108 ударов колокола

      Они стукаются зубами, когда Риндо подается вперед — порывисто, будто понимая, что в любой момент может передумать и сам отрезает себе путь к спасению. В салоне автомобиля темно, за окнами в непроглядной зимней ночи падают крупные пушистые снежинки, — на город опускается умиротворенная ласкающая уши тишина, в которой слышно только их учащенное дыхание.       Но это ничего не значит, — говорит он себе. — Совсем ничего.       Чужой язык исследует рот, зубы прикусывают нижнюю губу — оттягивают, больно впиваясь, тут же проходятся по ранке, зализывая вину. У Айри заканчивается воздух в легких — перед глазами темнеет, голова кружится от нехватки кислорода — но ей так хорошо, что и умереть не страшно.       Для Айри это значит многое.       Она всхлипывает, тянется к нему, обвивая руками шею — пальцы мгновенно зарываются в волосы, путаются, спускаются чуть ниже, чтобы хаотично огладить плечи, а после — вцепиться в них, когда Риндо опускает ладони на ее талию.       Жестко сжимает — до болезненных ощущений в ребрах, — и усаживает ее на себя. Руль неприятно тычется в поясницу, вынуждая изогнуться, — колени разъезжаются в разные стороны — она чуть выше его в такой позе, поэтому склоняется, чтобы возобновить прерванный поцелуй.       Запах цветов в машине такой сильный, что его можно пить глотками. Влекущий, дурманящий, сводящий мышцы в истоме.       И чужие губы на вкус — сладкие. Желанные.       Холод настойчиво стучит в запотевшие стекла автомобиля, — а Айри безумно, до липкого пота и спутанного сознания, жарко — она пылает по ощущениям так ярко, что вот-вот засветится.       Они целуются вслепую, постоянно сталкиваясь зубами, промазывая мимо губ — торопливо, жадно, словно опаздывают, — словно отравлены оба, и времени остается совсем немного.       Она отстраняется первой — смотрит на него, тяжело дышащего, с больной лихорадочной страстью — и замечает: глаза у Риндо — в цвет свежесорванных полевых колокольчиков. Что-то ёкает под ребрами — как хруст тонкого льда под тяжелой ногой, опасно предупреждает; Айри не слушает.       Все равно не сбежать — Риндо мертвой хваткой держит ее за талию; полы рубашки давно смяты и задраны вверх — пальцы проходятся по животу, по гладкой горячей коже — на кончиках должны остаться ожоги.       Слух режут ее всхлипы, вырываемые им при помощи цепочки мелких укусов в шею — чем тише и жалобнее она стонет, тем сильнее Риндо хочется сомкнуть зубы. Он не чувствует ее жалкой хватки на своих плечах, — и, хотя ногти Айри давно уже проткнули тонкую ткань водолазки — до сердца им все равно не достать. Она запрокидывает голову, подставляя ему шею — на изнанке век разноцветные пятна и голова совершенно пустая.       Каждое новое прикосновение вызывает жаркую пульсацию внизу — Айри ерзает, притираясь промежностью к его вставшему члену, ее узкая юбка давно уже задралась, превращаясь в подобие пояса. Захлебывается стонами, когда он облизывает острые ключицы — из-за того, что рубашка все еще на ней, добраться до ее груди сложно, и сил на то, чтобы стянуть с нее одежду вместе с бюстгальтером, просто нет — возбуждение становится нестерпимым, на грани болезненности.       Ладонь Риндо перемещается вниз, касаясь влажного белья — он просто отодвигает кружевную полоску в сторону, расправляется с пряжкой своего ремня, пока Айри послушно приподнимается — все ее тело подрагивает, нижняя губа прокушена до крови.       Просто секс в машине, — ловит ее подернутый дымкой вожделения взгляд. Он так уже делал — она не станет особенной.       Риндо больше не слышит ее стонов — ничего не слышит, кроме шума крови в ушах, пока она медленно опускается на его член, — будто нарочно дразнит, делая это неспешно. Мучительно. Слишком медленно — внутри нее так узко и так горячо, что кровь готова свернуться в жилах; он возвращает руки на ее талию, чтобы с силой дернуть вниз — войти до упора, ощущая, как жар острой вспышкой пронзает спину вдоль позвоночника и как она сжимается вокруг его члена — снова и снова.       Сдерживаться больше не было сил — да и не хочется, — все еще держа Айри, чувствуя, как проминается кожа до твердости ребер под нажимом его пальцев, Риндо насаживает ее на себя, словно куклу — ее тело кажется хрупким и невесомым в его руках. Ритм рваный, сбивающийся из-за неудобной позы — он входит в нее рывками, хаотично толкаясь внутрь; выбивает стоны сквозь сжатые зубы — долгожданная разрядка почти близка, когда Айри, не выдерживая, роняет голову ему на плечо, утыкаясь в пропахшую колокольчиками ткань.       В прожилках ее вен рождаются цветы, пока она хватает воздух широко раскрытым ртом; от насыщенности аромата становится почти дурно. Тело сводит выламывающей судорогой, внутренности обжигает жидким огнем — настолько мощным, что она будто отключается от реальности.       Все это — настолько пронзительно и ярко, что просто не может существовать; фантасмагорический сон.       И острая потребность, даже жажда — лишь бы это не прекращалось.       Тем больнее смотреть на Риндо и осознавать — в отличие от нее, он ни черта не влюблен.

***

      В половину второго ночи белый снег под ее ногами превращается в кашицу со всевозможными оттенками красного. Она выскакивает на улицу почти раздетая — от разгоряченной вспотевшей кожи идет пар, сердце колотится лихорадочно — не иначе как торопится отбить все удары перед тем, как замереть окончательно.       Выскакивает, распахнув дверь нараспашку, в тонкой блузке — три пуговицы с мясом оторваны, — сгибается почти пополам и выплевывает изо рта излишки любви, которая осталась невостребованной.       Вытирает ладонью рот, размазывая кровь по воспаленным, припухшим губам — неприятно саднит, словно их присыпали солью.       — Это не любовь, — говорит ей днем позже усталый врач в накрахмаленном халате. — Это болезнь. Называется ханахаки.       Айри вздрагивает всем телом — в ее глазах зреет недоверие вперемешку с ужасом.       Редкая, почти мифическая, — не болезнь, а наказание. Болезнь, о которой грезят только идиоты и болеют безнадежно влюбленные. К идиотам Айри себя не относит, стало быть…       — Вы, верно, слышали.       — Я…       Она оглядывается, словно ищет поддержки у кого-то. В их мире ханахаки — почти приговор, но «почти», как известно, не считается.       Причиной стремительного роста цветов-паразитов всегда становятся двое — так почему же она сейчас выносит это одна?       — Вы знали о том, что заражены спорами? В вашей медкарте есть отметка.       — Да, — она совсем не понимает, что от нее хочет услышать врач.       Да, конечно, она знает — восемьдесят процентов людей на планете являются носителями паразитирующих цветов, которые в семидесяти процентах случаев никак не проявляют себя вплоть до старости носителя.       — Чтобы паразит начал активничать, ему требуется определенное психологическое состояние хозяина, — врач с сочувствием смотрит на нее. — Сильный стресс, такой, как потеря возлюбленного. Или же глубокое безответное чувство. Скажите, вы влюблены? Если да, вступали ли вы интимную близость с объектом вашей симпатии и в каких вы отношениях сейчас?       — Какое это имеет значение? — в горле пересыхает, слова продираются наружу с трудом.       От ханахаки спасение только одно — операция. Механическая чистка.       — Довольно большое, — важно замечает врач, поднимая указательный палец вверх, — если ваш партнер испытывает к вам такие же теплые чувства, можно обойтись малой кровью. Объясню проще: цветы, что сейчас активно растут внутри вас, выделяют вещества, которые заставляют чувствовать переживания острее. В случае взаимной симпатии негативные эмоции притупляются, следовательно, уменьшается и нагрузка на организм. Вместе с принимаемыми психостимуляторами есть высокая вероятность того, что паразит снова впадет в анабиоз — на сей раз до вашей старости.       Из всего сказанного она понимает только одно — ей нужна взаимность.       То есть почти невозможное.       — Если же ваш избранник, — врач деликатно откашливается, — по каким-то причинам ответит вам отказом, то придется проводить операцию, чтобы устранить уже выросшие побеги. Дополнительно я назначу вам блокаторы, чтобы заглушить, так скажем, вашу «любовь». Вынужден предупредить — вместе с ней исчезнут и остальные эмоции.       — И сколько их нужно пить? — голос Айри кажется деревянным, лишенным оттенков полностью.       — Кхм, — легкая заминка, вызванная сочувствием, — всю жизнь.       — То есть, я стану безэмоциональным овощем?       — Я бы не выражался так грубо…       — Да? — перебивает она его. — Что я смогу чувствовать? Злость — смогу? А радость?       — Нет. Вы ничего не сможете чувствовать.       — Есть другие способы это вылечить? Без блокаторов? Уничтожить эти цветы каким-нибудь лекарством? — она цепляется за призрачную надежду, как утопающий за соломинку.       Но ведь должно быть что-то. Хотя бы что-нибудь.       — Никак, к сожалению. Это вообще не лечится.

***

      Это не лечится — рефреном на протяжении всей недели после того, как ее ноги пересчитали ступеньки дорогой поликлиники, проткнули каблуком каждую плитку и замерли напротив других.       — Что сказал доктор? — спрашивает Риндо с безразличием, прислоняясь к гладкому боку своего автомобиля, и в этом движении нежности больше, чем в вопросе, адресованном своей помощнице. — Это простуда?       Айри прикусывает щеку со внутренней стороны, чтобы дать себе фору в пару секунд перед тем, как голос предательски дрогнет, а глаза увлажнятся слезами; нервно комкает белый лист, заполненный корявым почерком.       Нет, не простуда. Гораздо хуже. В ее теле — тонком и гибком, как виноградная лоза, зародились уродливые семена, и — проросли на почве не имеющей права на жизнь любви к Риндо.       Айри, наверное, сходит с ума, раз чувствует, как внутри шевелятся длинные узкие стебли, вороша внутренности.       — Бронхит, — отвечает она кратко, боясь, что еще пара слов — и из нее вместе с нежными лепестками польются рыдания.       Бронхит отлично объяснит ее надрывный кашель и бледность, но вряд ли замаскирует тошноту и окровавленные ворсистые листья от внимательного взгляда — если Риндо захочет, он без труда поймет, как неумело она лжет, поджимая дрожащие губы, чтобы не выплюнуть море цветов, — если захочет.       И если узнает, то без сомнений отправит ее на операцию. Там Айри изнутри выскоблят, как стаканчик из-под мороженого пластиковой ложечкой, до скрипа вычистят — и отправят восвояси абсолютно стерильную.       Потому что ее чувства, возникшие вопреки всему, что их с Риндо связывает — работа и единоразовый секс в той самой машине, — они не просто лишние, они проблемные.       Никаких связей — негласное правило, нарушенное однажды после бутылки виски и тяжелого дня; и эта вольность, которую они себе позволили…       Эти жадные, торопливые, смазанные от нехватки воздуха поцелуи стали семенами, влажные отпечатки ладоней на коже — водой, полившей ее тело-почву.       И внутри Айри выросли цветы — вместо трепета крыльев бабочек в животе она ощущает жесткие стебли, опутавшие ее ребра. Вместо ударов сердца — звон колокольчиков.       По ком звонит колокол? По тебе, милая Айри. Колокол звонит по тебе, потому что твоя любовь не взаимна.       Рот изнутри наполняется кровью, — не от прокушенной щеки. Самое противное — сглатывать ее, стоически тянуть сухие губы в улыбке, ожидая, пока туалет опустеет, а после — с булькающим звуком склоняться над раковиной, трясущимися руками доставать комки слипшихся голубых бутонов, исступленно хватать воздух, жмурясь до вспыхивающих на изнанке век белых звездочек в темноте.       И понимать, что лучше не станет.       — Да что с тобой? — раздраженно откидывается на спинку кресла Риндо. Щелкает кнопкой зажигалки, забытой Раном — тяжелая серебряная вещица, провалявшаяся пару дней на столе; старшему Хайтани вечно презентуют портсигары, мраморные пепельницы и прочую ерунду, которые он с постоянством теряет.       Риндо надо занять руки — он вертит зажигалку, то откидывая крышку с глухим щелчком, то слушая шипение огня, — и голову, в которой уже час вертится один и тот же вопрос: что с Айри?       — Я болею.       Она прячет покрасневшие от недосыпа глаза в рукаве свитера, старательно отворачиваясь в сторону. Жуткий кашель почти не мучает ее, когда рядом Риндо — проклятый звон колокольчиков утихает, и цветы внутри не шевелятся.       — Уйди сегодня пораньше. Я тебя отпускаю, — говорит он, хотя ей хочется, чтобы — наоборот.       Чтобы прижал к груди крепко — так, будто желает впечатать в себя. Чтобы она чувствовала, как бьется его сердце.       Айри кивает, не зная, что лучше: прятать глаза и выбегать раз в час в туалет, чтобы на коленях протирать холодный пол — или же лежать дома на смятых простынях, ощущая, как внутри разрастаются живые стебли.       Когда она умрет, ее тело станет почвой, на которой вырастут самые красивые колокольчики. Они расцветут синим на ее бледных щеках, запястья обовьют тонкие ветви, пустые глазницы будут обрамлять изумрудные листья.       Риндо щелкает зажигалкой, буравя ее тяжелым взглядом.       Айри смотрит на стопку бумаг — иероглифы плывут, превращаясь в черно-белые разводы; спину ломит от неестественной позы. Они сидят в метре от друг от друга, но по ощущениям расстояние между ними — как от Луны до Плутона.       — Это было ошибкой, — произносит он после минутной паузы. Добавляет хрипло: — Ты понимаешь, о чем я.       Больнее, чем тиски зеленых пут.       Мир Айри, тщательно выстроенный, летит в тартарары, потому что «это было ошибкой» — последнее, что ей хочется слышать.       Ей не нужна правда. Ей хочется слышать ложь.       — Конечно, — у нее в горле першит все надсаднее, — я все понимаю.       Колокол звонит, не переставая.

***

      — Судя по снимкам, вам требуется срочная операция, — врач деловито рассматривает бумаги, в уме уже прикидывая, в какой день он возьмет в руки скальпель и разрежет ее тело. — Медлить нельзя. Вам придется сдать еще пару анализов, и начать пить блокаторы уже сегодня…       Айри шумно выдыхает. Цветы внутри выражают протест, шевелятся — не хотят, чтобы их выкорчевали.       Цветы хотят, чтобы их чувствовали. Хотят жить.       — Механическая чистка, — говорит врач, демонстрируя ей снимок. — Вот, видите, сколько стеблей уже?       Айри видит — уродливый комок переплетений на ее ребрах, словно клубок тонких змей, готовых вот-вот зашипеть.       — Мы сделаем разрез, — продолжает объяснения доктор. — Вот тут. И…       Вырежут из нее любовь, как опухоль. Оставят безэмоциональным овощем.       Айри зябко передергивает плечами, принимает стакан воды, который ей подносят после приступа кашля. Ободок бокала пачкается розоватой слюной, горло раздирает — хочется залезть пальцами внутрь, вытащить оттуда листья, как застрявший инородный предмет, но проблема в том, что это — не инородное.       Цветы растут в ней, режут плоть и бутонами распускаются вокруг сердца.       Айри не готова расставаться с этой больной любовью. Она отказывается от операции — у нее есть такое право, которым она пользуется, — и провожаемая жалостливым взглядом врача покидает клинику.