Часть 4
12 января 2023 г., 09:47
Это так глупо, на самом деле — цепляться за то, что должно было умереть еще в зародыше, за то, чего нет, — нельзя потрогать, нельзя извлечь пользу, нельзя насладиться.
Рене учила Айри не такому.
Ее религией были цинизм и корысть — с детства перед глазами Айри был яркий пример матери, добивавшейся всего при помощи манипуляций и красивой внешности. Рене не ругала Айри за лень или нежелание вникать в логарифмы — ее ругали за неспособность достичь желаемого.
Любой ценой, — образ матери в шелковом халате и бокалом вина в руках появляется, стоит только прикрыть веки, — ты получаешь то, чего хочешь, используя любые способы. Если нет… Значит, не так уж сильно ты этого хочешь. Главное — контролируй свои чувства, Айри.
Тут она оплошала — провалилась по полной программе; то, от чего ты бежишь — всегда рано или поздно тебя настигнет.
Это как забраться на самый верх и обнаружить, что потерял веревку для спуска; пристегнуть себя наручниками к батарее и проглотить ключ; устроиться на высокооплачиваемую работу, быть довольной жизнью и представлять следующие пять лет четко и ясно — а потом со всего маху влететь на машине в отбойник — в ее случае: влюбиться в Риндо Хайтани.
Даже звучит как-то смешно и нелепо — Айри хмыкает иронично, глотая горячую воду с лимоном, чтобы успокоить горло: он же ничего не сделал, совсем ничего, — влюбленный студент, что писал за нее курсовые в институте, и то постарался больше.
Разве это справедливо, что Риндо Хайтани отыскал ее сердце? Заставил цвести.
Она пытается систематизировать свои чувства, воззвать к здравому смыслу — разложить все по полочкам; не получается, — потому что в голове царит хаос, в котором мелькают глупые мысли о том, что Риндо сейчас делает, думает, где он. С кем.
Ее жизненным кредо всегда было: я воспитал и свое сердце — оно перестает любить, когда я прикажу.
Ну и от чего ты, мое сердце, не слушаешься?
Вместо того, чтобы скрыться под коркой льда — болезненно сжимаешься, пульсируешь кровью, растишь цветы. Почему так много чувствуешь из того, что нельзя?
— Ты выглядишь плохо, — без обиняков говорит Рене, заявляясь прямо к ней в квартиру ранним утром.
Айри спросонья плохо соображает — она спит урывками, просыпаясь каждый час, чтобы согнуться в приступе кашля — простыни под ее спиной всегда холодные и мокрые. Трясет головой, прогоняя остатки тумана, когда кто-то настырно звонит в дверь — мысль о матери даже не приходит на ум, потому что Рене редко встает раньше обеда.
И, тем не менее, сегодняшний день становится исключением — Рене на ее пороге, в какой-то шубе невообразимо красивого пепельного окраса, пахнущая резкими духами. Браслеты на ее руках мелодично позвякивают в такт стуку каблуков.
— Не берешь трубку, — объясняет она причину своего визита. Не подбирает выражений: — Уже подумала, что твои работодатели прибили тебя и закопали где-нибудь на окраине.
— Ну, я жива, — вяло отвечает Айри, держась за дверной косяк. Все тело ломит так, словно по нему проехался поезд, в горле назревает знакомое першение.
— А с виду — как труп, — отрезает Рене. — Что с тобой?
— Приболела немного, — Айри прикрывает глаза, делая глубокий вдох.
Ложь срывается с языка раньше, чем она обдумывает, что сказать матери — а сказать в любом случае надо.
Или нет?..
Смысл, если я все равно умру, — в это до конца не верится, но раковина, усеянная крохотными бутонами, говорит обратное, — Рене начнет требовать согласиться на операцию, устроит истерику, будет топать ногами… Никакого смысла. Никакого повода просто так сотрясать воздух.
Рене не взмахнет волшебной палочкой и не решит ее проблему.
Никто не решит ее проблему, кроме ледяного скальпеля.
— Немного? — идеальные брови Рене немного изгибаются. Немного — потому что подвижность мышц давно утрачена из-за уколов, на самом деле она сильно возмущена. — Да ты еле на ногах стоишь. Айри…
Она прищуривается.
— Это что, наркотики? Ты употребляешь наркотики?
Как же плохо ты знаешь собственного ребенка, — с горечью думает Айри. — Неудивительно; иной раз я думаю, что мы никогда и не знакомились вовсе.
— Ничего я не употребляю.
— Еду, судя по всему, тоже, — Рене критически оглядывает фигуру дочери — та заметно похудела с их последней встречи. — Я одобряю твое желание держать себя в форме, но анорексичные девушки не пользуются популярностью у мужчин.
Айри только неопределенно бурчит что-то под нос — разговаривать с Рене, как и доказывать ей что-то, бесполезно.
Она как сломанный радиоприемник — всегда одна и та же волна с неизменным треском и шипением; просто выкрути громкость на минимум и напевай про себя другую песенку.
— Айри, — голос матери звучит непривычно тихо — выбивается из привычной тональности, что заставляет ее напрячь плечи.
Айри стоит к ней спиной, бездумно тыча пальцем в кнопку кофемашины. Она уже давно не завтракает по утрам — врачи говорят: это плохо, цветам нечем будет питаться — и они начнут питаться тобой.
Айри никого не слушает. Как всегда.
— Скажи, — просит Рене, чтобы успокоить совесть. — У тебя точно все нормально?
Она поворачивается и долго смотрит на мать. Слишком долго — та начинает нервничать; пряча глаза и руками сжимая перчатки из тонкой кожи.
У Рене на лице написано: соври.
Айри не любит жаловаться, а Рене не любит сочувствовать. В этом — единственном — они идеально сходятся.
— Тяжелая неделя просто, да? — голос Рене падает до шепота. — Ты утомилась…
— У меня ханахаки.
Вот так просто — без прелюдий и предысторий.
Если б она сказала, что собирается в Тибет читать мантры или покорять Эверест — в глазах Рене было бы меньше удивления.
— У тебя?..
Она почти задыхается от изумления.
— Но как?!
— Вот так, — пожимает плечами Айри. — Оказывается, у меня есть сердце, мама. Забавная штука, правда?
— Не говори со мной в таком тоне, — машинально огрызается Рене и тут же спохватывается, театрально прикладывая руку к сердцу: — Ты была у врача? Что он сказал?
— То же, что и другим — нужна операция.
— И когда ее проведут?
— Я отказалась.
— Бестолочь, — гневно выдыхает Рене. — Ты что, дура? Боже, — ладонь матери взмывает к виску, — а твой, — брезгливо поджимает губы, — тот, из-за кого появилась болезнь — он что? Он тебя не любит?
Отзываясь на жестокую правду, цветы внутри распускаются, тычась бутонами в органы.
Айри надрывно кашляет — зажимает ладонью рот, видя ужас в глазах матери.
Ей не нужно смотреть, чтобы увидеть — пальцы красные от крови.
— Если он тебя не любит, ты должна заставить его, — решительно заявляет Рене, помогая Айри добраться до ванной.
Стоит рядом, вертя в руках полотенце, пока дочь умывается, и рассуждает о любви, как о дешевом.
— Ты должна понять, как ему понравиться. К любому сердцу можно подобрать ключик, — с пафосом изрекает Рене. — Обычно мужчинам много и не требуется — немного глупости, немного восхищения, парочка ласковых слов и юбка покороче.
В горле назревает еще один ком.
— Я говорю серьезно, Айри. Если он не влюблен — ты должна заставить его влюбиться. Сыграй на его слабостях.
Какие слабости могут быть у Риндо Хайтани? Старший брат? Приверженность здоровому образу жизни? Отец-деспот или комплекс младшего? — мозг Айри, привыкший к подобным размышлениям, самовольно начинает строить догадки прежде, чем она трясет головой, отгоняя эти мысли и снова склоняется над раковиной.
— Расскажи мне о нем, — просит Рене. — Может, я чем смогу помочь.
— Хватит, — мученически стонет Айри, полоща рот.
Вода с оттенком розового стекает в слив, на белоснежном боку раковины остается крохотный синий цветочек с еле заметным фиалковым отливом. Раньше бы Айри назвала его красивым, но в смерти нет ничего красивого.
Это цветы, взращенные на боли.
Ее похоронные цветы.
— Перестань, — она забирает полотенце из рук матери, осторожно касается тканью воспаленную от частых вытираний кожу вокруг рта. — Я не буду ничего делать. Я устала.
— От чего? — глупо моргает Рене.
— От твоих советов, — прямо отвечает Айри.
На самом деле я устала от себя, — сил хватает, чтобы признаться только самой себе. — Мне от себя тошно. Я себя не выношу. Когда я смотрю в зеркало, то вижу лишь пятна на моей душе: ту одногруппницу, которую я сдала преподавателю во время экзамена. Или ту коллегу, о чьем романе я рассказала. Или того богатенького наследника, которого я шантажировала, когда мне не хватало денег на покупку квартиры. Все они стали жертвами моего эгоизма и испорченности. А сейчас жертвой стала я.
— Ах, мои советы, значит, — злобно усмехается Рене, всплескивая руками. — Бедняжка, тебя, наверное, так мучает совесть, когда ты спишь на шелковых простынях или садишься за руль новенькой машины? Так почему бы тебе не отписать все какому-нибудь фонду и не начать ходить в церковь? Может, твоему избраннику такие по душе?
Упоминание Риндо отзывается в горле душащим кашлем — на глаза наворачиваются слезы, мышцы живота сводит от напряжения.
— Разве это того стоит? Разве он этого стоит, — приговаривает Рене, поднося ей стакан теплой воды. — Зачем тебе такая любовь?
Айри не отвечает, потому что Рене все равно не поймет.
Маленькая любовь — это тоже много, если ее сравнивать ее с пустотой.
***
Вдали от Риндо дышать трудно. Рядом с ним легче — Айри старается держаться к нему поближе, телом улавливая малейшее движение — и словно отражение в зеркале, повторяет; тянется как подсолнух к солнцу. Она кладет руку на подлокотник в его машине, когда они едут в один из дальних офисов — ее предплечье, обтянутое белым шелком, почти касается бледно-лиловой ткани пиджака — расстояние в пару миллиметров, ничтожное, но раздражающее, — и у нее нет никаких прав сократить его. Айри чувствует тепло, исходящее от Риндо, Айри нагревается, как камень в жаркий полдень. Цветы внутри умиротворенно пускают корни глубже, кашель утихает. В сумочке — две упаковки салфеток, антисептик, мятные таблетки от тошноты и бутылка минералки. В голове — полная неразбериха. — Хочешь кофе? — Риндо сбрасывает скорость перед кофейней. — Можно было бы. Мы не опаздываем? — Подождут, — он пожимает плечами, сосредоточенно глядя вперед. Не на нее. Слишком спокойный, слишком уверенный. Он ведет себя так, будто бы ничего и не было — все так, как раньше. Невозможно далекий, невыносимо отчужденный. Не блестящий, как брат, а матовый. Приятно-равнодушный — старая Айри непременно бы оценила. Но Айри уже другая. И она не может притворяться. Ей хочется закричать что-нибудь несуразное — в полный голос, вспылить, оскорбить его или ударить. Почему он такой холодный, что у него вместо сердца — льды Антарктики? Чем она плоха для него? Риндо возвращается с карамельным латте — ее любимым; Айри закусывает губу до крови, которая скоро станет цветочным соком — чтобы отвлечь себя от мысли: он помнит, какой. Чтобы не давать себе лишний раз надежду на то, что он тоже к ней что-то чувствует. Потому что при одной мысли об этом к горлу подступает облегчение, и тело становится мягким и безвольным — словно его окунули в кипяток или превратили в желе, вытащив все кости. Разгорается внутри мягким теплым огоньком, проявляется глупой улыбкой — хочется ударить себя по лицу, чтобы изгнать ее; наказать саму себя за слабость. Они проезжают мимо одного из храмов — Айри провожает его тоскливым взглядом, вспоминая слова матери о церкви. До Нового года всего ничего — скоро колокола пробьют 107 раз, отгоняя пороки, и еще один — объявляя о новом, чистом начале. Может, колокольный звон очистит ее тело от душистых цветов? Или душу — от яда сожалений?***
Врать, что изможденный вид — следствие бронхита, который она почти вылечила, замазывать посеревшую, просвечивающую кожу тональным кремом и украдкой глотать обезболивающее с каждым днем все труднее — или же Айри чрезвычайно убедительна, или же Риндо просто плевать на происходящее. А может, он догадывается, что она цветет-чахнет — и ждет, когда все это закончится; ему нет дела до страданий какой-то там Айри. К несчастью, Рану до всего есть дело. Они сталкиваются в коридоре — она проносится мимо него в туалет, зажимая ладонью рот и опустив плечи, быстро кивает в знак приветствия и скрывается за дверью. Едва добегает до раковины, чтобы выплюнуть лепестки, слипшиеся в сине-красный ком. Включает воду, за шумом которой не слышно чужих шагов. — Это последняя стадия? — Ран вздергивает левую бровь, глядя на нее с поразительным равнодушием. Айри мотает головой — сил говорить нет; она чувствует себя ходячим кладбищем с сотней увядающих цветков внутри. — Ты же знаешь, что тебе нужна операция? Рот наполняется сладковатым соком стеблей и соленой кровью — она вновь склоняется над раковиной, сплевывает сгусток красно-зеленого, набирая воду в ладошку, торопливо проводит ей по губам, стирая разводы. — Или ты умрешь. Станешь удобрением. Все мы им станем, — думает Айри, посматривая на отражение Рана в зеркале — смотреть на него, такого глянцево-совершенного, невыносимо. Стоит и читает ей прописные истины с ублюдочной интонацией учителя младших классов — будто понимает хоть что-то. Сам-то, — думает Айри зло, — никогда ничего подобного не чувствовал. — Или лишенным эмоций чудовищем, — она встречает его взгляд в зеркале, выговаривая слова нетвердо. — Механической куклой-роботом. — Между жизнью и смертью здравомыслящие, — Ран подчеркивает это слово, — люди выбирают первое. Второе обычно предпочитают дурочки. — Может, я как раз дурочка, — насмешливо тянет она. Ей все равно скоро умирать — смысл бояться? Взгляд Рана темнеет — на два тона; как облака, сгущающиеся перед бурей. — Может, — соглашается он. — Колокольчики? Как символично. Соглашайся на операцию, — не совет — приказ, — в восьмидесяти процентах случаев она проходит успешно — после люди возвращаются к привычному образу жизни, и оцениваются выше в списке кандидатов на хорошие должности. Будь ей полегче, она бы задумалась, откуда Ран знает это. — Да и живется им несравнимо легче, — он с подчеркнутым безразличием убирает невидимую пылинку с рукава пиджака, — намного легче тех, кто гниет в земле. Она упрямо молчит. — Я тебя предупредил, — Ран пожимает плечами и выходит, беззаботно насвистывая. Единственное, о чем Айри просит его напоследок, сжимая края раковины побелевшими пальцами — не рассказывать брату об увиденном.
