зубками, практически заставляя его позорно кончить лишь от восторга. Он едва отводит глаза от потолка, кусает губы, смотрит широко и заворожённо на Джеймса, на то, как тот хмурит брови и жмурится, пока сжимает ткань в руках, будто последний оплот разума, пластинкой между гранью оттого, чтобы приземлиться на его бедро и начать тереться, как течная сука. И улыбается безудержно, когда спазмом уголков губ и практически вырвавшимся хохотом его лёгкие пробивает эта неописуемая смесь эмоций, которую он может назвать «счастьем», потому что она появляется только рядом с Джеймсом. У него даже закрадываются мысли, что его глупое тело, которому так безумно хочется поклоняться, которое охота ломать и восстанавливать, любить и сжимать до боли, чтобы выразить то, что он только чувствует, и его невыносимый, такой подходящий ему характер создала сама Преисподняя, сам Сатана и фанатичные молитвы миллионов культистов только для того, чтобы предотвратить несколько ядерных катастроф, чтобы он специально соблазнился не красной кнопкой, не политикой, а длинными ногами, ставшими бы прекрасной петлёй для его шеи, греховным ртом, раздающим приказы к его скромному сожалению чаще, чем стонущему, и видом растраханной дырки между славных, будто созданных для его рук ягодиц, которые было не желание — натуральная потребность сжать, оттянуть, шлепнуть или укусить. Нэйтен предпочитает не отказывать себе в такой мелочи, как стиснуть пальцы ещё раз, зная, что Джейми это не оставит равнодушным — вынудит тяжело выдохнуть открытым ртом, опаляя влажным дыханием. Он присасывается к впадине между манящих ключиц, точно жаждущий воды пустынный путник, желающий пить и пить до тех пор, пока ему не станет плохо. Опускает одну из рук к паху и легонько проводит костяшками, слыша мученический сип — точно Божья кара, грех во плоти на его голову. Не убьёт Нэйтена физически, так разрушит его до основания. Нэйтен беззвучно смеётся, оставляет на тщательно обожаемой шее целое колье гематом и гладит настойчивее, пока Джейми задыхается в его плече. Трясётся. — …тебя есть хоть что-нибудь? Слух не сразу распознает глухой возбуждённый шёпот. Джеймс открывает невидящие глаза, ощущая, как ещё больше слёз течёт по лицу — и впитываются в чёрную, и без того мокрую из-за него рубашку — и отрывается от Нэйта с трудом. Позвоночник не разгибается, а плечи ведут тело вперёд, и он может разве что слегка повернуть голову, мазнуть непонятливым взглядом по шумно выехавшей задвижке и расплывающимся пятнам: чёрным — зажимов, розовым — не его клубничных жвачек, белому — глазных капель… — Только… «Не мой крем для рук». Тяжёлый язык во рту едва ворочается, и он не связывает и двух слов. Прелесть. Джеймс сглатывает без ощущения, что действительно сглотнул, и делает попытку вновь, чтобы только выдохнуть сдавшееся: «Блять», когда не находит, что сказать — Нэйтен действует быстрее, чем он соображает. Быстрее окончания его мысли щёлкает крышкой, быстрее мысли расстёгивает брюки и спускает трусы под яйца, освобождая член, и проводит по стволу прямо с неразогретым кремом на ладони. Джеймс заикается на очередном вдохе и прижимается к Нэйту. Цепляет того за бока так, что, он надеется, останутся синяки — следы то ли от мнимой злости, которую тут же умывает желанием подать бёдра вперёд и, не возникая, толкаться в подставленный кулак, то ли оттого, что Нэйтену нравится всё. Похвалишь его — будет лезть и стелиться, бросишь короткое «ублюдок» — закивает болванчиком и навалится сзади, ударишь — скажет провокативно: «Не мог бы посильнее?», погладишь — и вовсе завилял бы хвостом, если б тот имелся. Отодвинув гордость — то жалкое, что от неё к тому моменту остаётся, — он толкается в смазанную, между прочим, его любимым кремом руку. Сжимает зубы на искусанном плече, чтобы быть тише — не то чтобы он когда-либо был категорически громким, — и пальцами скатывается ниже, задевает нарочно ряд пуговиц, ныряет в расстёгнутые — какого черта? — джинсы. Не суть. У Нэйтена смазки столько, что удивительно, как умудрились промокнуть только трусы. Он проводит рукой с тем самым чавкающим звуком, смущающим его до той степени, что уши начинают гореть, и совсем не удивляется — какая конфиденциальность с зачинщиком половых актов в туалетах ресторанах и минетов в аэропортах? — когда Нэйт звонко стонет во всё те же сгорающие уши. Остаётся только хлипкая надежда на звуконепроницаемость, потому что сейчас даже он сам не остановится — не тогда, когда в яйцах сводит от возбуждения. А офис можно сменить всегда, благо. Поэтому он дрочит крепко, с нажимом проводит по щёлке не до конца обнажённой головки, заставляя Нэйта разве что не выть, оглушая его получше боевой тревоги, и сам забвенно вбивается в кольцо пальцев, стискивая зубы на прихваченной коже сильнее, глухо мыча. Нэйтен, сдавленно вскрикивая ещё на порядок выше, спускает первым, а Джеймс, как может за маревом близящего его самого к концу удовольствия, следит, чтобы его семя никуда не попало. И только проконтролировав, туго кончает сам, опуская многострадальное плечо и с хрипом выдыхая. Не давая себе долго прохлаждаться — с целой-то ладонью спермы, которой крайне не хочется уляпать полкабинета, — Джеймс отчитывает «четыре» на долгом, всё ещё с удручающим — с намёком на несколько десятков лет его курения — сипом вдохе, «два» — на задержке дыхания, и, не заканчивая вторую четвёрку на выдохе, споро лезет чистой рукой в так и оставленную открытой задвижку и дёргает носовые платки, педантично стирая телесные жидкости, которым в кабинете, вообще-то, не место. И замечает. — Нэйтен Артур Бронкс, — таким тоном голоса, пожалуй, стоит говорить с Михаилом каждый раз, когда их абсолютно дипломатический разговор сворачивает в сторону «губительных пендосских» ценностей Штатов, но который прорезается почему-то только тогда, когда Бронкс по-крупному лажает. Например, сейчас. — Не объяснишь ли ты мне одну вещь, — показывает на собственную рубашку, — на милость? На собственную обкончанную — пропустите тот факт, что это его же сперма — рубашку. — Весь я к твоим услугам, детка, — Нэйтен соизволяет разлепить глаза, и расплывшаяся до этого по лицу улыбка уже через секунду — теперь Джеймс уверен — начинает напоминать спазматически перекошенное лицо. Впрочем, это не мешает ему широко улыбаться ни через секунду, ни через две, ни через десять. Разве что глаза предательски начинают бегать, настойчиво его избегая, пока не останавливаются на столе за спиной. И пока лицо — очень и очень пугающе — не начинает напоминать истинное просвещение светлыми идеями, которые ему не понравится услышать. Джеймса пробирает дрожь от готовой пылать головы до копчика покрывшейся холодным потом спины, когда Нэйтен — будь он проклят, Нэйтен Артур Бронкс и его треклятый Нью-Йорк — медленно проговаривает: — Сию секунду, — хватает кофе с его стола и проливает на — помяните — его белую рубашку. — Теперь ты просто обязан её снять, ведь я такой неряха! — Нэйтен, не меняя абсолютно идиотского выражения лица, прикладывает руку тыльной стороной ко лбу и изображает из себя невесть что, если учесть до сих пор незаправленный в джинсы член, — И, к вели-икому сожалению, пролил на твой безупречный костюм кофе. Джеймс вскидывает брови такому решению и пристально смотрит на Нэйтена. Не шутит. Успевает также признать себе, что считать до десяти и обратно очень сложно, когда сердце в голове бьёт гонгом, глаз до кучи начинает дёргаться, а руки просто нестерпимо дрожат утереть Нэйтену лицо, вероятно, безвозвратно испорченной — тоже одной из его любимых, к слову, — рубашек. — Нэй-тен. — Да-да, признай, я тот ещё, мать твою, гений, так что раздевайся. Бронкс откидывает налипшие ко лбу волосы и горделиво качает головой, даже выпрямляется. И сам начинает раздеваться — чем порождает ещё один или два вопрос о психической состоятельности своего, между прочим, парня, — энергично стаскивая с себя рубашку... Под которой оказывается нательная майка. Джеймс устало садится — скорее валится — на так кстати повёрнутый к нему стул и смотрит на Нэйтена с начинающейся головной болью, совершенно заёбанный в своём, кажется, уже экзистенциальном страдании, не зная, кому молиться — или кого проклинать — за ниспосланное ему чудовище и то, в какой сюрреализм оно методично превращает его жизнь. Переводит взгляд с лужицы кофе на полу, даже не смотрит на действительно живописную картину на собственном животе и вновь поднимает глаза на того, кого уже сил видеть нет. А тот ковыряет левым мизинцем в ухе, пока на правом локте у него чинно покоится рубашка, ожидающая своего «господина». — Ну хотя бы признай, что котелок у меня точно варит, — Нэйтен подмигивает, не прекращая ни на секунду улыбаться — если у Джеймса от кариеса разрушатся зубы, то это будет исключительно из-за того, с какой живостью и радостью ему улыбается Нэйт, а не от количества сахара в кофе и сиропа — на панкейках. — Ты вытираешь пол. — Окей. — Химчистка так же за твой счет. — Не проблема, — Нэйтен в который раз беспечно жмёт плечами и принимает испачканную рубашку без всякой брезгливости, просто уму непостижимо. — Но-о ты берёшь отпуск. Ты мне пообещал, Джейми, напоминаю. Хах, будто бы Джеймс может забыть свои обещания — даже умирай он на члене в заднице, всё равно бы, кажется, держал в памяти, где-нибудь в отсеке с названием «важно и срочно». — Я знаю. И я сдерживаю свои обещания. — Я люблю тебя, ты знаешь? Даже не вопрос. Будто Джеймс может не знать. — Я знаю.