Часть 5
14 января 2023 г., 08:00
Она никогда не задумывалась о том, каково это: ничего не чувствовать. Приносит ли это душевное спокойствие или же такая жизнь кажется проклятием?
Ежедневно проходя мимо людей, перенесших операцию, в чьих медкартах стояла судьбоносная пометка «h», Айри забывала их лица сразу же, как только они исчезали из поля зрения. Сотни гладких, равнодушных, кукольных лиц — как безжизненные манекены в витринах.
Но сегодня все иначе — она вглядывается в людской поток на главной улице, рассеянно притоптывает ногой, сидя на скамейке возле кофейни. Плотнее кутается в пальто, прячет подбородок в теплый вязаный шарф, который купила еще прошлой зимой, но так ни разу и не надела. С неба падают снежинки, в воздухе ощущается сладковатый запах мандаринов, — еще пахнет елью и, конечно же, душистыми колокольчиками.
То, что она приняла за духи Риндо, оказывается ее собственным ароматом. Так пахнет сама Айри.
Так пахнет безответная любовь — расцветающими синими цветами на летних лугах, тихо покачивающими соцветиями от легкого ветерка — словно волны бегут по зеленому морю.
Ей почти не больно — горсть таблеток приглушает дискомфорт в груди, пока ее органы подвергаются разрушению, пока ее тело становится домом для нескольких сотен цветов.
Айри смотрит, как женщина в идеально выглаженной белой блузке покупает себе американо — через до блеска натертые стеклянные двери кофейни видно, как она стоит, выпрямив спину и скрестив руки на груди — ни единого лишнего движения, полная пустота на лице.
Оно кажется молодым — странно молодым, учитывая увядшую кожу на руках. Те, кто ничего не чувствуют, внешне выглядят моложе своих ровесников — печаль не омрачает их лики, возле глаз не появляются морщинки-лучики, — идеально ровная кожа, кажущаяся искусственной.
Айри смотрит, как женщина получает в руки свой кофе. Автоматически кивает в знак благодарности — ни один мускул не шевелится. Идет к выходу — шаг выверенный, взгляд — прямо перед собой.
Женщину не волнует, что о ней скажут. Она не беспокоится о том, что опаздывает. Не думает о чем-то приятном. Не улыбается мечтательно.
Не хмурится, когда проходящий мужчина задевает ее локтем — кофе выплескивается на белоснежную блузку; Айри бы от такого точно огрызнулась злобно — и расстроилась бы.
Женщина снова кивает в ответ на извинения. Переводит взгляд на торговый центр через дорогу — Айри понимает: в ее голове уже появляется четкий маршрут до ближайшего магазина, чтобы заменить испорченную вещь, не испытав никакой радости от обновки.
Ни-че-го.
Что делает эта женщина, когда возвращается домой? Есть ли у нее семья? Включает ли она телевизор, чтобы равнодушно смотреть передачу, поедая безвкусные хлопья? Треплет ли детей по головам безэмоционально за хорошую оценку? Как она ругает их — не меняя тембр тона, монотонно, будто зачитывает скучный текст на занятиях?
Ощущает ли себя мертвой?
Единственное, что знает Айри — она не хочет так.
Лицо этой женщины пугает до ужаса, который подкрадывается со спины и набрасывается на нее. Цепляется четырьмя лапами крепко за бока, вонзает когти в мягкую плоть, дышит в затылок.
Если Айри потеряет способность злиться, радоваться, любить — что ей останется? Лечь на пол в комнате и медленно умирать? Ходить на работу — и потихоньку разлагаться?
Как жить, если ты ничего не чувствуешь? А главное, для чего?
Она греет озябшие пальцы, прикладывая их ко рту, провожает женщину тоскливым взглядом. Неожиданно замечает, сколько их в толпе: шагающих, как солдатики, безликих, серых, невыразительных.
Нет, Айри еще поборется. Хотя бы за право умереть с улыбкой на лице.
***
Ран, конечно же, рассказывает Риндо. Айри не знает, как он это делает: скучающим тоном сообщает о заболевшей напарнице или, не стесняясь едких выражений, говорит о ней как о проблеме, которую нужно решить. Факт остается фактом: Ран рассказывает, и Риндо больше не может оставаться в стороне. А Айри больше не может лгать. Только испуганно, затравленно вздрагивает, когда хлопает дверь кабинета — Хайтани ушел полчаса назад на совещание с руководством, — в громком хлопке ей чудится несвойственный Риндо гнев. Когда она поднимает на него уставшие, покрасневшие глаза, понимает — не чудится. Риндо зол. В его глазах цвета колокольного звона больше нет растекшегося безразличия — только светлые искры слепой ярости. — Я тебя убью, — выдыхает он полушепотом, когда отыскивает взглядом тоненькую фигурку, спрятавшуюся за слоем свитера. С недавних пор Айри носит только мешковатую, теплую одежду — она скрывает потерю веса и худо-бедно, но греет. А она все равно продолжает жутко мерзнуть — не спасают ни обогреватели, ни исходящие паром чашки кофе. — Бронхит, говоришь? Его голос пропитан разочарованием и злостью. В первую очередь — на нее. Во вторую — на себя. Каким он был дураком, что не заметил?.. — Я в жизни не видывал такой идиотки, — каждое произнесенное слово заставляет Айри съежиться еще сильнее. Цветочное море внутри волнуется, ощущая его — слабо сказано — неодобрение. — Или идиотом должен чувствовать себя я? — Риндо взмахом руки указывает на пакет с лекарствами, который притащил утром на работу. Айри невольно смотрит туда, куда он показывает — взор падает на разноцветные таблетки пастилок от кашля и упаковки леденцов. — От ханахаки умирают без взаимности. Ты хочешь умереть? — безжалостно продолжает Риндо. Нет, Айри умирать совсем не хочет. Но и существовать механической куклой видится ей весьма зловещей перспективой. — Отвечай, черт тебя подери, — Риндо уже совсем близко. Смотрит на нее сверху вниз, вжавшуюся в кресло, — бледная тень прошлой Айри; отмечает то, чего не видел ранее — сухие потрескавшиеся губы, неестественную бледность, потухший взгляд. И руки так и чешутся отвесить ей пощечину — за дурость. — На что ты надеялась, когда скрывала? — еще тише спрашивает он. — На то, что я полюблю тебя? Предательская дрожь окутывает все ее тело. Да. В общем-то, если отбросить гордость и приверженность к сентиментальным романам с плохим концом — да, надеялась, что полюбит. Ей очень хотелось, чтобы он ее полюбил. Но во взгляде Риндо — ничего, кроме унизительного сочувствия и ярости. Ничего, что могло бы спасти Айри. По-хорошему, ей поможет только взрыв дофаминовой бомбы. Плохо, что на входе в здание стоят металлоискатели — никакой бомбы не пронести. Ее губы подрагивают, горло стягивает удавкой — на сей раз от слез. В воздухе одуряюще пахнет цветочно-сладким. Она молча принимает удар, когда Риндо стаскивает ее с кресла — и целует. Злобно, до раскровавленных губ — вгрызается, будто с ненавистью. И он, наверное, ее ненавидит. За то, что ему приходится делать. За то, что ему приходится. Он ведь не терпит ограничителей и подавления — даже скорость не сбрасывает, когда видит отметку в сорок. И Айри себя ненавидит. За то, что отвечает. За то, что ей больно от того, как он целует, и хорошо, потому что это вообще случается. Цветы внутри замирают, притихнув. Не тычутся во внутренности листьями, не разлетаются лепестками в легких. Кашель отступает, ломота в мышцах проходит, когда Риндо отстраняется — от накатившего облегчения устоять на ногах сложно. Она упала бы, если бы он не держал — до синяков на предплечьях, без капли нежности, более того — специально так, но Айри на это не обращает никакого внимания — она делает вздох и улыбается. Дышать легче. На секунду — потому что Риндо цедит сквозь зубы: — Это ведь продлит тебе жизнь? Раздевайся. И воздух толчком выходит из легких под его обжигающим взглядом. Цветы внутри волнуются, перешептываясь, шуршат листьями, стыдливо и испуганно закрывают крохотные бутоны-колокольчики. И Айри раздевается. Дрожащими руками берется за низ свитера, тянет наверх — сразу же становится холодно; а еще — тошно. Потому что Риндо все еще к ней ни черта не чувствует.***
Днем Айри исправно снимает ксерокопии с отчетов и одежду с себя, ночью смотрит в потолок и кусает губы от отчаяния, потому что в ее голове заезженной пластинкой крутится только один вопрос, который она никогда не задаст Риндо — почему ты меня не любишь? Зато умирает она в любое время суток. Медленно, — процесс разрастания цветов тормозит то, что Риндо ее трахает — по-другому она назвать это не может: всегда грубо, быстро, не раздевая ее полностью, нагибая над столом в кабинете или в машине — после работы. Этих скупых касаний и поцелуев-укусов хватает, чтобы замедлить течение болезни, но не остановить ее полностью. Это означает: Айри все равно умрет, просто позже. Просто Риндо решил смилостивиться и позволить ей пожить еще месяц-другой. Может, Айри и до весны дотянет, если тонкие стебли не проткнут ее горло ночью; а может, завтра утром выйдет в окно — потому что это и ложиться в постель с тем, кто тебя не любит — практически одинаково. Она принципиально не смотрит, сколько цветов из себя выплевывает по утрам. Включает воду на полную мощность и расставляет по всем углам ароматические свечи, чтобы приглушить аромат колокольчиков. Давится мандаринами, чтобы перебить сладко-соленый вкус на языке. И все равно — умирает, умирает, умирает от любви. Ее нездоровую худобу и изможденный вид замечают и другие — коллеги перешептываются в коридорах, не осмеливаясь спросить прямо, отводят глаза, когда Айри проходит мимо них — она в одночасье становится прокаженной и отвергнутой, потому что рано или поздно заметят Коко или Какуче; кто-то из них придет к ней, чтобы сыграть роль палача. Но первым к ней приходит Ран. Точно подгадывает момент — Риндо уезжает по делам, обещая вернуться через часа два, оставляет Айри в своем кабинете одну доделывать отчеты. — Значит, ты все же не послушалась моего совета, — старший Хайтани ребячески улыбается ей, засовывая одну из рук в карман лиловых брюк. — Не согласилась на операцию. — Разве это был совет? — Айри старается не показывать, насколько испугана, храбрясь из последних сил. — Поверь, — он издает негромкий смешок. — Это был совет. Но какая теперь разница, правда? Ведь ты решила поступить по-своему. Айри нервно дергает ногой, чувствуя подвох. Ран делает к ней шаг, продолжая улыбаться. — И Риндо в это втянула. Сколько вы трахаетесь? Она молчит, напряженно глядя на него. — Тебе это помогает, верно? Не так часто блевать цветами? Ран уже совсем близко — прямо у стола, кончики его пальцев упираются в столешницу. Яд в словах резко контрастирует с широкой, сочувствующей улыбкой — все еще надеясь, что он просто пришел выместить на ней злость, Айри шепчет: — Почему это так важно для вас? Какое вам дело, умираю я или нет, спим мы с вашим братом или… Она осекается не по своей воле — чужая рука хватает ее за горло, пальцы сжимаются; твердый металл колец царапает нежную кожу. Ран чувствует, как бешено пульсирует венка на ее шее, как судорожно она пытается сделать вздох — надави он сильнее, и все закончится прямо здесь. Он достаточно зол, чтобы прикончить ее прямо здесь — он даже хочет этого. — В наших с Риндо медкартах, — Ран смотрит в ее вытаращенные испуганные глаза с отвращением, усиливая нажим — так, чтобы она забарахталась, — есть пометка «h». Это значит, что мы оба — чисто теоретически, — можем заболеть ханахаки. И я не хочу, чтобы стресс, который мой брат испытает после твоей смерти — а так и будет, ведь ты, как-никак, спишь с ним и скоро сдохнешь, — стал спусковым крючком для паразитов, которые сейчас дремлют. Он отпускает ее так же резко, как и схватил до этого — молча взирает на то, как Айри кашляет, осторожно ощупывая горло. — Надо было последовать моему совету, — качает головой укоризненно. — Меньше бы мороки было.***
В клинике, куда ее привозят, везде царит ослепительно белый свет. Айри очень холодно и страшно, когда ее ведут по коридору — практически тащат за собой двое из тех, кто всегда сопровождает Рана, потому что ноги подгибаются. Она не пытается кричать или просить — знает, что бесполезно умолять старшего Хайтани о милосердии. У нее не берут анализы. Врач не отвечает на ее расспросы, когда охрана силой усаживает ее в кресло и фиксирует руку так, чтобы в вену вошла игла. Содержимое шприца — бесцветное, как и лицо Рана напротив, — медленно вливается в ее кровь, разбавленную цветочным соком. В операционной холодно светят лампы, отдают металлическим блеском скальпели. Сознание Айри фиксирует все отрывками — вот ее укладывают на стол, свет бьет в глаза, на мгновение она видит сосредоточенное лицо медсестры, которое тут же исчезает. Своего тела она не чувствует. Жутко хочется спать — веки тяжелые, налитые свинцом; даже думать о чем-то сложно, только сердце учащенно бьется, словно в агонии, — и Айри все же думает: Риндо. Он обещал вернуться через два часа. Но возвращаться будет не к кому. Она закрывает глаза, уступая действию лекарств. Как ей кажется, всего на минуточку — когда открывает их, слышит монотонный писк приборов и ощущает тягучую, ноющую боль в грудной клетке — как от пореза, только в стократ сильнее. Айри моргает, пытаясь понять: где она и что с ней? — Операция прошла успешно, — говорит медсестра, склоняясь над ней, чтобы поправить подушку. — С пробуждением!
Примечания:
опять Ран дынюзер...
